Ткань бытия

      Вечные сумерки, и тускло сереет квадрат окна, только света его не хватает даже на то, чтобы осветить стоящий подле окна стол с ворохом вещей — уж и не вспомнить, каких. В углу — что-то, до сих пор не разобранное с переезда от родителей, а может и после возвращения? бегства? с фронта. Раскрытый чемодан с бельём и гражданским платьем, из которого по-змеиному выполз то ли носок, то ли подтяжка. Гитара, давным-давно умолкшая, брошена кое-как. Наводить привычный порядок теперь не хотелось, зачем? Тоска. Терпел, держался из последних сил, по привычке, а толку? Впрочем, держался — это условно. Просто пока не умирал.       Евгений лежит на застеленной кровати прямо в шинели. Холодно, из окна немилосердно дует, а дров осталось совсем немного. В печи тлеет небольшое полешко. Хотел экономить на чёрный день, да уж куда чернее. Утро ли, вечер ли — не понять. Всё — одинаковая сумеречная серость, туман, и в комнате темно и в полдень, и на закате. Только вечером зажигал коптящую, но светящуюся живым огоньком керосиновую лампу, и потому вечер теперь казался немного милее и человечнее, чем утро. Теперь, верно, ещё день — сумерки не успели совсем уж сгуститься, и что-то невнятное брезжит, сереет.       И кто только придумал это время — конец октября, ноябрь? Уже безлиственное, но ещё бесснежное, когда в воздухе уже не пахнет осенью, а чувствуется только мёртвое дыхание зимы, но и зимы ещё нет. Чёрные деревья, серое небо. Ледяной ветер, ледяной дождь, переходящий в снег, обледеневшая мостовая, по которой выбивают звенящую, зябкую дробь копыта, и даже от одного звука становится холодно. В детстве этого как-то не замечал. Дома всегда было жарко и приветливо натоплено, пахло пирогами и чем-то заповедным, таинственным, вроде старого дерева, книг и сухих трав. Игралось после окончания уроков в начальном училище почти так же, как и в любое другое время года. Разве что пачкались сильнее в осенней грязи и слякоти, но тогда это было неважно. В юности… Да и в юности особенного внимания на безнадёжную тоску поздней осени тоже не обращал, и даже любил её — за терпкость, за особую тонкость, которой не знаешь и весной, за холод, за тепло натопленной комнаты и горящие весёлым светом огни, которые только ярче и заметнее становятся, когда за окном творится ноябрьская вакханалия с ветром, дождём и туманами. Ближе к зиме всегда отчего-то чаще ездили в театры, в гости, и почти незаметна была тоска, может быть, только в реальном — скажем, когда привычно сидели с Колей на подоконнике в тусклом коридоре перед очередным уроком французского. Да и тосковали-то больше из-за французского, и проходило это, стоило выйти за порог училища, закурить и вдвоём, а то и втроём, вчетвером пойти куда-нибудь по Мясницкой, уже укутанной в тёплый жёлтый свет фонарей. Тогда казалось, что всё впереди. Да, тогда казалось, что всё впереди. А теперь — смешно вспомнить. Что тогда было впереди?.. Неужто вот это?.. Выходит, что так.       Вот в Калуге — другое дело. Только тогда, кажется, стал понимать. Грязь в это безрадостное время была там ещё непроходимее, неосвещённые улицы — ещё темнее, а скука — ещё мучительнее. В такие вечера обычно ходили с Володей, а то и ещё с парой-тройкой приятелей в кабак. Да, теперь, определённо, чем-то похоже. Почти такая же маленькая комната, даже ещё меньше. Дров вечно не хватает, чтобы натопить так жарко, как привык. Такие же серые сумерки брезжат в окне, так же кусаются клопы, и заходит новый сосед, подпоручик Михайлов, бывший в таком же положении, что и он сам. А сравнивать всё равно нельзя. Тогда всё равно в будущем виделось что-то хорошее, ждалось чего-то. Но толку… Бестолковая вышла жизнь, и теперь это можно было признать. Теперь — ничего не осталось, и жизнь теплится разве что по привычке. Володи нет, семьи так и не создал, армии почти не осталось, а что со страной… Решалось, похоже, в эти дни, хотя ещё с лета казалось, что хуже некуда. Впрочем, сам-то уже в любом случае проиграл, разбитый наголову по всем фронтам. Третий день за окном бухают орудийные выстрелы, сначала подальше, а теперь — совсем, совсем близко. Долбят, судя по звуку, из тяжёлой, а по кому или по чему — лучше не думать. После каждого выстрела сердце куда-то проваливается. На фронте такого не было ни разу.       