Ткань бытия

      Оконченное письмо сиротливо белело на тёмной глади письменного стола, будто окно в иной, счастливый мир, а может быть, даже и в сказку. Выныривать из этой сказки не хотелось, но приходилось, хоть и тянул до последнего, писал всё, что только приходило в голову, разве что пропуская через придирчивую цензуру. Свою собственную, что стократ строже военной, а то, пожалуй, понаписал бы… В начале — неизменно «милый Женя». В конце — неизменно «твой Генрих». Знал бы он, сколько надежды, нежности и любви в этих четырёх словах. Во всём письме, но в них — особенно. Сколь далеки они от светски-учтивого приветствия и от формальной подписи, за которую их так легко принять. Безнадёжно. Только и остаётся, что тайно изливать ласку между строк, не позволяя себе слишком уж надеяться. В сущности — такая глупость. Видно же, что надеяться не на что, хотя и улавливал временами тайное, смутное… Взгляды, выражение лица, но больше даже такое, что и увидеть нельзя, а только почувствовать звериным, натренированным за долгие годы чутьём. И всё же наверняка ошибался. И Женя, как нарочно, мучил, вероятно, не понимая этого. То осчастливливал лаской и теплом, за которыми чего только не углядишь, то становился сух и холоден, подолгу не писал, отделывался скупыми фразами, казёнными, как военный устав. Впрочем, военных уставов Генрих отродясь не читал.       Вот и последнее… Короткое и лаконичное, которое растягивал как мог, и всё равно прочитал за полминуты. Прозвучавшее в голове ровным, всегда будто бы чуть отстранённым и безразличным Жениным голосом… Пара сдержанных личных фраз, тут же запавших в память, от которых сердце чуть не растеклось лужицей варенья, и представился конечно, Женя, сидящий у керосиновой лампы за книгой Гоголя или Достоевского, милый. Один небрежный вопрос про театр, быть может, из вежливости. Никакой нежности кто-то другой не нашёл бы в этих выверенных пяти коротеньких абзацах — письме приятелю, не сказать, чтобы близкому. Но была и посылка. Когда увидел её — сперва не поверил, что это опять ему. И в письме о ней — ни строчки. Но, несомненно, ошибки быть не могло. При нынешнем положении — весьма ценная и для него, и для Жени. И всё только потому, что Генрих имел неосторожность упомянуть про карточки. Нет уж, вряд ли Женя налево-направо рассылает с фронта посылки всем своим приятелям, не сказать, чтобы близким. Да и всем близким — вряд ли. А ему, Генриху… Уже не первая. И при этом — сухие, односложные строчки письма и официальное «Евгений» в конце. В этом — весь Женька. И как прикажете всё это понимать? Понимай, как хочешь. Хотелось, конечно же, понимать смело, но воли себе Генрих не давал и мучился этим неимоверно. Посылка стояла тут же, на столе. На крышке — химическим карандашом, милым и слегка неровным Женькиным почерком написанный адрес, внутри — колотый сахар, драгоценнее россыпи бриллиантов, и низки сушёных грибов, дороже самых роскошных жемчужных нитей. И вовсе не из-за продовольственного кризиса, а лично для него, Генриха, дороже, потому как собрано и уложено Жениными руками специально для него, и похоже на нежное объятие, а может быть, и на поцелуй.       Генрих вздохнул и отложил перо. За окном ослепительно и морозно белела луна, и до боли обидно было быть одиноким в этот вечер. Таким же, как и вчера, и завтра, и послезавтра. И позови он кого-то к себе или пойди к кому-то — одиночества меньше не станет. Нерастраченные нежность и страсть огнём жгли где-то в области сердца, а одиночество сжимало его ледяной рукой, и от контраста температур познабливало, а по телу растекалось тяжкое томление. Нет, нельзя так привязываться к людям, и нельзя так влюбляться, тем более в его-то возрасте. Только без этой любви — а про себя давно уже называл это не иначе, как любовью — теперь было бы ещё хуже, и пустота, оставшаяся после неё, поглотила бы всё без остатка. Вот и хватался за неё, заведомо безнадёжную. Понималось ведь отчего-то, что если не теперь — то, верно, уже никогда. Да и теперь… Ничего нет.       Хотя как это — ничего? А чувства, что окрашивали теперь мир в новые совершенно краски, а возможность, пусть теоретическая, видеть его хоть изредка и говорить с ним, и то тёплое и светлое, что рождалось при мысли о Жене — разве это ничего? Недостаточно для счастья, и всё же кое-что. Жаль, что приходится скрываться. Слишком многое поставлено на карту, чтобы так рисковать.       