Ткань бытия

      Сидели с Генрихом у пруда, на склоне, покрытом выгоревшей травой, прямо на земле. Генрих обнял колени руками и смотрел на воду, время от времени бездумно срывая травинки. Светлые, слегка пушистые после мытья волосы его были зачёсаны назад, но от ветерка чуть заметно ерошились.       — …И вот, вообрази, он выпил сразу пять таблеток, — весело делился он. — Что-то из Чехова, ей-богу. А, нет, не Чехов, что-то подобное я в «Медицинском работнике» читал. Так вот. Говорит, чтоб быстрее помогло, а то пару дней пил по две — эффекта нет. Ну, тошнота, конечно, рвота. А виноват я.       — Только лекарство зря перевёл, — фыркнул Женя, думая о том, до чего же аккуратные у него пальцы, до чего изящно запястье, выглядывающее из манжета рубашки, до чего светлы и ясны глаза, до чего весь он мил и хорош, особенно теперь, оживлённый, увлечённый рассказом и не замечающий, что им откровенно любуются.       До сих пор удивительным было, как не влюбляются в него поголовно все, кто только увидит его. Впрочем, кто их знает, может и влюбляются. Прямо здесь, на траве, хотелось повалить его и целовать до невозможности прекрасное лицо, щёки, по привычке чуть тронутые пудрой, тонкие, удивительно чувствительные губы, гладить мягкие светлые волосы, пропуская их сквозь пальцы и наслаждаясь их шёлковой нежностью. Женя только щурил глаза и слушал его, даже не слова — голос, журчащий и плавный, торопливый и негромкий, приятнейший из всех голосов, что доводилось слышать. Голос этот тёк и очаровывал, и слышалась в нём лукавая усмешка, беззаботная лёгкость и вечная какая-то ненавязчивая мудрость. От этого голоса хотелось забыть обо всём, дать себя околдовать и убаюкать, лечь к Генриху на колени, так, как делал это всегда, и слушать сквозь дремоту этот единственный голос, одним звуком своим сообщающий, что всё в порядке.       Жизнь на бульваре кипела. Кричали дети, звенели трамваи, журчало многоголосье прохожих и птиц. И снова, как часто это бывало с Женей, вспоминалось то время, когда ходил здесь, его не зная, и всё было ровно таким же, но никого не любил и не желал, и никому не хотел принадлежать целиком и навечно, никогда даже и в голову не приходило, что когда-то захочется, что вообще умеет — так. И жизнь та была мила и приятна, но, может, оттого и тосковал так временами, и что-то похожее на бесприютность так ныло в груди? Может, и хотел, сам того не зная?.. Проходил мимо и сквозь других, даже рядом с кем-то будучи в глубине души один, и не зная, что более всего другого хочет наконец-то остаться насовсем? Только вот с кем?       Теперь же ничего не было слаще того, чтобы знать, что целиком и полностью Генрихов, так же, как Генрих — его. И никуда это не денется, и Генрих не отпустит и не уйдёт.       Точёные плечи, прикрытые накинутым пиджаком, так и манили схватить, заключить в объятья и сжать. Прижаться всем телом, почувствовать под собой его — худенького, сильного, как пантера, тёплого и родного.       — …А она говорит, во всей Москве таких хирургов только два — я и Соловьёв, но я «более обходительный», — продолжал без умолку болтать Генрих.       — Это уж точно. Равного тебе вряд ли найдёшь. По-моему, пациенты от одного взгляда на тебя должны бы выздоравливать, — заметил Женя.       — Да? — Генрих поднял рассеянный и счастливый взор. — Я что, настолько уж хорош?       — Не то слово.       — Вы мне льстите, господин штабс-капитан, — тихо и довольно сказал Генрих, не отводя взгляда, в котором вмиг появились новые, озорные нотки. — Я не более хорош, чем вы сами.       — Но по части обходительности вы явно дадите мне фору, — Женя опустил глаза и улыбнулся краем губ Генриховой руке, что в машинальном порыве потянулась было к его колену. — Куда простому офицеру до утончённого герра Шмидта.       Дышать было легко. Летний вечер, тёплый ветерок с пруда, запах лип и звон трамваев пьянили. Генриха хотелось немедленно и прямо здесь. Впрочем, нет. Достаточно было бы даже просто положить ему голову на плечо, но и этого было слишком много. Женя вздохнул.       — Вы изящнейший из всех изящных офицеров, Евгений Петрович, — вполголоса сообщил Генрих и всё же добрался ладонью до колена, наплевав на гуляющих.       Не в силах ничего с собой поделать, Женя глухо и тихонько, еле слышно застонал. Неведомая сила, что горячим, щекотным и мягким клубком свернулась в груди, толкнула навстречу к Генриху, и, чтобы не искушать себя, Женя завалился на спину прямо на траву.       — Вы были очень красивым мальчиком, — сказал Генрих. — Я видел карточки, они прекрасны, но, уверен, не передают и сотой доли вашего очарования. А потом вы стали красивым юношей… Почему-то мне кажется, что задумчивым и чуть диким, как зверь. Но и весёлым, и добрым, и ласковым… Представляю, что было бы, познакомься я с вами тогда…       — А что было бы? — хмыкнул Женя, подкладывая руки под голову. — Ничего бы не было. Я тогда был ещё не готов к подобному. И смею вас заверить, вы встретились мне именно тогда, когда было нужно нам обоим. И когда я оказался способен всё это принять. А что, по вашему, я тогда был привлекательнее?       — Бог мой, что вы такое говорите, — ласково сказал Генрих, коснувшись волос. — Вы прекрасны всегда. И сейчас особенно. А вот я был бы намного счастливее в свои тридцать.       — Кто знает, быть может, вы бы не ценили меня так, как теперь, если бы не пережили те годы без меня.       — Мне хочется отрицать это, но, возможно, вы и правы, — задумчиво произнёс Генрих, не переставая плавно поглаживать по голове и уже не думая о посторонних взглядах.       Тянуло иногда, тянуло прочь от Генриха. На службу, на опасные задания, а то и просто на вечереющую дождливую улицу — бродить, смотреть на свет в чужих окнах, кутаться в сырую шинель. Затем лишь тянуло, чтобы острее и ярче почувствовать, что его. Его рыцарь и воин, офицер без армии, но присягнувший на верность лично ему, а нынче ищейка и ангел в одном лице. Что его, и любим им в том числе и тогда, когда одиноко слоняется по тёмным улицам, когда часами сидит в засаде на холоде или лезет по службе в очередную помойку. Что ждут, что есть и у самого за душой такое горящее тёплым светом окно, и есть к кому, вернувшись хоть из дантова ада, положить голову на колени. Понимал ли это Генрих? Волновался, беспокоился и сердился, но, кажется, понимал.       — Ты единственный, от кого мне ни разу не хотелось сбежать, — сказал Женя.       — Вот как! А от других, значит… Хотя постой, кажется, я порой испытывал то же, и понимаю, о чём ты. А что, от Ольги тебе тоже хотелось сбежать?       — Бывало, — вздохнул Женя.       — Для меня очень ценно, что со мной ты этого не чувствуешь, — помолчав, неожиданно печально и серьёзно сказал Генрих.       Он вдруг подался навстречу и уронил голову Жене на плечо, ровно так, как всё это время хотелось сделать самому.       — Мороженого хочешь? — спросил он, не поднимая головы.       Не сказать, чтобы особенно хотелось, но по голосу Генриха было слышно, что сам-то он мороженого хочет. Да и прозвучало оно как-то… Лето. Пруд. Вечер. Трамвайный звон. Плеск вёсел. Пёстрые платья. Воробьи в пыли возятся, чирикают. Заходящее солнце отражается в окнах. Травой пахнет. Тяжёлая белобрысая голова Генриха на плече. Мороженое. И ещё то, как гулял здесь когда-то давно, с мамой, и всё тогда было совсем другое. И всё-таки — то же.       — Хочу.       Просияв, Генрих поднялся и отошёл на дорогу, к тележке, на ходу вытаскивая из кармана портмоне. Отстояв очередь, он долго о чём-то спорил с мороженщиком, присматривался, что-то выбирал и наконец вернулся, неся в руках мороженое, — розовое и зелёное, — и последнее протянул Жене.       — Спасибо, — сказал Женя, принимая вафельный кругляшок. — Постой-ка… «Женя»… Ты что, специально выбирал?       — Пришлось уговорить, чтоб разрешили выбрать.       — Ну ты даёшь, — засмеялся Женя. — Так… А у тебя что? Неужто «Генрих»?       Генрих поспешно отодвинулся и отвернулся, закрывая собою мороженое.       — А ну покажи!       Под натиском Генрих со смехом опрокинулся на траву, держа мороженое на вытянутой руке и не давая рассмотреть. Уже не стесняясь посторонних, которые наверняка глазели, Женя навалился сверху, перехватил его руку и, извернувшись, сумел разобрать буквы.       — «Таня».       Скользнул взглядом по его лицу, по смешливо сощуренным светлым глазам, на секунду задержался на тонких губах. Ужасно хотелось их поцеловать, но нельзя. И оттого только сильнее, что нельзя. Как и всю жизнь. Даже радовался этому иногда, потому как и волнительнее, и слаще, и ценнее, и всегда как в первый раз.       — Ну, «Таня», — с делано безразличным, но смущённым видом усмехнулся Генрих. — Пусти, капает.       Женя с неохотой выпустил его и поднялся, сел рядом.       — А что, тебе бы пошло.       — Тоже мне, Онегин, — фыркнул Генрих, на секунду оторвавшись от мороженого.       Некоторое время сидели в молчании. У Генриха всё-таки побежала к манжете розовая капля, и Женя чуть было машинально не метнулся её облизать, но Генрих успел раньше. Не отнимая руки от лица, он стрельнул глазами на Женю и во взгляде отразилась лукавая улыбка.       — У меня на вас сегодня большие планы, — тихо произнёс он. — Вы на меня так смотрите, будто и у вас тоже.       — Вы правы, — сказал Женя, не отводя взгляда.       — В таком случае доедайте скорее, и пойдём.       — Знаете, в последнее время мне совершенно не хочется никуда торопиться, — вздохнул Женя и лёг на спину.       Звенела «Аннушка». Шумели голоса и смех прохожих, плескали вёсла. Тёплый ветер трепал над головой пронизанные солнцем кроны лип, совсем такие же, как и десять, и двадцать лет назад.