Думал в эти дни в полузабытьи о разном и ни о чём. Даже не думал, мысли сами плыли, словно материализуясь из этих сумерек, серости, холода, проносились в голове клочками тумана, как в температурном бреду. То возникали родители, побледневшие, притихшие, в первую очередь — от беспокойства за своего Женю. Всё не хотели отпускать, но сам понимал: быть в таком состоянии рядом с ними — это мучить их ещё больше. И тем более, они сейчас наверняка в безопасности. А вот что он может на них навлечь своим присутствием — ещё не ясно. Ясно, что ничего хорошего. Возникал Володя, безмолвный, застывший, а вдогонку вспоминался какой-нибудь пустячный разговор ни о чём, калужский ещё, тогда же и вылетевший из головы, а теперь, гляди ж ты, оживший так подробно, точно случился вчера. А то вдруг принимался думать про всё, что было с начала войны. Про все удачи и неудачи, про отступления, про катастрофы. И всё мусолил, мусолил один и тот же вопрос: могло ли быть по-другому? Да что теперь. Всё равно ничего не изменишь. А сам он… Сам он и тогда не властен был ничего изменить. Только выполнять свой долг и плыть, плыть по течению, вместе с тысячами таких же, как он, плыть, неумолимо приближаясь к обрыву, к водопаду, в который теперь и были низвергнуты. Был ли на свете человек, который мог это остановить?..       Думал и о Генрихе, и на этих мыслях начинал умирать, старался гнать их от себя, но они своевольно приходили, когда им вздумается. Генрих. Он, надо думать, вне опасности, это можно было предположить, зная его осторожность, да и стрелять по его дому не должны, а всё же на сердце было муторно, тревожно. Думалось о его спокойных, всегда уверенных мягких руках, и Евгений видел в полубреду, как стоит рядом с Генрихом на коленях и прячет в этих ладонях лицо, а потом чувствует одну из них у себя в волосах. Даже на стыд сил уже не осталось, хотя чего глупее — так бездарно загубить свою жизнь, и на излёте её мечтать о подобном?.. То вдруг проваливался в полусон и видел на границе сна и яви, что Генрих здесь, в комнате, стоит у окна, из которого льётся серенький, невзрачный день, и смотрит на улицу. И внутри, в груди, становилось горячо и больно, и необходимо было прижать его к себе как можно крепче, чтобы унять эту боль. «Отойди от окна, стреляют,» — сказал ему как-то, и от звука собственного голоса проснулся. Комната была пуста, но в душе ещё жило отголоском то необъяснимое чувство спокойствия и тепла, что неизменно посещало в присутствии Генриха, что бы ни происходило. И горько тогда стало оттого, что проснулся.       Заходит Михайлов — дверь незаперта. И снова в первую секунду из полудрёмы кажется — Генрих. Но Генрих и адреса не знает, и хорошо. Нечего ему тут делать. Да и больно. От недостижимости, от собственной глупости и разбитости. Михайлов садится на стул, закуривает и начинает рассказывать что-то про Кремль, про юнкеров, про стрельбу. Всё-таки выходил, насобирал слухов, и теперь делится. Евгений его почти не слушает, глядя в низкий, тёмный от копоти, сумерек и времени потолок. Думается почему-то о Достоевском. В чемодане лежит томик, полистать, что ли? Но только когда Михайлов уйдёт. Там — письма, там фото и засушенные, чуть пожелтевшие веточки белой сирени, которые когда-то давно, в другой жизни, срывала рука Генриха.       Сегодня даже не хочется зажигать лампу. Всё равно. Михайлов, выкурив полпачки папирос и рассказав все новости, уходит. Евгений встаёт, делает несколько бесцельных кругов по тёмной комнате, в которой теперь видны лишь очертания предметов, неясные всполохи. Достаёт припрятанную бутылку водки, наливает лафитник, пьёт и ложится обратно, закрывает глаза.       Близко-близко грохают орудийные выстрелы, стучатся, как мёрзлые комья земли в крышку гроба, и Евгению кажется, что это стучатся по его душу. Скоро становится совсем темно.