Ткань бытия

      — Позволишь?       Вопрос дежурный, ответа не требовалось. Прежде, чем Женя успел открыть рот, на плечи уже был наброшен очередной отрез, изъятый из недр платяного шкафа. На сей раз — синий, слегка чернильного оттенка, шёлк, изукрашенный узорами того же цвета, только потемнее. Руки Генриха легко порхали вокруг, собирая художественные волнистые складки и подкалывая то там, то тут булавки.       Разборка шкафа, которую планировали провернуть за час, длилась уже добрых часа три. Не спасло Женю и то, что в его арсенале помимо формы имелась лишь пара-тройка гражданских костюмов, дюжина сорочек и тому подобной мелочи, немногие аксессуары да подаренные Генрихом вещи сугубо домашнего употребления. Он послушно поворачивался, поднимал руки, позволяя заколоть ткань, наряжался то в одно, то в другое, терпел восторженные взгляды Генриха и его сетования на отсутствие какой-нибудь «светло-голубой сорочки, которая славно подошла бы вон к тому костюму». Выбрасывать Генрих, конечно, ничего не собирался и Жене не позволял. Теперь, когда с ревизией и укладыванием готового платья было покончено, Женя стоял, наряженный в кружевные, весьма старомодные сорочку и панталоны, подаренные Генрихом в прошлом году на день рождения — где-то умудрился в царящей разрухе достать ткань и пошить, — и служил чем-то вроде манекена или плацдарма для Генриховых творческих экспериментов. Придумывать наряды Генрих любил, но реализовывал, как правило, лишь самые простые, вроде тех же кружевных сорочек или пошитого для Жени костюма с жилетом, пиджаком и бриджами, точь-в-точь как у Генриха, только не серого, а кофейного оттенка. А между тем, отрезов ткани разного рода, приобретённых, кажется, ещё до революции и пропахших старинными духами, у Генриха оказалось уйма: полка в шкафу и большой чемодан жёлтой кожи, который Женя никогда не открывал, наивно полагая, что он пуст. Практическое же использование тканей ограничивалось, как правило, тем, что Генрих обряжал в них Женю, любовался, расточая шумные восторги, тискал его и иногда рисовал.       — Ты в детстве в куклы не любил играть? — добродушно посмеивался Женя.       — У меня их не было, — озабоченно пробормотал Генрих, не выпуская изо рта пары булавок и примеряясь, куда бы их лучше воткнуть.       Сооружение, которое он творил, более всего напоминало тогу. Приладив булавки, Генрих отошёл на два шага назад и довольно прищурился, окидывая Женю взглядом.       — У меня не было кукол, — повторил он. — Мне просто очень нравится тебя наряжать. Ты сам похож на игрушечного.       — Господи, ну опять ты…       — Мне жаль, что я не умею шить. Только и могу, что годами собирать тряпьё, из которого никогда ничего не сделаю. А то я бы купил ещё больше тканей, шёлку самых разных цветов, парчи с вышивкой, кружев и бархата, и сшил бы себе камзол… Или придумал бы костюм, которого вообще никогда ни у кого не было… Такой некуда теперь надеть — пусть, я надевал бы дома, для тебя. А может быть, мы бы даже сделали домашний театр… Звали бы знакомых… Замечтался я.       Он присел на корточки, сосредоточенно поправил несколько складок и вдруг взволнованно стрельнул глазами на Женю.       — Ты не думаешь, что я старый дурак?       — Какой же ты старый?       — Ах так! Значит, что я дурак ты всё-таки думаешь? — Генрих поднялся и, тая весёлый блеск в глазах, хлопнул пониже спины, позабыв про натыканные там и сям булавки.       Женя зашипел и едва не выругался.       — Слушай, если ты не будешь шить, зачем тебе всё это?       — Так… — печально ответил Генрих. — Для красоты.       — Хороша красота. Снеси всё это в ателье. Теперь такую ткань сложнее отыскать, чем хорошего портного. Объяснишь, что тебе нужно, и готово.       — На меня посмотрят, как на сумасшедшего. А то и настучат, чего доброго. Нет уж.       — Скажи, что действительно нужно для театра.       — Да-да, и попрошу снять мерку только с меня. Меня спросят, где же я играю. Нет уж. Косыми взглядами я и так сыт по горло. Так что лучше я буду наряжать тебя, мой ангел.       — Думаешь, мне косых взглядов недостаточно?       — Это же только для меня… Подожди… Постой-ка.       Он перестал прикладывать к драпировке небольшой отрез кружева и порывисто отошёл к трюмо, открыл ящик.       — Вот! — он держал в руке угольно-чёрный, ещё лет десять назад купленный карандаш для глаз, которым если и пользовался, то редко и в полушутку. — Можно?.. Мне так любопытно!       — Ну что с тобой поделать…       Выходить в этот день всё равно уже никуда не собирался. Подобрав складки шёлку, аккуратно опустился в кресло, стараясь не задеть булавки, закрыл глаза, подставил лицо прохладным, бережным пальцам Генриха.       — Не жмурься, — напутствовал Генрих и с нажимом прорисовывал что-то на верхнем веке.       Когда он отпустил, на сей раз отказавшись от пудры, Женя встал и подошёл к трюмо, заглянул в зеркало. С накрашенными глазами собственная физиономия выглядела слегка по-египетски, странно.       — Старый содомит, — фыркнул Женя и пригладил волосы.       — Ты не старый.       — Ага. Значит, всё-таки содомит? — передразнил Генриха.       — Ну Женя, Женя… — Генрих уткнулся лбом Жене в спину, обхватил за талию, засмеялся. — Нет. Совсем не это слово. Тебе идёт. И этот синий — тоже. Тебе пошёл бы такой халат. А может быть, жилет.       — Может, освободишь меня?       — Придётся, — полюбовавшись некоторое время, Генрих вздохнул и принялся вынимать булавки.       — И покормишь.       — Не буду тебя кормить.       — Почему это?       — Потому что ты имеешь склонность сразу же засыпать после этого. А у меня на тебя ещё планы.       Женя сердито промолчал. Генрих присел на корточки и копался внизу, вынимая булавки.       — Вообще, откровенно говоря… — неуверенно пробормотал он. — Я заходил в Елисеевский сегодня.       — Дай угадаю. Ближайший месяц мы теперь на пшене, да?       — Ну не только… У меня сушёные грибы есть. И карточки не отоваренные. Да и запись у меня на эту неделю хорошая. Ты не сердишься?       — Нет. Чего принёс-то?       — Пирожных, винограду, сыру, икры, вина…       — Идёт. Тащи в комнату, — освобождённый наконец от драпировки, Женя с удовольствием потянулся, не рискуя наткнуться на булавку или нарушить сооружённые Генрихом складки, и накинул поверх сорочки короткий муслиновый, Генрихом же подаренный халат.       В гостиной света не зажигали. В октябрьских сумерках белела кружевная сорочка Генриха, почти такая же, как у Жени. Неясный свет из окна бликовал в ополовиненной бутылке белого вина, отражался в бокалах. Сырой и тёплый, какой-то по-осеннему распушённый и обволакивающий, как серый платок, день незаметно перетекал в ночь.       — Не знаю, что будет дальше, — меланхолично шептал Генрих, откинувшись на валик. — Не знаю…       — В каком смысле?       — Во всех. Хочется что-то придумать…       — «Веселья маловато», говорил у нас один капитан… Придумаем что-нибудь. Можем за город поехать, погулять.       Женя отрывал от порядком общипанной виноградной кисти золотистые виноградины, давал Генриху. Забавно было, как Генрих, не меняя задумчивого выражения лица, тянется и аккуратно берёт их с ладони.       — За город? — без особенного энтузиазма переспросил Генрих.       — Как хочешь. Меня теперь ничего не держит. В любой день я в твоём распоряжении.       — Ну, можно…       Генрих повеселел и некоторое время ещё мечтал и строил планы. Потом, разломив пополам пирожное с малиной и заварным кремом, ласково уговаривая, кормил Женю с руки, и сопротивляться ему не хотелось. Когда, слегка пьяные и напрочь растерявшие всякую меланхолию, вернулись в спальню, было уже совсем темно. Женя щёлкнул выключателем, и вспыхнувший электрический свет высветил разбросанные на кровати, на кресле, на спинке стула разноцветные, переливчатые отрезы тканей. В комнате было душно и стоял лёгкий запах пудры и духов.       — Ох, это ещё убирать, — поморщился Генрих. — Надо в шкаф сложить по-быстрому.       — Так. Нет.       Первым делом Женя подошёл к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался сырой и прохладный, сладко пахнущий прелыми листьями воздух.       — Теперь…       Женя взял со спинки стула отрез лиловатого крепдешина.       — Вот это мы продадим.       — Женя! — Генрих, слегка растерянный, так и стоял у двери.       — Генрих, это старушачий цвет! Тебе он не нужен. — отрезал Женя, сложил крепдешин и отложил на стул, взял валявшийся на кровати кремовый шёлк в маленьких розочках. — А вот это подарим Ане.       — Какой ещё Ане? — простонал Генрих.       — Колиной, конечно. Других я не знаю. А вот этот бархат, — он достал из шкафа уже сложенную стопочку, — можно подарить Элен, ей идёт зелёный. А тебе этот оттенок плохо, он тебя бледнит. Вот из этой парчи мы пошьём тебе жилет. А можно и мне заодно, если хватит ткани… А этот кусок — на галстук…       Генрих, не протестуя, опустился в кресло и наблюдал, как Женя сортирует его добро на разновеликие стопочки: что-то для Генриха или для себя, что-то продать, а что-то подарить. Несколько печальный и растерянный вначале, постепенно он приободрился, и в глазах даже засверкал азарт.       — Из этого я хотел себе домашнюю куртку, — говорил он, когда Женя как раз вертел в руках отрез синего бархата. — Оставь. А вон тот жёлтый фуляр мне не нравится. Ну его, продадим.       Отложенные на продажу и для отдачи стопки Женя унёс в гостиную, чтобы они ненароком не перекочевали обратно в шкаф. Освободившееся место казалось внушительным, а жёлтый кожаный чемодан и вовсе остался не у дел.       — Ты оставил самые красивые, — Генрих осторожно погладил лежащий сверху большой оставленной стопки отрез синего шёлка. — И вот эти кружева… Только послушай, я ведь по-прежнему не умею шить. А идти к портному заказывать парчовые жилеты в крупных розах или шёлковые накидки твоего размера мне по-прежнему неловко.       — Ерунда. Я схожу. Из всего, абсолютно из всего, что мы с тобой оставили, мы сделаем что-нибудь, что ты захочешь. И не когда-нибудь, а в ближайшее время. Как раз в шкафу освободилось для этого место. А что касается того костюма, которого ни у кого нет, про который ты говорил… Пожалуй я подарю тебе «Зингер» и книгу по кройке и шитью. Гулять так гулять. Могу же я, в конце концов, как свободный человек, спустить пенсию на швейную машинку?       Женя убрал оставшуюся ткань в шкаф, погасил верхний свет и упал на атласное покрывало, освобождённое от завалов ткани. В комнате дышалось гораздо легче.