Женя мягко, рассеянно и печально улыбался одними глазами с фотокарточки, заботливо убранной в овальную рамку. Смотрел мимо, и даже на ней будто бы таилось что-то невысказанное в уголках губ. Или не таилось, а только казалось. Фотокарточка была дорога, но молчала и не убавляла одиночества. Сегодня оно даже обострялось при взгляде на неё. Находиться в пустом кабинете, в пустой квартире становилось невыносимо. И холодно, будто и не топил. Кота, что ли, завести? Или небольшую пушистую собачку? Нет, вздор. Это всё в прошлом. Детские мечты. На кой теперь собачка, если хочется-то рядом иметь человека? Да не какого-нибудь, а вполне определённого.       Хотя ещё минут десять назад не собирался, Генрих накинул пальто и вышел в прозрачную октябрьскую ночь. Куда идти, он не знал. Не к знакомым же заходить. Пить, болтать о какой-нибудь художественной или врачебной чепухе… Сегодня этого не хотелось. Так, побродить безо всякой цели среди спешащих куда-то прохожих, пролёток, трамваев — иллюзия неодиночества и какой-никакой жизни.       От мелькающих то и дело шинелей, фуражек и сапог сердце замирало. Иногда со спины мерещилось — он, но что там, конечно же нет. Он на фронте. И всё же силуэты и образы эти дразнили и заставляли сходить с ума. Лица всё были не те. Даже если красивые — до него им было далеко. Но рассматривал мельком, не в силах справиться с накатившими тоской и желанием.       Один из таких, молоденький корнет, чем-то едва-едва неуловимо похожий — благородной мягкостью черт, разве что, и не более, — с которым столкнулся взглядами на Кузнецком Мосту, взгляда не отвёл.       От такого, да ещё с военными, с начала войны уже отвык. Всё это, казалось, осталось в прошлом, и даже тем из них, кто от природной потребности, от скуки или от вечной нехватки жалованья баловался подобным, было теперь, чем заняться. Конечно, это сам Генрих для себя решил, а на деле, выходит, не совсем так? По крайней мере, этот, проходя мимо, замедлил шаг и, обернувшись, Генрих вновь встретился с его ленивым и не слишком заинтересованным, но, впрочем, вполне благосклонным и даже кокетливым взглядом.       Остатками здравого смысла понимая, что совершает ошибку и всё это не то, совсем не то, но не в силах ничего с собой поделать, Генрих резко развернулся, будто вспомнил о чём-то, быстрым шагом пошёл обратно и поравнялся с корнетом, что, как нарочно, шёл, не торопясь.       — Послушайте… Мы с вами не встречались раньше? Ваше лицо показалось мне знакомым, — неуверенно начал Генрих, как бы невзначай потирая ладонь кончиками пальцев.       Жалко, должно быть, это прозвучало. И собственный голос показался робким и просительным, как на паперти. Вот мерзость. В ту же секунду пришла в голову мысль, как это всё некрасиво, ужасно по отношению к Жене. На фоне чувств к нему, буквально час назад окончив полное затаённой и чистой нежности письмо, идти искать уличной любви отдалённо похожих на него людей… Но что, что красиво? Дождаться его возвращения, позвать к себе и полезть с приставаниями? Или хранить чистые дружеские отношения, как и сейчас, но во имя любви к нему до конца жизни ни с кем больше не иметь близости и мучиться одиночеством? Что за вздор…       — Не припомню вас, — голос оказался, конечно, не таким, как у Жени, повыше и погрубее, но тоже приятный, да это и правильно, так и должно быть. — А впрочем, может и встречались. Как вас зовут?       — Генрих, — тихо, будто стесняясь, проговорил Генрих, глядя себе под ноги, но тут же поймал себя на этом и решительно поднял голову.       — Генрих, — чему-то усмехнулся корнет. — Я, собственно, по ранению в Москве. Третий месяц. Виктор.       Не останавливаясь, он протянул руку, и Генрих, незаметно скользнув безымянным по его ладони, мягко пожал её.       Виктор был чуть повыше Генриха. Стройность, длинная шинель и фуражка эту разницу как будто увеличивали. С Женей такого не было. Женя был выше, пожалуй, всего на полдюйма, и при его не меньшей, чем у Виктора, стройности и ладности, он всегда был напротив, рядом, совсем близко, что делало эту близость особенно мучительной. Женя был похож на ручного льва. Женя…       — Вам куда? — нахохлившись, снова подал голос Генрих и поймал себя на мысли, что действует теперь будто нехотя, словно кто-то его заставляет.       Уже успел забыть, как это делается. Собственные слова казались неловкими, но что в таких случаях говорят — вылетело из головы. Да и надо ли в это лезть? Даже не сомневался — знал, что не надо, что потом будет только хуже, ещё более пусто и одиноко, не может же быть, чтобы он заменил… Тело, впрочем, обо всём происходящем было иного мнения и авантюру явно поддерживало, в груди знакомо сдавливало и жгло, дыхание тяжелело.       — Пока никуда, я гуляю и не тороплюсь.       — Поедем ко мне? — ляпнул Генрих безо всяких прелюдий.       Показалось, что прозвучало это до неприличия громко, что все праздношатающиеся гуляки услышали и заоборачивались, что это, в самом деле, глупо и аморально. Что ж, зато честно. Раньше умел делать это куда изящнее, но теперь пребывал в таком смятении, что ни о какой галантности не могло быть и речи.       Нет. Нехорошо. Раз сам же позвал его, то стоило хотя бы сыграть. Из уважения, по крайней мере. Виктор-то в чём виноват?       — У меня есть бутылка вина, — куда более приветливо и легкомысленно добавил Генрих и склонил голову набок. — Вы ведь не сторонник сухого закона?       — Нет, — немного по-Женькиному, добродушно фыркнул Виктор. — Ведите.       У него оказались русые волосы, чуть светлее Женькиных, славный, средней длины нос, приятно выступающие скулы, красивые, немного раскосые и немного прищуренные серые глаза, которые он точно так же, как Женя, время от времени то ли немного смущённо, то ли хитро опускал, прикрывая ресницами. Не будь Жени — пожалуй, влюбился бы. Теперь же сердце было прочно занято, и даже внешность его получалось оценивать не иначе, как в сравнении с Жениной. Нехорошо по отношению к обоим, но что поделать?       Смазанно касаясь губами чужой, горячей и влажной кожи над ключицей, провалился в странное междумирье. Женю ли в нём видел? И да, и нет. Для Жени он был слишком искушён и слишком прост, но дело даже не в этом. То едва сдерживался, чтобы на рваном и тяжёлом выдохе не назвать его Женей, то думалось в сладком полузабытьи, что пропади всё пропадом… Пусть Женя будет далёким и любимым, и столь же недостижимым, как утренняя звезда на светлеющем небе, а здесь, на земле, будет это близкое, живое, податливое и красивое тело, не его — ну так что ж… Может быть, для него это и лучше? Хотя, право, он и сам не знает, что теряет. Или знает? Всё равно, сейчас это было неважно.       Хотелось хотя бы на секунду забыться вовсе. Сказать так, как сказал бы ему. Трогать так, как трогал бы его и любить так, как любил бы его. Просто представить… Последними остатками воли Генрих не позволял себе этого и нарочно не закрывал глаза. Виктор был красив. На светлой подушке чётко вырисовывался его бархатный профиль с мягко выступающим подбородком и ровной, строгой линией носа. И вёл он себя именно так, как нравилось: не шумел, не хватал, только дышал громко и тяжело, жмурился и крепко сжимал одной рукой за предплечье. Смешно сказать, но даже теперь, казалось, чувствовалась военная выправка в натянутом, как струна, теле. Сбитые простыни драпировали его восхитительно, хоть картину пиши. Но писать его не хотелось. В отличие от Жени. Даже мечты про Женю казались отчётливее, чем происходящее теперь. Что, впрочем, не делало происходящее менее сладким.       Утром, ещё не открывая глаз, но уже угадывая рядом близость чужого тёплого тела, всё же позволил себе на секунду представить. Нет. Напрасно. Ощупью поймал чужую сонную руку, мягко уложил её себе на грудь, никого другого больше не представляя. Не нужно. Женя был любим, но Женя был далеко. Виктор был рядом, и спасибо ему за прошедшие вечер и ночь.       Спустя час долго и неловко прощались в прихожей, и всё никак не могли проститься. Виктор прихорашивался у зеркала, чистил сапоги, расчёсывал волосы. Раздумывая, как бы ловчее его отблагодарить, Генрих мялся позади, и наконец, пока Виктор ещё не успел застегнуть шинели, развернул его к себе, в нежном и глубоком поцелуе прижал к стене и легко сунул ему в нагрудный карман несколько кредитных билетов. Жене бы никогда не посмел… Даже помыслить… Но Жени здесь и нет.       — Премного благодарен, — усмехнулся Виктор, ничуть не смутившись и, к счастью, не оскорбившись, и лихо звякнул шпорами. — Я к вам ещё зайду?       — Заходите, — Генрих провёл ему по щеке большим пальцем и вздохнул. — Вы надолго в Москве?       — Полагаю, до конца следующей недели, — скучающе проговорил Виктор, — Так я зайду.       Легко, небрежно поцеловав через порог, он — показалось, слегка насмешливо — козырнул, и вниз по лестнице ссыпался, раздаваясь эхом, металлический звон его шпор.       Постояв, Генрих запер дверь и вернулся к себе в кабинет. На столе по-прежнему белело неотправленное письмо, будто окно в иной, счастливый мир, а может быть, даже и в сказку. Женя мягко, рассеянно и печально улыбался одними глазами с фотокарточки, заботливо убранной в овальную рамку, и посылка так и стояла наполовину разобранная, похожая на нежное объятие, а может быть, и на поцелуй.