Ткань бытия

      Что именно творят чужие, холодные врачебные пальцы, Женя не смотрел, нарочно отвернулся. И без того хватало: огненный цветок расцветал повыше левого локтя, чтобы через секунду вновь сомкнуть лепестки и вновь толчком выбросить их, заново распускаясь. Даже перед глазами стоял: ярко-алые кончики лепестков лижут, как языки пламени, потом жёлтое, и горячая, добела раскалённая середина. Похоже на красный анемон, который лет эдак семь-восемь назад, перед войной, был в большой моде. Чёрт, что только ни шло в голову, дабы отвлечь от уверенных, не слишком бережных касаний, причиняющих нестерпимую боль. Даже странно, отчего так сильно? Сперва-то показалось — едва задело. Может быть, ещё усталость, недосып с недоеданием, холод, вот и долбануло теперь изо всех орудий, и малейшее касание ранит, и слабость такая, что тяжко было идти до кабинета. Дышать приходилось глубоко, так глубоко и часто, что становилось больно и кружилась голова. В противном случае оставалось бы лишь недостойно и бессильно скулить. Почувствовав, что врач закончил возиться с раной и бинтует, Женя вздохнул с облегчением, прикрыл глаза. Ледяные руки обжигали даже сквозь бинт, но каким им быть в начале марта, когда в управлении ничерта нет дров, и на густеющие чернила приходится дышать, прежде чем составить протокол? Перед глазами продолжало вспыхивать красное, но, по крайней мере…       — Кость цела, — вечным своим усталым тоном, будто означенным фактом разочарован, сказал Александр Александрович, когда закончил. — Но два-три дня будет необходим покой. К вечеру может подняться температура, тогда Аспирину выпейте. Есть он у вас?       — Сосед-врач есть, что-нибудь да найдётся. Благодарю, — Женя облокотился о стол, чтобы подняться, — в ногах досадная слабость, и голову, что ни говори, вело, — тут же подлетел Мельниченко, всё это время наблюдавший у двери, ухватил под здоровую руку, помог встать и надеть простреленные френч и шинель в заскорузлых пятнах успевшей подсохнуть крови. Рубашка была уже безнадёжно изрезана и испорчена, болталась лохмотьями на больном плече.       — Распоряжусь, чтобы вас до дому довезли, — деловито сказал Мельниченко.       Женя хотел было привычно отказаться, но спохватился и поблагодарил. Вася, впрочем, отказа бы и слушать не стал. Сюда, до кабинета, тоже под ручку вёл. Видать, выглядел Женя совсем плохо.       Ехать домой было страшно. Мысли эти заглушали даже боль. Оказавшись в автомобиле и забившись в угол, свернулся в клубок и наконец позволил себе не сдерживать дрожь. Никак действительно температура. Трясло, выворачивало суставы, на левом плече продолжал полыхать огненный анемон, ноги же в сапогах, напротив, заледенели. Но больше всего мучило, что скажет Генрих.       Все полтора года, что Женя работал в уголовном розыске, Бог как-то миловал, и сам он старался беречься, и ничего серьёзнее синяков и царапин не случалось. И вот. Не слишком уж серьёзная рана, но, зная Генриха, можно было предположить, что последует. Причитания, крики и «я же говорил». И чувство вины, потому что действительно говорил. И попасть действительно могли на несколько вершков правее. Не допускать вероятности подобного поворота не мог. И что бы тогда было с Генрихом? Да и самому, конечно, приятного мало. После всего, пережитого буквально недавно, попасться так глупо, как теперь, было бы насмешкой, хотя и вполне в духе жизни. Но это ладно. Больно уж не хотелось сейчас Генриховых упрёков, нервов, укора в глазах. А хотелось доползти до него и к нему припасть, как к ручью с прохладной водой, и чтобы руки его, тёплые, ласковые и бережные, совсем не такие, как у Александра Александровича, гладили и утешали, забирали боль и возвращали силу. Признаваться себе в этом давно уже было не стыдно. Сомневался только, имеет ли право на ласку теперь, когда вот так подставился. Да не сегодня, сегодня ранен оказался почти случайно, и сам был осторожен, как и всегда, и предвидеть сложно было, что задерживаемый — не бандит даже, а так, шестёрка, — психанёт. Впрочем, надо было предвидеть. А подставился тогда ещё, когда пошёл работать в уголовный розыск, вопреки мольбам и уговорам Генриха.       