Ткань бытия

      Звонок в дверь. Для пациентов уже слишком поздно — семь часов, а я сегодня принимал до шести и всего четверть часа назад отпустил последнего. Если только что-то срочное… Но нет, я-то знал, что нет. Да и звонок — два подряд, мягких, но требовательных, одинаковой длины и силы. Чужие редко так звонят, скромно довольствуются одним. Так рано… От подобной роскоши я уже давным-давно успел отвыкнуть. Я торопливо вытер руки и побежал открывать.       Женька ввалился в прихожую, и на меня дохнуло морозом. Сколько раз он так приходил — не перечесть. Летом и зимой, весной и осенью. Вечером, а то и за полночь, когда я уже не по разу успевал прокрутить в голове все возможные причины его отсутствия. С букетами, с бутылками вина или водки, с плечами, припорошёнными снегом, с сапогами, угвазданными в грязи, с рукой, перевязанной окровавленной повязкой. Весёлый, игривый, хищный, бледный от усталости, раздражённый, печальный. Разный. Чего только не было за эти двадцать лет. Сегодняшний день всё равно особенный.       Женя стоял, не торопясь раздеваться, устало привалился к стене, и только мельком обнял меня одной рукой, морозной щекой обжёг щёку, дал поцеловать губы, слегка пахнущие водкой. Глаза зеленели устало, задумчиво. Каракулевая папаха, которую он после долгого сопротивления всё же надевает по случаю морозов вместо любимой им фуражки, лихо заломлена набок, посеребрена снеговым крошевом. Волнистая прядка волос посеребрена тоже, инеем и сединой. На ресницах — капли от растаявшего снега.       — Душа моя, ну как? — спросил я, всё же немного волнуясь.       — Метёт. Мороз дикий. Думал, околею, пока дойду.       — Да я не о том.       Он конечно, понимал это и сам.       — Всё прекрасно, — тускло ответил он и вздохнул. — Всё. Проводили.       — Поздравляю тебя! — сказал я с непередаваемым облегчением.       — С чем? — Женя иронично изогнул бровь, но мои объятия всё же принял. — С пенсией?       — Женя! — я попытался добавить в голос строгости, хотя куда больше мне хотелось душить его в объятиях, танцевать и плакать от радости. — Мы с тобой столько это обсуждали, и вот ты опять начинаешь! Ушёл в отставку и правильно сделал, при чём тут старость? Ну захочешь ты чего-нибудь — найдёшь, и я помогу…       — Я не начинаю, я как раз всё закончил, — фыркнул он, но в глазах его потеплело. — Помоги раздеться, пальцы заледенели.       — Вот, так-то лучше. Пойдём. Я тебе халвы купил.       В комнате он отогрелся и подобрел, а я, глядя больше на то, как он грызёт куриную ногу, нежели в собственную тарелку, не верил, что наконец-то действительно всё. Конец одиноким бессонным ночам, мучительным дням, когда принимаешь пациентов, а мыслями нет-нет да и метнёшься к нему, Бог знает где мотающемуся. Женька был теперь в безопасности — относительной, конечно, насколько все мы были в безопасности, но всё же несравнимо большей, чем до этого. Женька был теперь со мной и полностью моим. Как мечталось мне все эти годы. Теперь-то уж точно всё должно было наладиться, и я готов был сделать всё, чтобы он не затосковал. Впрочем, это решение он сам принял ещё год назад, согласившись с моими доводами. Как же досталось ему тогда, не хотелось и вспоминать. Он и сам не вспоминал, кажется. Но даже допустить, что подобное может повториться, я не мог.       А теперь мне просто было хорошо и спокойно с ним рядом. Его переживания, конечно, можно было понять, но они пройдут, не могут не пройти. Я готов был сделать всё, от меня зависящее, чтобы он не скучал, не чувствовал себя ненужным, бесполезным, старым и слабым. Какой он, к чёрту, старый? Я и себя отнюдь таким не чувствовал, что уж говорить о моём Женьке, который, кажется, вообще не менялся с годами, разве что седины прибавлялось.       — Я, кстати, когда домой шёл, видел — Ново-Екатерининскую оцепили, — сообщил он, ковыряя ложкой халву. — «Воронки» стоят, кордон.       — Бог ты мой. Что такое?       — Понятия не имею. Меня не уведомили. Может, ловят какого-то особо опасного преступника. Немецкого шпиона, переодетого врачом, — ехидно хмыкнул он.       — Да ну тебя!       — В любом случае, мне этим интересоваться больше не положено. Мой удел теперь — шахматы и валерьянка.       — Женя! — я отставил на стол чашку и пристально посмотрел на него, но взгляд мой, как и всегда, совершенно его не усовестил. — Если тебе угодно снова заводить эту тему, что ж, давай поговорим. Ты считаешь, что я вынудил тебя уйти, и теперь жизнь твоя кончена?       — Ты не вынудил меня, я сам решил. Хотя и ради тебя.       — И я бесконечно благодарен тебе за это. Но поверь, это просто новая страница твоей жизни. И далеко не последняя. Мы обязательно придумаем что-нибудь. Или ты сам придумаешь. Но пока тебе просто нужно отдохнуть. Мы решим завтра. Или нет, знаешь что, мы решим после Нового года. А пока у тебя есть время отдохнуть и набраться сил. Вон ты как похудел опять!       — Я даже не знаю, кто я теперь, — он устало прикрыл глаза. — И мне больше некуда идти, так странно. Завтра никуда не надо. И послезавтра…       — Так! Мне это надоело. То, что тебе не надо больше никуда тащиться в несусветную рань, — подумай, ты же так любишь поспать до полудня! — для меня лично праздник.       — Конечно, тебе же надо к кому-то поприставать спросонья, — заметил Женя, ухмыльнувшись.       — А что касается первой части вопроса, то для меня вы всегда были и будете господином штабс-капитаном, — мягко сказал я и поймал его руку. — И моим любимым единственным Женькой. Для меня этого вполне достаточно, чего же вам ещё?       — Штабс-капитан без погон, армии и страны, в которой этот чин существовал.       — Дурак что ли? — взвыл я наконец и, обхватив, повалил его на спинку дивана, прижал к себе, зарылся носом в волосы, пахнущие неизменно пьяно и сладко. — Дурачок. Тебе странно и непривычно сегодня, возможно, будет странно завтра и послезавтра. Но потом… Подумай только, ты теперь свободен, и ты только мой, навсегда. Я утешу тебя. Я найду тебе занятие, если захочешь. А вообще, быть безраздельно моим — разве это не то, чего тебе в глубине души хочется?       — Ну… — с сомнением засмеялся Женька.       — Что «ну»? Я буду твоей армией, твоим командиром и солдатом, и тылом, а наш дом — страной, в которой твой чин будет существовать всегда.       — И мне придётся больше никогда отсюда не выходить? — фыркнул Женя, но глаза его растроганно заблестели и он наконец тепло устроил голову у меня на плече. — Ладно, поживём увидим. Всё будет хорошо. Ты меня как маленького утешаешь.       — Ты и есть маленький, — я ласково перебирал его волосы. — Маленький мой, глупый Женька. Ты очень вкусно пахнешь.       — Чем? Одеколоном? — сонно спросил он.       — Нет. Одеколоны ты иногда меняешь, а так ты пахнешь всегда, сколько тебя помню. А чем… Ну как я тебе объясню. Тёплым любимым тобой. Знаешь, как свежий хлеб пахнет, или сено, или старые книги, или кожа? Не то чтобы похоже на что-то из этого, а всё-таки как-то так по степени приятности.       Женя довольно запыхтел мне в шею, склонив голову, как конь. Я гладил его по загривку. Кажется, получилось его хотя бы немного отвлечь.              — Может, почитаешь мне? — спросил вдруг он.       — Что тебе почитать, мой хороший?       — Что хочешь.              После недолгих раздумий перед шкафом я взял кожаный, с золотым тиснением томик его любимого Гоголя. До сих пор помню, как покупал это собрание в книжном на Кузнецком. Тогда я только въехал в эту квартиру, и мне хотелось скорее наполнить её и обустроить, подготовить для какой-то невероятно счастливой жизни, в наступление которой я отчаянно верил, и я скупал шкафы и собрания сочинений, сервизы и картины… Гоголя я, впрочем, открывал редко, перечитав всё ещё в гимназии и этим удовольствовавшись. Зато Женька, когда обосновался у меня, стал заглядывать в него регулярно. Теперь я выбрал один из самых зачитанных им томов. Женя, дождавшись, пока я сяду, тут же лёг и уложил голову мне на колени, и я содрогнулся от нежности и ностальгии, которая наконец-то, после долгих чаяний, сошлась в одной точке и с настоящим, и с самыми сокровенными моими желаниями. Подумать только — теперь наша жизнь действительно принадлежала нам!       