Ткань бытия

      Женя лежал в ворохе из одеяла и подушек, то скидывая его с себя, то, наоборот, закутываясь плотнее. Дрожал. Сердце от каждого его движения сжималось.       — Хочешь пить? — спрашивал Генрих, держа в руках его горячую сухую ладонь.       Женя только стонал, не поднимая головы, но явно — отрицательно.       — А чего хочешь?       Тот же недовольный стон. Лекарство ему было дадено, но пока ещё не успело подействовать. Хотелось верить, что просто пока не успело. Генрих поминутно прикладывался губами к его раскалённому лбу — изменений не ощущалось. Температура, когда мерили в последний раз, была под сорок. Генрих неустанно напоминал себе, что он врач, что всё, что мог, он сделал и пока всё находится под его контролем, и всё равно казалось, что сделано не всё, и улучшения не наступает именно из-за его, Генриха, недостаточных усилий. Ясно, что станет лучше, но когда, и сколько до этого момента ещё предстоит страдать Женьке, а вместе с ним и ему самому? Впрочем, Женя хотя бы перестал бессвязно что-то бормотать и метаться, сознание вроде бы прояснилось — уже хорошо.       — Болит что-нибудь? — спросил Генрих.       — Всё, — слабо прошептал Женя, комкая одеяло.       — Сейчас пройдёт, потерпи, маленький, — Генрих ласково гладил его по голове. — Вот что. Попить тебе всё-таки надо. Хотя бы немножко. А потом опять ляжешь.       Женя снова что-то недовольно простонал, но Генрих уже не слушал. Принеся с кухни воды с лимоном, усадил мягкого, горячего и то и дело заваливающегося на бок Женю и осторожно напоил. Женька, кажется, даже слабо соображал, что его поят и, как только Генрих отпустил, упал обратно и глубже зарылся в одеяло, по привычке свернувшись в клубок.       — Хочешь ещё чего-нибудь?       — Говори, — слабо простонал Женя, не открывая глаз. — Я хочу слышать твой голос.       — Что же мне говорить? — слегка растерялся Генрих.       В голове от переживаний было, как назло, пусто.       — Расскажи что-нибудь.       Генрих задумчиво провёл по одеялу, чувствуя под ним любимое тело, усмехнулся. Женя по-прежнему мелко трясся, но нахлынувшая нежность на мгновение перевесила всё волнение за него.       — Ну хорошо. Я расскажу тебе сказку. А ты пока подержи-ка градусник… Вот так.       Женя одобрительно проговорил что-то неразборчивое.       — Да, сказку, — вздохнул Генрих, продолжая ласково поглаживать по одеялу и на ходу соображая. — Про волшебного зверя. Жил был невиданный зверь: грива огненная, глаза изумрудные, тело синее, как ночное небо, и по ночам на нём иногда действительно горели звёзды. Грозный был зверь, и все его боялись. Жил он один в самой чаще леса, никого к себе не подпускал, только рычал. Впрочем, сам он нападал редко, и целыми днями бродил своими потаёнными тропами, лишь изредка выбираясь ближе к людям. И вот однажды…       Женя тихонько зашевелился под одеялом, укладываясь удобнее. Генрих запоздало отметил, что он больше не дрожит.       — Хочешь ещё попить?       — Нет, — недовольно пробормотал Женя. — Ты не переставай.       — Если захочешь — говори. Так вот. Однажды, в один прекрасный, а может быть и не очень прекрасный, — это с какой стороны посмотреть, — день захотелось этому зверю вновь сойти со своей потаённой тропы и выбраться поближе к краю леса, туда, где пролегала уже обычная, человеческая дорога. По самой дороге он, конечно, не пошёл, а пробирался, скрываясь за деревьями: больно уж не любил он быть замеченным людьми, и сам не знал, отчего так. Так вот, пробирался он за деревьями, но сам видел и слышал всё, что происходило вокруг. И вот увидел он, что на дороге разбойники напали на путника…       — Почему у него синее тело? — спросил вдруг Женя.       — У кого?       — У зверя.       — Это же волшебный зверь, — засмеялся Генрих. — А волшебные звери могут быть самых разных цветов. Он, конечно, был немного похож на льва, но это был не лев. На чём я остановился? Ах да. Разбойники напали на путника, который в одиночку возвращался через лес в город из соседней деревни. А шёл он оттуда потому, что был он врачом, и довольно неплохим, и, если кто-то заболевал, то его иногда могли пригласить к больному даже в другой город. И вот он как раз возвращался от пациента, да попался разбойникам, которые промышляли на этой дороге. Увидел это зверь и сам не помнил, как выскочил из-за деревьев и зарычал грозно, и загородил путника собою. Хвостом махнул — троих разбойников положил, лапой махнул — ещё пятерых. Те, конечно, перепугались, но всё-таки пытались стрелять в него из ружей, да только этого зверя ружейные пули не брали, потому как он был волшебным, и брала его только особая, заговорённая пуля. Тут совсем испугались разбойники, разбежались, а зверь подхватил путника себе на спину, потому что тот был изранен и сам идти, конечно, не мог, подхватил — и быстрее ветра полетел, понёс его к себе в чащу. И там, у себя в логове, — довольно уютном, кстати, — несколько дней зализывал ему раны языком, хоть прежде и не подпускал к себе никого, и представить себе не мог, что будет кому-то зализывать раны языком, а тем более — человеку. А надо сказать, что путник этот был не только врач, но ещё и принц…       Женя, не открывая глаз, ехидно засмеялся, но ничего не сказал.       — Да, принц. Но принц необычный. Ещё в ранней юности понял он, что не хочет царствовать, и богатства и придворные порядки его совсем не привлекают, и что гораздо больше ему нравится вольная жизнь, а более всего нравится лечить людей. Словом, он сбежал в другое королевство, инкогнито выучился на врача да так и стал жить… И хоть лет ему было уже довольно много, так он и остался принцем, а королём не стал. И никто не знал, что он принц, да и сам он об этом давно забыл. Никто не знал, а зверь знал, потому что он был волшебный. Хотя узнал он это тоже не сразу, только в логове пригляделся и понял. Впрочем, на его поведение это никак не повлияло, и сам принц не знал, что он понял. Звали его, кстати…       — Генрих, — слабо проговорил Женя. — Дай попить.       Генрих радостно захлопотал вокруг него, усаживая и придерживая стакан. Женя медленно пил мелкими глотками, не открывая глаз, но показалось, что рука его стала чуть менее горячей.       — Да, его действительно звали Генрих. Прошло несколько дней, и он стал чувствовать себя намного лучше. Тогда, ни слова не говоря, зверь снова посадил его к себе на спину и отнёс почти что к самому городу, где жил Генрих. Отнёс, махнул на прощание хвостом и исчез, а Генрих вернулся к себе домой. И пошла жизнь по-прежнему, да только не совсем. Стал Генрих тосковать по чудесному зверю. И чем дальше, тем сильнее. По глазам, что горят как изумруды, по гриве огненной, по тем звёздам, что по ночам на теле видны были ярче небесных, а больше всего — по теплу его, когда ложился рядом и грел, чтобы Генрих не замёрз. Наконец, не выдержал Генрих, пошёл его искать. Обошёл весь лес, но не то что не нашёл, а даже и дороги в ту заповедную чащу не мог вспомнить… Вернулся ни с чем. Несколько раз так ходил, и всё впустую. Много ли, мало времени прошло, а забыть зверя не получалось, хоть и привык Генрих к мысли, что не увидит его больше… Ты поспать не хочешь?       — Нет, — сонно откликнулся Женя и сам вяло нашёл рукой Генрихову ладонь. — Ты продолжай.       — Ну хорошо. И вот как-то пронёсся по той округе, где жил Генрих, слух, что объявилось в тех краях чудище: грива что геенна огненная, глаза дьявольским огнём горят, само лютое, кого ни увидит — на части разрывает, скот режет, людей до смерти пугает, словом — безобразничает. Зверь Апокалипсиса, не иначе. И бродит он будто бы вокруг того города, где жил Генрих. И объявило правительство города, что всякому, кто это чудовище убьёт, отвалят и золота, и почестей… Ну, в общем понятно. А всем желающим сразиться со зверем предлагалось сперва явиться в замок к одной знатной даме, в чьи владения входила эта местность и город — за благословением и наставлениями. Услышав такое, Генрих, конечно, сразу стал искать зверя с новой силой, чтобы предупредить, но так и не мог найти. А однажды, совсем поздно ночью, он как-то снова шёл через тот же лес, по той же дороге: его опять звали к больному, и он допоздна задержался в чужом селе. И услышал он, как кто-то вздыхает горько-горько, а за кустами будто мерцает что-то. Сердце у Генриха забилось, и почувствовал он, что это именно то, что он так долго искал. Бросился в чащу, и нашёл зверя лежащим на земле, под дубом, в луже мерцающей голубоватым светом крови. Уж на что Генрих был человеческим врачом, но, конечно, понял, что зверь ранен.       Генрих осторожно скосил глаза на Женю — не напрасно ли затронул эту тему, но Женя лежал безмятежно и не подавал признаков беспокойства.       — Недолго думая, подхватил его Генрих — зверь хоть и был велик и грозен, оказался не слишком тяжёл, как не может быть тяжело звёздное небо или пламя костра, — и понёс скорее к себе. Того, что кто-то увидит их, он не боялся: грива зверя от раны померкла и перестала гореть, глаза закрылись, а звёзд и на небе было много…       Показалось, что Женя уснул, больно уж тихо и ровно дышал. Боясь разбудить его, Генрих замолчал, но Женя тут же сонно заворочался.       — А дальше?       — А дальше он донёс его до своего дома и стал лечить. Лечил-лечил, все свои знания использовал, все силы, перештудировал все книги, что у него были… Ничего не помогало. Хуже не становилось, но зверь-то по-прежнему был без сознания и в себя приходить не желал. Казалось, он спит крепким сном. И вот однажды Генрих, совсем уже отчаявшись, сидел рядом с ним, смотрел на него, и так ему захотелось его поцеловать…       — Куда?       — Куда… Ну, как это сказать… В морду…       Женя сонно фыркнул.       — И только Генрих поцеловал его, как случилось чудо. Будто бы на миг всё заволокло туманом, и вместо зверя, что свернулся клубком у Генриха на постели, оказался прекрасный молодой муж в воинском одеянии. Вздохнув глубже, он открыл зелёные, как изумруд, глаза и увидел перед собой Генриха. И узнал его, и рассказал ему всё то, что и сам только теперь вспомнил… Оказалось, что много, много лет назад, когда, может быть, ещё и Генриха не было на свете, жил недалеко отсюда рыцарь, и звали его…       — Святой Христофор, — фыркнул Женя.       — Нет. Звали его Ойген, потому как земли то были немецкие. И был он тоже необычным. Не хотелось ему служить прекрасным дамам, как тогда было заведено, да и никому не хотелось служить, и влюбляться он, как он считал, не умел и не хотел. Нравилось ему путешествовать да подвиги совершать, помогать слабым, беззащитным и несправедливо обиженным, но не во имя прекрасной дамы, а просто так, от чистого сердца. А одна знатная дама положила на него глаз. Не влюбилась, нет, но захотелось ей, чтобы он сам в неё влюбился и служил ей преданно и верно. И вот как-то зазвала она его к себе в замок, подпоила слегка и стала ему внушать, что влюблён без памяти и только ей служить желает. А он слушал и не слишком-то даже понимал, чего от него хотят. А уж потом, когда она прямо предложила ей служить — отказался. Галантно, он ведь был джентльмен, но отказался. Рассердилась она страшно.       — Это был мужчина, — сонно пробормотал Женя.       — Женя, это сказка! Конечно, это легко мог быть и мужчина, но в таком случае он не мог бы требовать, чтоб ему служили как прекрасной даме, так уж в тех краях не было принято. Дело не в этом. Так вот. А дама эта была колдуньей. Она, конечно, могла Ойгена приворожить или напоить каким-нибудь зельем, но ей хотелось, чтобы он сам, добровольно влюбился. Рассердилась она, да и превратила его в зверя невиданного, предварительно заманив в подвал каменный и без окон, такой, чтоб не сбежал — а стены тогда в замках делали на совесть. Заколдовала и дверь за ним заперла на восемь железных засовов. Хотела себе его хоть в зверином обличье оставить, заколдованным, в отместку, да и из честолюбия. Но зверь не будь дурак — проломил дверь вместе с засовами да убежал. Даже никого не съев, он ведь всё-таки был джентльмен. С тех пор он поселился в самой чаще леса, сторонился людей и потихоньку забывал, что когда-то был рыцарем. Время шло, многое менялось, не менялся лишь он сам. Да и дама, казалось, только молодела с годами, она ведь была колдунья, и годы ей были нипочём. А годы шли, и в город, что был там, неподалёку, прибыл беглый принц из соседнего королевства, и зажил себе, и лечил всех, кто просил его об этом. И тут начинается самое интересное… После того, как Ойген его спас, он ведь тоже не мог Генриха забыть. В город заходить он не решался, и когда изредка видел его в лесу, подойти поближе отчего-то тоже не смел, но зато стал приходить к окраине города и бродить там, думая о чём-то своём, зверином. А кто-то увидел его случайно, да и рассказал невзначай той даме, в чьи владения входил город, а это ведь и была та самая колдунья. И решила она зверя извести, потому как была злопамятна, и самолюбие её было задето изрядно. Да и вообще. Стала она приглашать к себе в замок желающих добыть зверя, давала каждому по заговорённой пуле и рассказывала, как и где лучше его подстеречь. И вот один из желающих, — кстати, тот самый разбойник, что когда-то напал на Генриха и имел со зверем свои личные счёты, — выследил его и подстрелил, но зверю удалось уйти от него в лес. Там-то его и нашёл Генрих…       — А дальше? — тихо спросил Женя.       — А дальше Ойген выздоровел, и они с Генрихом навсегда уехали из того города и из того королевства… И поселились рядом с тёплым морем в маленьком и вольном южном городке, где не умолкают серенады и льётся вино, и солнце падает в море, и блестят звёзды, и царит бесконечный карнавал, и так хорошо вечером сидеть на балконе, увитом виноградом, и целоваться… И Генрих вполне полноправно считал, что это и есть его настоящее, пусть и маленькое королевство. А Ойген снова стал рыцарем, но теперь ему уже было, во имя кого совершать подвиги, и он был этим весьма доволен… И ещё был у него секрет: время от времени, особенно если доводилось кому-то обидеть Генриха, снова обращался он в зверя, и тогда худо приходилось обидчикам. Но расколдовать его обратно мог только Генрих, своими секретными способами, хоть Генриху нравилось и звериное обличье тоже. А ещё у Ойгена за спиной были крылья. Но о них не знал даже он сам, а знал о них и видел их только Генрих…       Генрих глянул на Женю и увидел, что тот спит, зарывшись носом в край одеяла. Теперь на затянувшееся молчание он никак не отреагировал, и только тихо и спокойно дышал. Осторожно забравшись рукой под одеяло, Генрих вынул градусник. Температура спала.