Ткань бытия

      Дождь лил вторую неделю. Дороги, и без того неважные, размыло так, что колёса орудий то и дело вязли в непролазной грязи и переходы увеличивались на два-три часа против обычного. Ранние октябрьские сумерки настигали батарею в пути, а к назначенному месту ночёвки она приходила затемно.       Сегодня вышло задержаться на шесть часов, зато весь путь до новой позиции занял три дня. Спина ныла после утомительных вёрст в седле. Сидя в натопленной до вязкой духоты халупе Евгений всё пытался расслабиться и начать отдыхать, но одеревеневшие замёрзшие пальцы не слушались, плечи болели, а ноги будто бы продолжали сжимать упругие конские бока. Временами от усталости почти проваливался в сон прямо за столом и тут же просыпался и знал, что если теперь ляжет — не уснёт, так и будет до свету ворочаться, и будут перед глазами плыть мучительные обрывки мыслей, снов и яви. Володя, Генрих, бесконечная затянувшаяся война, дожди, сырые окопы, боль в раненом плече. Всё никак не проходила. Задело осколком недели уж три тому, легко, аккурат между плечом и шеей. Врач, милейший Валерий Сергеевич, сказал, — кабы немного вбок пришлось, дело было бы дрянь, но повезло. До свадьбы заживёт. На последнее Евгений нервно усмехнулся, и с кем именно — уточнять не стал. А всё ноет, ноет, особенно к вечеру. Видать, далеко ещё до свадьбы-то. Оно и хорошо.       Собрание и обсуждение обстановки плавно перетекло в ужин. Евгений даже голода от усталости не чувствовал, хотя и выпил только стакан чаю утром. В груди жгло что-то, то ли от духоты, то ли от тоски, неизбывно, не давало покою. Тоскливо было, в этот вечер особенно, а подумать — отчего? Ничего не случилось такого, чего не случалось прежде, ко всему привык, и дни тянулись однообразно и тягостно. От запаха жареного сала начинало мутить, хотелось вырваться — от запаха, от духоты и тоски, от разговоров, от слишком яркого света керосиновой лампы, в котором сейчас чувствовал себя беззащитным, — всё равно, куда. В конце концов не выдержал, взял со стола папиросы, накинул холодную и сырую насквозь шинель и вышел под дождь.       Спасительная осенняя мгла тотчас же окутала, стало можно вздохнуть. На выдохе зябкая дрожь пробежала по спине, и тоска тяжёлым комком улеглась где-то в солнечном сплетении. Бежать от неё уже не тянуло. Стоя на крыльце, едва укрываемом крышей, Евгений долго чиркал отсыревшими спичками, пытаясь закурить. С четвёртой получилось, запахло серой, — с детства любил этот запах, — заклубился белый плотный дым в полоске света, пролегшей от окна. Огонь не стал гасить сразу, смотрел, как медленно ползёт он, живой и тёплый, вверх по спичке, как каплями выступает на ней влага. От вида огня этого, дрожащего, отбрасывающего неровный красноватый свет на ладонь, щемило сердце. Хотелось укрыть его, мятущийся и уязвимый, защитить от ветра, от дождя, от мира, будто укрывал этим свою душу. Задувать не пришлось — не дойдя до пальцев, только начав их греть, беспокойный огонёк погас сам.       Из дома доносились голоса, приглушаемые дверью. От их звука, от льющегося из окна света на душе становилось тепло. И правда, почти дом. Но сколько изменилось за год, и подумать страшно. Декорации те же, а лица… Да, в другой батарее было легче, чем если б оставался там, но ощущение собственной бесприютности и одиночества не покидало теперь ни на секунду, разве что стало привычным. Теперь и сам был как будто слегка не здесь, не со всеми. Хорошо хотя бы, что не видел больше того лица, на которое теперь не было мочи смотреть, и при одном упоминании о котором внутри начинали клокотать тупая, не находящая выхода ярость и боль. Нет, не стоило вспоминать и теперь. Бог ему судья. Впрочем, не видя теперь же воздаяния чужой подлости и наглости, чужим преступлениям, всё меньше верил, что оно будет. Разве что на том свете. А пока такие будут убивать, совершать подлости, мучить и унижать, а страдать — все остальные. Володя давным-давно мёртв, а этому — ничего. Такие, как он, не тонут и не мучаются, нет, и тот ад, что у них внутри — всего лишь их дом, давно привычный и добровольно избранный. Как бы ни плакались о своих страданиях. Самоуверенный дурак он, конечно, каких поискать, но глупость его не оправдывает… Нет, нет, опять понесло. Не стоит об этом думать. Не стоит, ничего не изменишь теперь. Евгений зло прищурился в