Женька иногда сонно ворочался, но не вставал и не засыпал, а я всё читал и читал страницу за страницей, увитые вязью дореформенной орфографии, от которой веяло чем-то подзабытым и до боли родным. В глазах уже появилось лёгкое ощущение песка, а язык слегка заплетался, но прерываться мне не хотелось, больно уж уютно и тяжело пригрелся Женька у меня на коленях, больно уж давно не было у нас с ним таких минут. Мне страшно хотелось сделать ему приятное, как-то поддержать и отвлечь его.       Громкий однократный звонок в дверь прервал меня, когда я как раз дочитывал «Старосветских помещиков». Женьку, который начал уже было посапывать, так и подкинуло. Я посмотрел сначала на него, потом на часы. Был одиннадцатый час. Сердце у меня оборвалось, и я, не успев ещё и не желая ничего понять, беспомощно крутил в голове всевозможные варианты. Что-то липкое и тяжёлое, давно, слава Богу, забытое, вновь всколыхнулось в груди. В то, что приходило на ум первым делом, верить не хотелось, тем более теперь, когда я только-только начинал наконец жить нормальной человеческой жизнью, и я смотрел на Женю в поисках ответа. Женя оцепенело смотрел в стену, а потом устало выматерился и тяжело, как старая собака, лёг обратно на диван. Это движение отрезвило меня, и, неожиданно для себя самого, я почувствовал прилив самой чистой ярости, которая вывела меня из оцепенения.       — Ну, это уже положительно хамство! — я грохнул книгой об стол и поднялся. — Если это принесло кого-то из соседей, я популярно объясню им правила приличия. В такое время люди вполне могут уже спать.       Мельком я видел, что Женя как-то тоже ожил, сбросил секундный морок, приподнялся на диване, а потом и последовал за мной. Я еле удерживал себя от того, чтобы взять в руку что-нибудь тяжёлое. Сколько раз мне приходилось вздрагивать от таких звонков и стука в дверь двадцать лет назад! А тот, восьмилетней давности, после которого Женьку забрали, забыть тем паче невозможно. А отравленный ожиданием повторения позапрошлый год! Я не тешил себя надеждой, что никогда больше этого не повторится, но теперь чувствовал себя скорее как разъярённый зверь, нежели зверь затравленный.       — Кто? — крикнул я, едва подойдя к двери, и даже нашёл в себе силы сразу открыть её на цепочку.       За дверью оказался доктор Озеров. Вот уж кого я меньше всего ожидал теперь увидеть. Четырнадцать лет назад мы работали с ним в больнице, он был неплохим хирургом и милейшим, интеллигентнейшим человеком. Мы сохранили тёплые приятельские отношения и после, когда я ушёл из больницы, перезванивались, поздравляли друг друга с праздниками, иногда захаживали друг к другу в гости и обсуждали последние новости в самых разных сферах жизни, с ним всегда было приятно поболтать… Знавал он и Женю, и даже, кажется, о чём-то мельком догадывался, впрочем, это было неважно. Важно было то, что наше с ним приятельство совершенно не предполагало таких поздних визитов, к тому же без предупреждения. Однако, беглого взгляда на лицо Владимира Васильевича мне хватило, чтобы понять, что он чем-то крайне взволнован, а потому я распахнул перед ним дверь.       — Проходите, Владимир Васильевич, — пригласил я. — Что-то случилось?       — Добрый вечер, Генрих Карлович. Здравствуйте, Евгений Петрович, — Озеров раскланялся, но явно ждал, пока я запру за ним дверь. — Простите ради Бога, что вломился к вам так поздно и без приглашения.       