Ткань бытия

      Спустя часа полтора после начала дежурства, как раз когда огонь начал усиливаться, телефон замолчал. Связи не было. Очевидно, повредили провод. Между тем перестрелка нарастала, и хоть четвёртая временно замолчала, другие работали исправно, и в цейссовскую трубу было хорошо видно далёкие дымные облачка шрапнелей.       Прилетало и на русские позиции, методично раздавались свист и грохот, но всё вдалеке от НП. Виднелись наступающие неприятельские цепи. Если им удастся продвинуться, наблюдательный пункт окажется отрезан, и потому скорее нужно было либо восстанавливать связь, либо вовсе оставлять этот НП и перемещаться ближе к своим. О том, что происходит за спиной, можно было только догадываться. Красильникову, кажется, было на всё плевать, как обычно. С невозмутимым видом он медленно и обстоятельно закурил, взглянул на часы, засучив рукав, и только затем поднял неприлично спокойный для подобной ситуации взгляд.       — Предлагаю послать обоих, — сказал он. — В сложившейся ситуации это надёжнее.       Рациональное зерно в его словах присутствовало.       — Блестящая идея — оставить нас вообще без какой бы то ни было связи, — поморщился Смирнов. — Но всё же соглашусь с вами. Местность хорошо простреливается, не дойдёт один — так второй дойдёт.       Вестовые, разумеется, не посмели возражать и по возможности скрытно отбыли. Оставалось надеяться, что не выдали этим НП, но выбирать было не из чего. Потянулись томительные минуты. Теперь, в вынужденном бездействии, особенно странным и глупым казалось нахождение с Красильниковым наедине, да ещё на расстоянии пары шагов. Прежде, когда доводилось дежурить вместе, это как-то скрадывалось, теперь же отчего-то било по нервам. Красильников молчал, только тихо напевал себе под нос и огрызком карандаша записывал что-то в маленькой записной книжечке, изредка отрываясь и поглядывая в трубу. Но даже это сегодня раздражало. Думалось в неуместную сторону. Оттого, что ли, что видел сегодня в штабе, как, провожая его на НП, Алексеев откровенно жался к нему на глазах у всех, и лбом в плечо уткнулся, и только что не облизал. Вообще их проявления всегда были откровенны и бесстыдны, но после прошлогодней безответственной авантюры, которую в батарее отчего-то считали геройством и за которую выхлопотали для обоих «клюкву», эти двое совсем разошлись. При этом на чём-то неопровержимом и однозначном поймать их так ни разу и не удалось, как ни пытался. Это-то и жгло больше всего, и дразнило, и злило.       Да ещё и вестовые не возвращались, как и связь. Смирнов каждые пару минут хватался за трубку в надежде, но тщетно. Блестящая идея Красильникова своим тупым бенгальским блеском раздражала с каждой минутой всё больше. Взрывы становились всё громче, и к ним добавились ружейные выстрелы. Один раз грохнуло совсем рядом с НП, так, что заложило уши и со стен окопа посыпалась земля. В этот момент нервы наконец сдали.       — Ну что, как вам дежурится? — поинтересовался Смирнов у Красильникова, что всё так же сидел в углу и что-то писал, будто не слышал разрыва. — Без телефонной связи и без вестовых. Можно сидеть, писать свои записки и ничего не делать. Только вот время и место выбрали не самое удачное.       Красильников поднял удивлённый взгляд, простой и бесхитростный, как пять копеек.       — Может, по-вашему, и провод я перекусил?       — Вполне возможно. Что это вы всё время пишете?       — Ничего, — Красильников отчего-то занервничал и захлопнул книжку, спрятал в карман кителя. — Ну, допустим, стихи. Вам какое дело?       — Ай как грубо.       В прозрачных водянистых глазах загорелись недобрые искры, но Красильников промолчал.       — Я, кстати, уже давно хотел поговорить с вами на этот счёт. И не только на этот.       Красильников насмешливо поднял бровь, продолжая сидеть. Он даже не соизволил поднять головы, смотрел исподлобья, и, несмотря на ироничную полуулыбку в уголках губ, зрачки были сердито сужены до размера булавочной головки. Казалось — так и бросится. Но тут ещё кто кого.       — Что вы хотели мне сказать? — он наконец переменил позу, вальяжно откинулся к стене окопа и прищурился.       — Я хочу говорить с вами и знать, что вы сделаете выводы и это останется между нами. Смешно сказать, но я рассчитываю на вашу порядочность.       — Отчего смешно? — в голосе послышались угрожающие раскаты, хотя взгляд оставался насмешливым. — Вы намекаете на какие-то непорядочные поступки с моей стороны? Какие именно?       — Ах, бросьте морочить мне голову! — Смирнов, не таясь, вскочил в полный рост, но Красильников не шевельнулся. — Я могу говорить с вами серьёзно и знать, что вы никому не перескажете наш разговор? Это вас тоже касается.       — Допустим, — несколько настороженно ответил Красильников, забыв про иронию. — Только не в подобном тоне. А я, как вы, наверное, знаете, сплетничать не склонен.       Волнение внезапно покинуло, будто только теперь всё делал наконец правильно, настолько правильно, что и волноваться было глупо. Всё остальное неважно. Смирнов опустился в углу напротив и внимательно, пристально посмотрел Красильникову в глаза, и собственный взгляд ощутился как бешеный и холодный.       — Я хочу поговорить о вас и о штабс-капитане Алексееве, — жёстко и быстро заговорил Смирнов, и с каждым словом говорить становилось всё легче. — Признаться, это давно меня беспокоит. Вы всегда вели себя вызывающе, но в последнее время это переходит всякие границы. И какой пример вы подаёте нижним чинам, которые на вас смотрят! Где авторитет, достоинство, где честь мундира, в конце концов? Вы позорите батарею. И офицерство в целом.       Красильников смотрел удивлённо. Либо действительно не понимал, о чём речь, либо умело играл.       — О чём вы? — спросил он даже без злости.       — Не о пьянстве вашем. И не о грубости. Хотя и об этом стоило бы поговорить. Я о ваших отношениях, которые вы даже не потрудились хоть немного скрыть от окружающих.       — О чём?!       Либо прекрасный артист, либо дурак, либо и то, и другое. Так искренне изобразить непонимание, да ещё без малейшего возмущения, будто действительно не догадывается даже, что имеется в виду. Или между ними и правда ничего нет? Быть не может. Такое ни с чем не спутаешь. Всю жизнь был нюх на подобное — чутьё, призванное, вероятно, помогать.       — О связи вашей, — ухмыльнулся Смирнов. — Любовной. Или какой там. Это ваше право. Мне она неинтересна. Но зачем её так откровенно демонстрировать? Это что, вас возбуждает?       Врал, ой врал… Зато Красильников наконец бросил играть в невинность, вполне натурально побелел и подался навстречу, но не напугал.       — Вы в своём уме? Вы что несёте? — начал он, как вдруг с ним произошла внезапная метаморфоза, лицо изменилось, и он как будто совершенно искренне прыснул со смеху. — Вы что, всё это время думали…       Он витиевато выругался и снова покатился. Отсмеявшись и утерев слёзы, он вытащил из кармана папиросы и закурил, откинулся к стене окопа, пытаясь отдышаться. Приступ смеха вышел у него весьма натурально. Вероятно, нервное.       — Ну вы даёте, — сказал он.       — От ваших папирос невозможно дышать, — хмыкнул Смирнов и прищурил глаза, улыбнулся почти игриво. — А что до того, что я думал… Так я ведь не один думал. Знаете, что про вас говорят?       Снова врал, и вообще, помимо пары-тройки приятелей и не обсуждал это ни с кем, но к чему Красильникову это знать? На сей раз, кажется подействовало.       — Кто и что именно говорит? — мигом растеряв неуместную весёлость, спросил Красильников и прищурился в ответ, на сей раз ещё более недобро.       — Разное болтают. И на то есть причины. А уж кто именно — этого я вам, конечно, не собираюсь называть.       Дальнейшее не предугадал, хоть и знал о вздорном и невоздержанном, пуще чем у Алексеева, норове. Просто обнаружил себя прижатым к стене окопа, а напротив — разъярённое лицо Красильникова.       — Кто? — слегка встряхнув, прорычал он, позабыв про НП и необходимость скрытности. — Конкретно. Кто и что говорил? Выкладывайте всё, раз уж начали, иначе я буду считать вас бессовестным лгуном, если не сказать хуже. За подобные слова отвечают. Не пойму только, зачем вы всё это затеяли.       Высвободиться удалось, хотя и с некоторым трудом, когда прошло удивление. Хотелось врезать ему, но не здесь и не теперь.       — Не смейте меня хватать, я не Алексеев. Мне это не понравится, — процедил Смирнов, отряхивая китель. — А зачем мне это… Как минимум затем, что меня волнует честь батареи. И я не хочу, чтобы нижние чины и другие офицеры смотрели на нас, как на…       — Знаете что, — вдруг спокойно и вновь насмешливо проговорил Красильников, на удивление быстро переходя от ярости к хладнокровию. — По-моему вы просто сами к нему неравнодушны.       Захотелось его пристрелить. В спящем состоянии это желание было всегда, но только теперь осознал его столь отчётливо. Ещё было желание немедленно всё отрицать, но его удержал.       — А даже если и так, что тогда? — с обезоруживающей и нахальной откровенностью заявил Смирнов. — Я веду себя прилично, в отличие от вас. Вы посмотрите, на кого вы похожи. Юнкера и то целомудреннее себя ведут, а ведь мальчишки, с них спрос меньше, чем с вас. Впрочем, вы очень мило играете в романтику. Не удивлюсь, если ваши из пальца высосанные вирши тоже посвящены ему. Простите, не читал, но почти уверен, что они высосаны из пальца.       — Что ж, поверю вам, — спокойно ответил Красильников, устало садясь обратно на своё место. — В этом процессе вы разбираетесь явно лучше меня. Высосаны так высосаны. Как и ваши бредовые фантазии. А к Алексееву подходить не смейте.       Это было равносильно признанию, и удовлетворение почти затмило всё остальное.       — Вот как. Не в вашей власти запрещать мне что-либо. А за то, что вы распускали сейчас руки, мы с вами ещё сочтёмся.       — Это вызов? И когда же? — Красильников приподнял бровь.       — После войны.       Красильников хотел было что-то ответить, но разорвалось совсем близко, так близко, что оглушило. Оба машинально бросились на дно окопа, забыв про брезгливость друг к другу, а когда звон в ушах улёгся, Красильников приподнялся и замер, прислушался. Только теперь вспомнилось и о выстрелах, и о взрывах, которых до этого будто не слышали, и о бое, и об испорченной связи, и о пропавших вестовых.       — Слышите? — тихо сказал Красильников и замер, подняв палец, но Смирнов ничего не слышал. — Похоже…       Он метнулся к цейссовской трубе, потом осторожно выглянул из окопа, скрытый редким кустарником, потом спокойно взглянул Смирнову в глаза.       — Прорвались сюда, пока мы тут…       Он длинно и устало выругался. Скривившись от досады, Смирнов осторожно выглянул из окопа. Вдалеке, но не то чтобы совсем далеко, продвигались серые фигурки. Глянул в другую сторону — та же картина. Похоже, заметили. Послышались винтовочные выстрелы. До оставленных коней было две минуты бегом: одну минуту по лугу и одну — по кромке рощи. Живая мишень, да и только, но выбора не было. Оставалось надеяться, что коней не задело снарядами.       — Бежим, — велел Смирнов и первый вылетел из окопа.       Было даже не страшно, что попадут. Накатила странная эйфория, то ли после разговора, то ли сама по себе. И свобода. Свобода из-за осознания, что к Алексееву он теперь подойдёт, непременно подойдёт.       Изредка бессмысленно отстреливаясь, бежали к роще. Везло, и пули свистели над головой, не попадая. Наблюдательный пункт был почти окружён, но путь к коновязи отрезать не успели. Оставалось немного. Теперь уже стало ясно, что бой кипит совсем рядом.       До рощи удалось проскочить, и вот уже кони были видны.       — Отвязывайте, я пока постараюсь задержать, — бросил Красильников и отстал.       На что он рассчитывал со своим наганом — неясно. Впрочем, с ним было спокойнее. Пока он, укрывшись за стволом дуба, наугад стрелял под свист ружейных пуль, Смирнов торопливо подтягивал подпруги. Чёрт же дёрнул отослать обоих вестовых… Отвязать успел только своего коня, когда со стороны Красильникова послышался полувскрик–полувздох, и сразу затем — шорох и звук падения тела.       Держа коня в поводу, бесполезно метнулся к нему. Красильников лежал навзничь, и на груди расплывалось кровавое пятно, но был он ещё жив. Охватила злость, почему-то в первую очередь — на него.       — И что мне теперь с вами делать? — вскричал в ярости, только что за плечи не встряхнул.       Выстрелы продолжали звучать, и поймать пулю и самому не хотелось. Красильников дёргался, пытаясь то ли приподняться, то ли что-то сказать, но только бессмысленно хрипел. Разумеется, его следовало оставить, но что-то удерживало, завораживало, тянуло к нему. Наконец Красильников открыл глаза, оказавшиеся удивительно спокойными для подобной ситуации. Повинуясь непонятному порыву, Смирнов ухватил его за плечи и приподнял.       — Бросьте, — с усилием и слабо, но твёрдо просипел Красильников. — Не надо.       Показалось, что он хочет сбросить с себя руки Смирнова. Держать его тоже особого желания не было, хотя и странно было, и прежде не приходилось подобного… И тяжесть его показалась какой-то иной, незнакомой, пугающей, так что почти оттолкнул его и хотел уже было подняться, но бессильный жест руки заставил остановиться. Голубые глаза смотрели непривычно холодно и зло, но видеть его беспомощным было, стыдно признаться, приятно.       — К Жене… Не смей, — совсем тихо проговорил Красильников.       Топот копыт отдавался в ушах. Как удалось проскочить — чёрт знает, будто в тумане каком был. Даже и не задело, хотя бой кипел нешуточный. Единственное, о чём думал — что теперь-то, если удастся вырваться, всё будет совсем по-иному.