Ткань бытия

1919       — Женя… — лицо Генриха было напряжено, будто он только что съел кислый лимон. — Я должен тебе сказать кое-что.       — Что?       Шли с ним по Никитской, замызганной и неубранной.       — Я тебе должен сказать… — Генрих сильнее вжался в ворот пальто, пытаясь укрыться то ли от октябрьского ветра, то ли от собственных мыслей. — Ты так смотрел на Лидию Андреевну… Это же неприлично, Женя…       — Смотрел? Наверное, цвет платья был интересный. Не знаю, как называется. Фуксия, что ли?       Лицо Лидии Андреевны еле припоминалось, но, кажется, и впрямь смотрел.       — Бог ты мой, бог ты мой, — скорбно бормотал Генрих и жмурился, вцепляясь в драповый ворот совсем уж мёртвой хваткой. — Не заговаривай мне зубы. Это же, в самом деле, неприлично. Ты ведь пришёл со мной…       — Послушай, — Женя даже остановился, хотя и самому скорее хотелось добежать до дому или хотя бы до случайного извозчика. — Я не смотрел на неё. Я её даже не помню. Практически каждый наш визит к твоим знакомым заканчивается одинаково. Так, может быть, прекратишь меня звать с собой? Я, честно говоря, желанием не горю… И твоё недоверие мне надоело. Стоило ли выбирать меня, если ты такого мнения обо мне?       — Бог ты мой, — Генрих будто не слышал, но выпростал из кармана левую руку, ухватил под руку, повлёк дальше. — Пошли, ну чего ты? Я только прошу тебя, не надо так больше…       Хотелось начать спорить с ним, но Женя только пожал плечами и пошёл рядом. В сердце поселилось неприятное смятение, но по опыту знал, что, пока дойдут до дома, Генрих уже и помнить не будет об этом разговоре. 1925       Привычно, не глядя, подал Генриху руку, спрыгнув с трамвайной подножки, но знакомая сухощавая и горячая ладонь в руку на сей раз не легла. Поднял взгляд. Генрих, поджав отчего-то губы и хмурясь, чинно сошёл сам.       — Красивые? — каким-то непонятно язвительным тоном спросил он, когда шли через бульвар до дома.       — Кто?       — Ножки.       — Какие ножки? — слегка обалдел Женя, едва поспевая за ним.       На ум моментально пришли свиные ноги для холодца, бледно-розовые, в подпаленной щетине, но мысль эту Женя отмёл как сомнительную. Холодца дома не было с декабря.       Генрих наконец соизволил метнуть на него гневный, сорочий взгляд.       — Актёр из тебя скверный. У той барышни в фильдеперсовых чулках, если уж ты успел забыть.       — Какой барышни?       Генрих вдруг метнулся к ближайшей лавочке и сел, расставив ноги и обхватив голову руками.       — Боже, ну почему, почему ты лжёшь мне? — слегка покачиваясь, заговорил он драматичным шёпотом. — Ты меня за дурачка считаешь? Пялился всю дорогу.       — Ты и впрямь дурачок, — закипая, бросил Женя. — Какие ножки? Какие барышни? Сидишь тут, как… Не позорься хоть!       — Ты разлюбил меня, — упавшим голосом произнёс Генрих и закрыл лицо ладонью. — И теперь лжёшь. Зачем?       — Да что ты несёшь-то? — внезапность очередного приступа ревности выводила из себя, к тому же никаких ножек Женя, хоть убей, припомнить не мог. — Тебе рано ещё в маразм впадать.       — Признайся сразу! Не мучай меня, — Генрих снова поднял взгляд, на сей раз полный стоячей воды. — Я надоел тебе? Ты хотел бы уйти к женщине? Тебе противно со мной?       — Да пошёл ты! — так же шёпотом взорвался Женя и гневно зашуршал песком дорожки, не зная ещё, куда идёт, но точно не домой.       Спустя полминуты так же гневно вернулся, подхватил Генриха, всё ещё сокрушённо сидящего на лавке и покачивающегося, за талию, и потащил домой, стараясь особенно не привлекать внимания прохожих, совершающих моцион под молодым апрельским солнцем. 1929       — Ты так задерживаешься на службе… Так часто… — многозначительно вздохнул Генрих и будто бы хотел продолжить свою мысль, но не стал, погрузился обратно в рисование какой-то виньетки в тёплом кругу настольной лампы.              — Я спешил к тебе, — Женя удобнее свернулся в кресле для посетителей и поджал под себя ноги. — Но не всегда получается прийти раньше. Что ты, собственно, хочешь сказать?       — Ничего, — Генрих вздохнул ещё тяжелее. — Просто я волнуюсь.       — Если со мной что-то может случиться, то днём — ровно с такой же вероятностью. Мои задержки ни на что не влияют.       — Я же не знаю, что с тобой… И потом… Мало ли.       Женя издал вопросительный звук, и Генрих пояснил, старательно выводя что-то кисточкой:       — Найдёшь себе кого-нибудь… И в какой-то из дней вовсе передумаешь возвращаться.       Он был спокоен, как шарманщик, давно уже наизусть знающий свою мелодию.       — Конечно, найду, — лениво потянулся Женя. — Но пока ведь не нашёл. Чего тебе ещё?       Казалось, даже настольные часы замолчали. Генрих замер, потом медленно поднял голову.       — Что? — спросил он упавшим голосом. — Что ты сказал?       — То. Говорю тебе, что ушёл на службу, а сам бегаю по свиданиям. А деньги по трамваям ворую, из карманов. И вообще, я соглашаюсь с тобой спать только ради квартиры, извращенец ты курляндский.       Генрих пару секунд сидел молча и остро вглядывался Жене в лицо, кажется, соображая, плакать ему или смеяться. Решить не успел.       — А вообще-то я хочу задать тебе тот же вопрос. Чем это ты тут занимаешься, пока меня нет дома? — Женя спустил ноги на пол и резко, МУРовским допросным жестом подался ему навстречу. — Может, молодых людей к себе водишь, а? Не принимаешь же ты пациентов целыми днями. А я уже старый, наверное. Неинтересный, затасканный. Или как там у вас говорят?       Генрих открыл рот и забыл положить кисточку, так и держал её занесённой. Капля туши всё грозила сорваться вниз, но пока держалась.       — С твоим прошлым, — продолжал Женя, — вполне логично тебя подозревать. Как знать? Тебя ведь наверняка сначала моя задница привлекла, а потом уж душа. А теперь святошу изображаешь.       — Женя, — слабо, но твёрдо вымолвил наконец Генрих. — Видит Бог, я не виноват, что впервые узрел тебя со спины. Но клянусь, разница с душой была в секунду, не больше. Так что с тобой вышло счастливое исключение, и я был привлечён сразу обеими, хм… составляющими.       Женя не выдержал и прыснул. Генрих закрыл лицо ладонями и сотрясался от смеха.       — Нет, ты положительно негодяй, — стонал он, утирая слёзы. — Я же чуть не поверил. Вот погоди, дорисую и доберусь до тебя. 1934       — Я его знаю? — спрашивал Генрих, сцепив лапки в замок и возвышаясь в прихожей, как цербер, призванный только впускать, но не выпускать.       — Откуда ты можешь его знать? Нет конечно.       В кои-то веки пригласили в гости, к одному из сослуживцев. Явиться туда с Генрихом, при всём желании, было никак невозможно.       — Телефон у них есть?       — Зачем тебе? — интересовался Женя, просовывая руку в рукав шинели. — Хочешь звонить и проверять, действительно ли я там? Или звать меня домой?       — Хочу знать, где ты, — неумолимо отрезал Генрих характерно подсевшим, как всегда, когда он нервничал или сердился, голосом.       — И убедиться, что я не у любовницы.       — Какой любовницы?       — Какой из, ты хочешь сказать?       В беспечной голубизне глаз заплескалось беспокойство. Генрих уже открыл было рот, чтобы что-то сказать. В два шага преодолев разделяющее их расстояние, Женя обхватил его пониже талии и коротко, не целуя, лизнул в щёку. Замешательство, отразившееся в этот момент на лице Генриха, дорогого стоило. Хотел было отстраниться, но Генрих удержал, и тут же оказался плотно прижат к стене. Жмурясь, целовал наугад, жадно, как в последний раз, ловил за голову, притягивал к себе.       — Этого ты каждый раз добиваешься? — догадавшись, глухо спросил Женя прямо в поцелуй.       — Да, — после молчания тихо признался Генрих.       После, вторично зализав перед зеркалом волосы, Женя хотел было идти, но передумал и задержался. Вытащил из кармана записную книжку и карандаш, наскоро нацарапал несколько цифр, вырванный листок вручил Генриху.       — На. Только не звони.       Скорые шаги гулко и весело гремели в колодце подъезда. Генрих — можно было и не проверять, Женя знал, — стоял в дверях, сжимая листок, и улыбался.