Я мельком обернулся на Женю. Растеряв сонливость и оцепенение, он внимательно и настороженно щурился, вглядываясь в лицо Озерова и мягко подходя поближе. Он был прекрасен в этот момент.       — Что у вас случилось? — с нажимом и каким-то металлическим напряжением в голосе спросил Женя.       — Я должен сообщить вам одну важную новость. Но это тайна. Я сам узнал её только что, и не хотел говорить вам по телефону. Но предупредить вас я отчего-то счёл нужным.       — Проходите, — пригласил я, поняв, что он не хочет говорить у двери.       А в комнате, едва зайдя и глядя то на меня, то на Женю, внушительно и спокойно, он сказал вполголоса:       — В Москве чума.       — То есть? — от неожиданности я потерял возможность задавать более осмысленные вопросы.       — В Ново-Екатерининской очаг заражения. Сегодня туда доставили больного. Я сам почти только что оттуда…       Он не успел закончить мысль. Взревев, Женя, стоявший позади меня, схватил меня одной рукой поперёк туловища, а сгибом другой, едва не ломая мне шею, закрыл мне лицо, и вместе со мной отлетел в противоположный от двери угол, ткнул меня в стену, укрывая собой. Тщетно я пытался высвободиться или хотя бы вздохнуть.       — Вы зачем пришли? — севшим от гнева голоса шипел Женя. — Вы что?!       Я уж почти и забыл, каким бешеным он становится, когда боится за меня. Даже его блестящий ум меркнет по сравнению с этим бешенством и предприимчивостью — одним словом, соображать он иногда начинает хуже. От восхищения и нехватки кислорода я даже на секунду упустил из головы смысл сказанного Озеровым. Мне казалось, я слышу, как отчаянно колотится Женино сердце.       — Евгений Петрович, это делает вам честь, что вы так заботитесь о безопасности своего соседа, — долетел до меня усталый голос Владимира Васильевича. — Но в самой больнице я не был, она оцеплена, и никого туда не впускают, и оттуда не выпускают. Я шёл на ночное дежурство, но внутрь меня не пустили.       — Откуда тогда вы знаете? — спросил Женя, несколько ослабив мёртвую хватку, так, что я смог отдышаться.       — Я буквально только что виделся с Алексеем Михайловичем. Генрих Карлович, вы, должно быть, его помните. Ему позвонил один человек, тоже врач, имя которого я не хочу называть, и рассказал в общих чертах то, что узнал под строжайшим секретом, а уж тот передал мне.       Женька наконец соизволил выпустить меня.       — То есть вы полагаете, что не заразны? — уточнил он.       — Полагаю, нет. Вероятность этого равна вероятности того, что вы тоже не заразны. В больнице я не был со вчерашнего дня, а первого заболевшего туда привезли только сегодня.              — Женя, душа моя, поставь пожалуйста чайник, — попросил я и присел на ближайший стул.       Ноги всё ещё подкашивались от его нежданного броска, но ещё больше от того, что до меня наконец начал доходить смысл слов Озерова.       — Я не прислуга, — прорычал Женя, всё ещё злясь и переживая, хотя было уже вроде бы и не на кого, но на кухню ушёл и там загремел чайником, зашумел водой.       — Насколько серьёзна ситуация? — спросил я, пока Женя отсутствовал.       — Боюсь, серьёзна. Это не шутки. Тот человек врать не станет, хотя он и сам знает это из чужих уст. Все возможные меры, как я понимаю, приняты, но разве можно такое проконтролировать и пресечь? Тем более, это Москва. Миллионы человек. Миллионы случайных контактов. Вы же знаете, как легко это передаётся.       — Да уж, знаю…       Я был настолько оглушён услышанным, что ничего не чувствовал и не осознавал. Что я знал о чуме? Да почти что ничего. Я никогда, слава Богу, с ней не сталкивался. Вспомнился Алекс, что в десятом году, после гибели Николя, ездил в Манчжурию с противочумным отрядом. Он вернулся живым, но многие тогда погибли. И то — Манчжурию не сравнить с Москвой по плотности населения. Здесь всё это разлетится в разы быстрее. Алекс говорил про каких-то сусликов. Но откуда они, чёрт возьми, в Москве? Впрочем, и в Москве ведь бывало. Появлялось как-то… Немецкое кладбище, помнится, было открыто в позапрошлом веке именно в одну из эпидемий, как чумное, чтобы было где хоронить бессчётное количество умерших. А теперь? Что, если диверсия? Я закрыл глаза, только теперь начиная осознавать масштаб возможного бедствия. Это было даже похуже испанки, а уж с испанкой я был знаком не понаслышке.       