дождливую темноту и затянулся, будто этим мог отгородиться и почувствовать, что сильнее. Даже теперь. Да и что бы дало это воздаяние? Ну, пойдёт он и набьёт ему морду, а может и убьёт. Или офицерский суд. Или военно-полевой… Володьку не вернёшь всё равно. И всё то зло, что уже сделано, не отменишь. А ну его к чёрту…       По крыше шуршал-переговаривался дождь, и под этот убаюкивающий тоскливый звук мысли сворачивали совсем в другую сторону. Генрих снова не давал покою, почти так же, как в прошлом году. Целое лето помыслить о нём было страшно, только недавно в конце концов сдался. Генрих изредка снился. Писал письма. Забыть его не было никакой возможности, даже если бы захотел, а Евгений втайне признавался себе, что не хочет, напротив — цепляется за него, не понимая своего чувства до конца. Влечение, определённо, было, но совсем иного рода, что приходилось испытывать раньше, например, с Ольгой. Это сложно было назвать страстью. Что стал бы делать, случись вдруг тайным помыслам сбыться, он и сам до конца не знал. Больше всего хотел обнять его, крепко, так, чтобы чувствовать всего, всю гордую, сильную, горячую и лёгкую жизнь, заключённую в нём. Поцеловать, хотя бы легко, просто попробовать — каково это? Вдохнуть запах волос. Упасть перед ним безвольно и обессиленно, уронить голову ему на колени и спать, спать, забыть обо всём навсегда, может быть, даже умереть. На Генриха приятно было смотреть, мягкий шелестящий звук его голоса завлекал, ласкал слух, и даже теперь звучал в ушах, когда Евгений читал его письма. Но больше всего Генриха хотелось чувствовать. Хотелось его прикосновений. Чтобы он согрел и освободил хотя бы на малое время ото всех мыслей и воспоминаний, от тревог и забот, хотя бы ненадолго дал спасение от тоски. Генриху, — человеку, которого знал всего полтора года и из них лично видел в общей сложности дней семь, — чувствовал возможным, да что там — хотел довериться целиком, безоглядно и бессознательно, как Богу, как судьбе. Не позволил бы себе, конечно, никогда. Никогда этого не умел, никогда этого не хотел. Даже боялся, быть может. Это теперь что-то дало сбой, но как иногда это было хорошо. И не было слабостью, поскольку не было осуществимо. Отсюда, с фронта, заливаемого дождями, думать об этом было терпко и сладко. Казалось теперь, что ослаблен был более тогда, когда запрещал себе думать о Генрихе. А теперь всё же прорвало, как плотину. И почувствовал не стыд — облегчение. Генрих никогда не узнает. Если бы узнал — страшно представить. Только в мыслях и снах можно забыться.       Генрих снова прислал шоколад. Нравилось и это, хотя неловко было от того, что он что-то присылает, кроме писем. Из сладкого Евгений признавал только халву и сгущённое молоко, но от Генриха даже шоколад казался чем-то особенным, трогательным, так что нельзя было не поддаться очередному сентиментальному порыву и не сохранить пару обёрток. Может быть, в противовес той привычной грязи и рутине и тем страданиям, что приходилось наблюдать ежедневно, и сентиментальность приобретала несколько гиперболизированные масштабы.       Подул ветер, и дождь как будто ускорился, зашептали деревья: два тёмных дуба, что у ворот, непонятные кусты за домом. С дубов посыпались жёлуди, дробно забарабанили о землю. И небо какого-то странного цвета, серо-лиловое, что ли? Евгений шагнул с крыльца в дождь, бросил папиросу и в безотчётном порыве снял фуражку, постоял, нахохлившись мокрой вороной и хмуро глядя в темноту перед собой. Вода показалась тёплой, заструилась по волосам, по лицу, прилипли ко лбу мокрые пряди. Глупость. Завтра идти на позицию в сырой шинели, опять совать гудящие от усталости ноги в отсыревшие сапоги… Да и китель, должно быть, пострадал. А может и рубаха… Нет, надо будет всё развесить сушиться у печки, а рубаху переменить, прежде чем ложиться в заботливо приготовленную денщиком постель, если не забудет, не упадёт от усталости раньше, не провалится, едва зайдя в душную хату, в муторный сонный бред, где война, сосущая сердце тоска, Володя, гнев на Смирнова, боль в раненом плече и чересчур смелые прикосновения Генриха сливаются воедино. Но внутри от ласкающих голову и чем-то снова неуловимо напоминающих Генриха струй воды стало немного теплее и как будто спокойнее. Евгений пригладил волосы ладонью, надел фуражку и пошёл проверить нижних чинов.