Сдвинул рукав шинели. Половина седьмого. Генрих, конечно, уже дома. В стремительно сгущающихся сумерках нашёл в кармане зеркальце, протёр, глянул. В лице как будто ничего страшного, разве что бледноват. Так что в первый момент Генрих не испугается, а там уж надо успеть его успокоить.       — Вас проводить? — спросил шофёр, с сомнением глядя, как Женя, покачиваясь и машинально придерживая руку, выбирается из автомобиля в рыхлую мартовскую слякоть.       — Нет, дойду. Спасибо.       Шофёр скептически хмыкнул в усы, но настаивать не стал. Подниматься одному в темноте по обледеневшим ступенькам было и впрямь сложновато, но так лучше. Легче. Да и Генрих с порога всполошился бы, увидев, что Женю привели. Не нужно этого. И за стену здоровой рукой вполне можно было держаться.       Генрих успел натопить, но всё равно стоял, накинув на плечи пальто. В глазах его в первую же секунду отразились изумление и тревога. Видно, с лицом всё же что-то было не так.       — Генрих, только не волнуйся, — мягко сказал Женя, оттесняя Генриха и протискиваясь в прихожую здоровым боком. — Я слегка ранен. Уже перевязали, всё в порядке.       Светлые брови моментально нахмурились.       — Куда? — быстро спросил Генрих.       — В руку, — Женя повернулся наконец пострадавшей стороной, ожидая возгласов и хватаний за сердце, но их не последовало.       Не дав ничего подумать или сделать, Генрих усадил и помог стащить сапоги, а после, ни слова не говоря, подхватил под руки и торопливо повлёк в кабинет.       — Как давно? — сосредоточенно спросил он, освобождая от шинели, френча и рубашки, и будто не замечая ткани, ссохшейся кровавой коркой.       — Относительно недавно. Меня уже обработали и перевязали, всё в порядке, кость не задета, — вяло говорил Женя, разомлев от слабости, тепла и Генриховой возни.       — Я должен посмотреть.       Впрочем, на сей раз вознёй это сложно было назвать. Движения Генриха, которыми он разматывал повязку, были тверды, выверены и лаконичны, брови нахмурены, губы плотно поджаты, а глаза с булавочными точками зрачков стали почти прозрачными. Морщась и шипя сквозь зубы, Женя не мог отвести от него взгляда.       — Не так они тебе сделали, — быстро проговорил Генрих, но пояснять не стал, поднялся и отошёл к шкафу.       Пока он ходил, показалось, ненадолго провалился в забытьё, прильнув к стене. Боль не ушла, но вспышки слились друг с другом и отошли на второй план. Проснулся от знакомого травяного, горьковато-сладкого запаха. Открыл глаза: Генрих стоял рядом и протягивал рюмку.       — Выпей. Это должно помочь, — он присел рядом и коснулся руки повыше раны. Пальцы его были мягкими и тёплыми, как и мечталось, и слабая ноющая боль, которая разливалась от его прикосновения, казалась приятной.       — Мне нужно тебя правильно обработать, — сказал Генрих. — Приятного мало, но я постараюсь быстро. Придётся потерпеть.       Снова не смотрел. Генрих делал что-то с раной, и знать, что именно, не хотелось. Но по контрасту с руками казённого врача, рукам Генриха доверял безоговорочно, и, хотя боль и напряжение снова сводили руку до кончиков пальцев, на сей раз даже они казались более терпимыми. Да и капли начали действовать, уже почти не трясло, сознание утонуло в мягком и мутном мороке, и стыдно и сладко было наконец позволить себе тихонько скулить, когда Генрих делал особенно больно, и оттого боль отступала. Генрих, будто зная о чувствах, что испытывал Женя, нарочно, когда одна рука ненадолго освобождалась, ласково и успокаивающе поглаживал то по плечу, то по голове, и неразборчиво, рассеянно шептал что-то утешительное.       А когда он снова перевязал, показалось, что захолодел, погас огненный цветок. В сравнении, что ли. Генрих сел рядом на кушетку, никуда больше не тянул, ничего не делал. От него тонко и сладко пахло пудрой и лучше этого запаха не было ничего. Женя привалился к его плечу, почувствовал его обнимающие за голову руки и снова задремал, забыв про неудобство кушетки. В груди тепло растекалась благодарность, только уже не помнилось, за что именно. Генрих тихо и спокойно, глубоко дышал, вздымались грудь и плечо, убаюкивая, как в колыбели.       — Мучаешь меня, негодник, — донеслось пополам с глубоким вздохом сквозь накатывающие тихим прибоем волны сна.