Вернулся Женя, заваривший чай. Озеров не торопился. Он и сам, казалось, был оглушён и подавлен новостью, и тоже только пытался охватить произошедшее умом. Взяв с нас с Женей обещание никому об услышанном не рассказывать, он поведал некоторые подробности. Оказалось, появление чумы как-то связано с исследованием противочумной вакцины, но более точной информацией Озеров не располагал. Зато было известно, что всех, контактировавших с больным, разыскивали по Москве и свозили на карантин. Но разве всех найдёшь? А если брать тех, кто, в свою очередь, контактировал уже с ними… Всё это казалось слабо выполнимым.       Выпив чаю и настоятельно рекомендовав нам никому больше ничего не говорить, Озеров засобирался.       — Почему вы сказали нам, но просите нас молчать? — спросил Женя. — Вы же тоже, наверное, давали слово никому не говорить.       — Слова я не давал, но любому ясно, что о таком не стоит лишний раз болтать. Во-первых, этим ничего не изменишь. Во-вторых, в городе будет паника, а это самое худшее, что может случиться. В-третьих, если узнают, через кого просочились эти слухи, плохо будет всем причастным. Вам я сказал потому, что Генрих Карлович врач и, я думаю, правильно поймёт меня и правильно распорядится этой информацией. Как и вы, Евгений Петрович. Мне захотелось предостеречь вас. Мы всё же раньше узнаём новости, чем врачи частной практики. А вы оба мне симпатичны. Не знаю, смогут ли мои слова вас как-то уберечь, но хотелось бы в это верить.       Он ушёл, и я стал машинально собирать со стола, а Женя тут же отправился в ванную, кажется, не отдавая себе в этом отчёта, и стал намывать руки и лицо.       — Ты был прекрасен, когда кинулся меня спасать, — из последних сил пошутил я, когда он вернулся в комнату.       — Надо думать, что будем делать, — сказал он, пропустив мою реплику мимо ушей. — Пока есть время. Но сейчас я думать не способен, так что пошли спать. Накапай мне успокоительного. А завтра утром я решу.       Ночь прошла беспокойно. Я ворочался и из головы всё не шли мутные, кажущиеся бредовыми слова Озерова. Женя лежал тихо — вероятно, всё-таки думал. Я же ничего не соображал и чувствовал себя так, словно у меня температура. Заснуть всё-таки удалось, и утром, почти сразу же после пробуждения, вспомнился вчерашний разговор. Жени рядом не было. Только отметив его отсутствие и потрогав успевшую остыть подушку, я вспомнил наконец и то, что он с сегодняшнего дня ушёл в отставку и спешить ему, в общем-то, некуда. Мне хотелось спросить у него, не приснился ли мне странный сон про чуму, действительно ли это было, но, выйдя в коридор, я увидел его стоящим у телефона.       — Да, да, — оживлённо и легкомысленно, даже чересчур, говорил он кому-то. — Да, я ему передам. Да! Чуть не забыл. Вы на улицу сейчас особенно не ходите, если ничего срочного. Почему? Ну, во-первых, холодно и скользко. А во-вторых сейчас, говорят, грипп ходит, больно уж долго и тяжело лечится, какой-то особо заразный. Да, мне Генрих сказал. У него уже несколько пациентов с этой дрянью. Нет, он предохраняется. Всё нормально. Ага. Ну всё, я, может быть, зайду на неделе. Да, всего хорошего.       Положив трубку, он тотчас же её снял и снова принялся крутить диск.       — Ты кому звонишь?       — Своим. Не помешает.       — То есть, мне не приснилось?       — Увы.       Я ушёл на кухню, и, пока варил кофе, слушал вполуха, как Женя снова что-то болтает сначала о погоде, потом о ещё какой-то чепухе, потом о здоровье, а потом упоминает про грипп. Я мучился неразрешимой дилеммой. С одной стороны, все доводы, сказанные вчера Озеровым, были абсолютно верными. Паники нужно было избегать всеми силами. С другой стороны — никаких душевных сил стоять и варить кофе, и как-то жить, зная, какая смертельная опасность нависла над городом, и тратить драгоценное время, когда ещё можно кого-то спасти, вывезти, предупредить… Женя меж тем звонил уже, кажется, Коле.       — Решил не сообщать пока? — спросил я, когда он пришёл на кухню и сел на табурет.       — Пока не стоит. Сначала нужно решить, что мы будем делать. Я рассчитываю на меры, которые принимаются теперь, но исключать, что всё это перерастёт в катастрофу, какой мы ещё не видели, я не могу. Твоих-то запасов, конечно, хватит, чтобы безвылазно сидеть здесь хоть год. Но я не могу так рисковать. Нужно брать и увозить хотя бы тех, за кого я отвечаю напрямую. Пока отсюда выпускают. Послушай, у тебя нет знакомых в деревне? Или, может быть, кто-нибудь сдаёт дачу, где можно жить зимой?       — Хочешь поиграть в «Декамерон»? — фыркнул я. — Увы, у меня нет таких знакомых. А ты уже предупредил, кого мог и хотел. Пока хотя бы так. Я, пожалуй, тоже позвоню кое-кому.       Весь день Женя метался по квартире сам не свой. Я на всякий случай отменил всех пациентов и только и мог, что ходить за ним из комнаты в комнату. Останавливаясь у окон, Женя тоскливо и зло вглядывался куда-то вдаль.       — И снег, морозы, как назло, — бормотал он. — Дорог нет. Не уйти.       — Послушай-ка, — сказал я, начиная утомляться. — Давай для начала просто посидим дома несколько дней. Подождём. Вдруг это вообще ложная тревога? Тем более, ты ушёл в отставку и на службу тебе не надо. Теперь я имею право с чистой совестью не выпускать тебя из дому.       — Ты не имеешь такого права, — жёстко сказал Женя. — И никогда не будешь иметь.       — Ты понимаешь, о чём я.       — Я тоже запрещаю тебе выходить наружу. Я уже имел опыт с испанкой, и не позволю второму разу случиться. А вот мне, вероятно, понадобится выйти. Я должен кое-что разузнать.              — Куда, позволь узнать?       — На вокзал.       — Ты совсем с ума сошёл? — поинтересовался я, прикидывая, к каким средствам я могу прибегнуть, чтобы его удержать. — Там люди, огромные скопления людей. Или ты хочешь слечь поскорее и меня свалить? Да и куда ты намылился бежать? Сам говорил, некуда.       — Ты прав, — жёстко сказал он, как обрубил. — Я чувствую себя в западне. И не могу уберечь тебя.       — Может хоть теперь поймёшь, что я чувствовал, когда ты был на службе.       Женя обернулся на меня и сердито сверкнул глазами. Лицо его сейчас казалось вытесанным из камня — жёсткое, упрямое, под глазами тени. В открытую форточку залетал морозный зимний воздух, и мне глупо казалось, что даже он отравлен. Сновавшие по бульвару люди казались поголовно больными, даже дети, что весело играли в снегу, и от этой картины сердце у меня холодело, и начинало мутить. Я старался гнать от себя картины опустевших улиц, трупов… Какая дикость, в самом деле — Москва, почти середина двадцатого века, электричество, радио, авиация, люди летают над Северным полюсом, и вдруг — чума. Говорят, «от тюрьмы и от сумы не зарекайся». Выходит, и от чумы тоже. Ещё и война… Вот уж поистине конец света. Впрочем, теперь всё-таки не восемнадцатый век. Оставалось надеяться, что появились уже более эффективные средства, чтобы остановить или хотя бы ограничить распространение эпидемии.       — Что ж, значит, будем сидеть дома, — тускло, безжизненно сказал Женя.       Оставив его, я ушёл в кабинет и там занялся штудированием справочников, выискивая всё, что было в них о чуме. Постепенно ум мой прояснялся, хотя ничего утешительного я не находил, но, по крайней мере, меня отпускали смятение и лёгкая паника, тем больше, чем яснее становилось, что они не помогут и не спасут. Бежать, конечно, бессмысленно. Мне страшно хотелось бы эвакуировать жителей, пока не поздно, но как отделить здоровых от уже заражённых? Нет, это приведёт к дальнейшему распространению заразы, и только. Подумалось, что, наверное, будут организованы специальные отряды врачей, чтобы бороться с чумой. Я не был инфекционистом, но, по здравом размышлении, выходило, что единственное, что я мог сделать — это записаться туда при первой возможности. Раз уж бежать некуда и бессмысленно. Рисковать Женей… Нет, я приму все необходимые меры. Но, раз я врач, я не чувствовал за собой права отсиживаться дома. А пока оставалось только ждать.       Я вернулся к Жене. Он так и сидел у окна в гостиной, стремительно погружающейся в сумерки. Я обнял его за плечи.       — Если всё начнётся, — сказал он, — конечно, будут организованы силы на борьбу с беспорядками и паникой. Я должен быть с ними. Так что отставка моя, похоже, преждевременна.       «Я не выпущу тебя из дома,» — хотел было сказать я, но тут же вспомнил, о чём думал только что, и о чём, конечно, мне придётся сообщить Женьке. Разумеется, мне хотелось бы запереть его и никуда не выпускать, но разве он позволит?       — Я тоже должен буду участвовать. В санитарных мероприятиях. Надеюсь, они уже проводятся. Но пока во мне не нуждаются. Когда же всё это примет большой масштаб, безусловно, нужны будут добровольцы с медицинским образованием.       Он бросил на меня быстрый отчаянный взгляд, видимо, тоже желая остановить, и тоже осёкся.       Следующие три дня прошли, как во сне. Женя то строил планы эвакуации близких, включая меня, то мерил комнату шагами, то просто сидел, тупо глядя в окно. Я тоже не мог найти себе места, в глупой тревоге слушал радио — конечно, не ожидая, что там что-то сообщат, — читал газеты, обзванивал знакомых врачей, ненавязчиво выясняя обстановку — но тщетно. О чуме не было ни слова. Вообще, ничего подозрительного. Несколько раз я звонил и Озерову, но не застал его дома и начал уже подозревать самое скверное.       На седьмой день мы с Женькой совершенно одурели от сидения в квартире, бездействия и бесплодных размышлений и под вечер вышли пройтись, шарахаясь от людей, как пьяные. И всё же первое впечатление поутихло, при взгляде на прохожих меня не мутило от тревоги и иррационального страха, и в воздухе чувствовалась только декабрьская свежесть, и ничего более. Люди были самые обыкновенные. Смеялись, спешили куда-то, тащили ёлки, и никаких признаков паники не наблюдалось. Мне снова начало казаться, что тот визит Озерова был во сне, что у нас с Женей случился приступ коллективного помешательства. Я поделился с ним своими соображениями, и он согласился. Впрочем, я знал, что такая информация скрывается, и конечно, прошло ещё слишком мало времени… Просто никто действительно пока не знает… Значит, заболевших пока не так много. Но я в своём решении оставался твёрд, полагаю, как и Женя.       Мы сделали петлю по переулкам и вернулись домой. На лестнице столкнулись с Озеровым.       — Добрый день! А я как раз к вам, да не застал, — обрадовался он.       — Да, мы гуляли. Проходите пожалуйста, — пригласил я его, вглядываясь в его лицо, но прежнего волнения не наблюдая.       Таким же спокойным он оставался и разуваясь в прихожей, обтряхивая снег с валенок и полушубка. Памятуя, что он не хочет на всякий случай говорить у двери, где случайно его могут услышать соседи, я не расспрашивал, а вместо этого занялся чаем. Женя угрюмо пошёл мыть руки.       — Похоже, что отбой тревоги, — немного смущённо сказал Владимир Васильевич, когда мы все собрались на кухне. — Я напрасно вас взбаламутил.       — Ну, всё равно спасибо, что предупредили, — сказал я. — Что, слух оказался ложным?       — Нет. Но эпидемию удалось остановить.       — Каким образом? — быстро спросил Женя.              — Как я слышал, заразившимся оказался учёный, который испытывал вакцину на себе. Он приехал в Москву с докладом, кажется, из Саратова. И уже здесь появились первые симптомы. С диагнозом «пневмония» его доставили к нам в больницу, и уже там выяснилось, что это не пневмония, а чума.       — Как же удалось остановить? — повторил Женя.       — Врач, который осматривал его у нас в больнице, — Симон Зеликович Горелик, — Генрих Карлович, вы, может быть, его помните?       Наморщив лоб, я попытался вспомнить. Имя, кажется, было знакомое, но человека я, увы, вспомнить не мог. Прошло слишком много времени, а он, видно, был из другого отделения. Я покачал головой.       — Так вот, именно он диагностировал у больного чуму. Он сразу же сообщил по телефону о произошедшем начальству и в НКВД, а затем заперся с пациентом в палате и запретил заходить.       — Получается… — Женя прищурился, глядя на Озерова очень внимательно.       — Они оба умерли. Но никого из персонала больницы и пациентов больше не заразили, благодаря тому, что врач запретил всякий доступ, полностью изолировался с больным. Это было очень мужественное решение.       Женя сидел молча, а потом как-то нахохлился и отвернулся к окну. У меня в груди потяжелело.       — Ну вот, а всех остальных, кто контактировал с этим заболевшим, вычисляло и отлавливало НКВД, как я уже говорил. Некоторое время их продержали на карантине, но всё оказалось в порядке. Говорят, была ещё одна жертва, но только одна.       — Что ж, слава Богу, что всё обошлось такими малыми жертвами, — вздохнул я. — И мне очень жаль, что я не помню Симона Зеликовича. Надеюсь, его поступок оценят, как следует.       Озеров пожал плечами.       — Мне бы тоже этого хотелось. Я так понимаю, там сейчас творится несусветный бардак. По слухам, вся коллегия Наркомздрава сидела на карантине. И главное, непонятно, как это заражение вообще допустили, как произошла ошибка…       — Мне кажется, это не главное, — вздохнул я. — Пойдёмте пить чай.       — Никогда не любил всех этих исследователей, — нарушив наконец молчание, фыркнул Женя, когда уже сидели втроём в гостиной. — Возятся с какой-то дрянью, заразу культивируют, ещё и опыты ставят на животных…       — Ну Женя, ты не прав, — мягко сказал я, а в голове и в сердце всё ещё царили странная пустота и тишина. — Они открывают лекарства и вакцины, благодаря им оказываются побеждены страшные болезни.       — Умом я это понимаю, но душой — нет. Я никогда бы не смог этим заниматься.       — Ты и врачом бы не мог быть.       — Что верно, то верно, — вздохнул он.       Проводив Озерова, всё ещё немного смущённого тем, что навёл панику, мы вернулись в гостиную. Женя всё молчал.       — А ты бы смог так? — спросил он наконец. — Как этот… Горелик.       Вопрос больно резанул меня по сердцу.       — Ох, Женя… — я вздохнул и сел рядом с ним на подоконник. — Я был бы обязан так поступить, как врач и как человек. Но примерять на себя подвиг другого человека и говорить, что смог бы так же… Я не знаю, что я бы стал делать.       — Я бы с ума сошёл, наверное. Это, должно быть, очень мерзко и тоскливо — умирать от чумы. Тем более в цивилизованном городе. Сидеть и ждать, пока эта дрянь убивает тебя изнутри. Вот так вот закрыться и ждать, и знать, что тебя не спасут. На войне, в бою, да и на службе мне страшно не было, а тут я бы, наверное, предпочёл застрелиться.       — Ну, в какой-то степени это тоже война, — я пожал плечами и погладил Женьку по напряжённой спине, улыбнулся, желая отвлечь его наконец от тяжёлой темы. — Знаешь, а ты напрасно себя теперь считаешь старым, слабым и вышедшим из строя. Ты так оперативно захватил меня, едва не задушив, что дашь фору любому молодому. И как потом хотел спасти нас… Орёл! И никакая отставка этого не изменит. И хватит уже думать о плохом. Видишь, всё обошлось.       — Я думаю не о плохом, — задумчиво ответил Женя, глядя, как на бульваре дети лепят снежную бабу и играют в снежки, и потянулся. — Я думаю о том, что жить всё-таки чертовски приятно и интересно. Даже в отставке.