Игра на поражение. Часть 2
12 сентября 2020 г., 13:17
Май, 1978 г.
Я лежала на кровати, накрывшись одеялом с головой, оставив лишь дырочку для свежего воздуха, которого и так в помещении было крайне мало. Ночью я спала очень плохо: несколько раз вскакивала в холодном поту, почти что кричала, сердце отстукивало бешеный ритм, а в горле пересыхало, как в пустыне. Из-за отсутствия окон я совершенно потерялась во времени. Мне даже начинало казаться, что я схожу с ума. Стены будто бы сдавливали, и мне несколько раз мерещилось, что они действительно двигались мне навстречу. Наверное, это было из-за кислородного голодания или внезапного приступа клаустрофобии, но мне казалось, что я сидела там не меньше недели. Утром меня разбудили звуки шагов и проворачивающегося ключа. Дверь открылась и в комнату просочился настолько яркий свет, что у меня защипало в глазах, и я уткнулась лицом в подушку. Вместе со светом проник поток свежего прохладного воздуха, и я, судорожно вдыхая, вылезла из своего убежища. Сев на кровати, я прищурилась и сделала козырёк из ладони, потому как глаза до сих пор не привыкли к свету, и я видела лишь размытый силуэт, стоявший в дверном проёме. Человек зажёг лампочку у меня над головой и остановился перед моей кроватью. Некоторое время я была уверена, что мне это снилось, но, больно ущипнув себя за руку, я поняла, что всё происходило наяву. Спросонья я совершенно не знала, как реагировать, и потому просто недоуменно открывала и закрывала рот, словно рыба в воде. — Жак? — я потёрла глаза и непонятно зачем прикрылась одеялом, хотя на мне была моя повседневная одежда. — Наконец-то ты проснулась, — парень тепло улыбнулся, но тут же, видимо, посчитал свою улыбку неуместной для данной ситуации. Он скрестил руки на груди и нервно пробежался глазами по помещению: — Да уж, тут паршивенько. — Тебя тоже сюда притащили? Забрали из школы? — сонливость как рукой сняло, и я мигом вспомнила все детали происходившего вчера. — Как нам выбраться отсюда? — Летта, — от волнения он поправил свои светлые локоны и опустил взгляд в пол, явно стыдясь это говорить: — Мы во Франции. Это мой дом. — Что? — я шокировано уставилась на него, недоуменно округлив глаза. Я ожидала услышать всё, что угодно, но никак не это. Жак выглядел смущённым, он виновато переминался с ноги на ногу и вряд ли был рад моему похищению. — Мне очень жаль, что всё так вышло, — его голос еле заметно дрогнул, и он в который раз поправил свою шевелюру. Я отметила, насколько бледная у него кожа, то ли от волнения, то ли просто из-за отсутствия загара. Когда в коридоре послышались шаги, Жак закрыл дверь за своей спиной и подождал, пока человек прошёл мимо. — Вау, — я саркастично улыбнулась, но ладони мои дрожали, и я поспешила спрятать их под одеялом, — тебе жаль. — Летта, мне действительно жаль, — он сделал шаг навстречу, будто собирался сесть рядом со мной, но тут же остановился. — Это была не моя идея. — А чья же это была идея? — его слова показались мне достаточно искренними, но я всё равно видела во всей этой ситуации какой-то подвох. — Наших отцов. Позволь мне объяснить. Я недоверчиво оглядела его с ног до головы, пока в моей голове крутились одновременно сотни мыслей. Паззл начал потихоньку складываться, и тогда я похлопала по матрасу рядом с собой. Жак смущённо сел рядом, избегая смотреть мне в глаза. — Просто… — я заметила, как на его щеках проступил румянец. Ему явно было некомфортно это говорить: — просто наши отцы посчитали, что ты слишком упрямая, чтобы самой на это согласиться. После этой фразы картинка в моей голове окончательно сложилась воедино, и я на некоторое время впала в ступор. Я была уверена в этом на сто процентов, мне нужно было лишь услышать его подтверждение. Мёртвым взглядом глядя на дверную ручку, я произнесла на одном дыхании: — Нас собираются поженить. — Да, — прошептал Жак, наконец поднимая на меня глаза, чтобы посмотреть на мою реакцию. Некоторое время мы молчали, и это молчание официально было самым неловким в моей жизни. Жак долго думал, похоже, подбирая в голове нужные слова, и через несколько минут заговорил первым: — Когда я узнал, что тебя собираются вот так вот забрать из Хогвартса, я очень разозлился. Я не хотел бы, чтобы тебя разлучали с твоими друзьями. Я знаю… я знаю, что они очень много значат для тебя, — он сделал паузу, набирая воздуха в лёгкие, и продолжил: — Даже не представляю, что ты чувствуешь… но что бы ты стала делать после школы? Твои родители действительно переживают. Я знаю тебя совсем недолго, но… Летта, я тоже переживаю. Во Франции очень спокойно, и тебе не нужно будет ни о чём беспокоиться. Здесь ты в безопасности. Я слушала его и чувствовала, как в уголках глаз собирались слёзы. Жак говорил так искренне, что я действительно поверила его словам. А что бы я стала делать после школы? Я была бы никем. Без денег и без работы. Представив себя одной из попрошаек на улицах Лондона, слёзы всё-таки покатились по щекам. Всхлипнув, я провела тыльной стороной ладони по лицу и, неожиданно для самой себя, крепко обняла Жака. Разумеется, я сделала это потому, что искала утешения, но всё это было настолько по-дружески, будто мы знали друг друга несколько лет. Жак тоже обнял меня в ответ, успокаивающе проводя рукой по голове. Мы сидели так некоторое время, пока я не отстранилась: — Жак, у меня есть парень, которого я люблю. — Я знаю про тебя и Блэка, — мои родители всегда говорили это с нескрываемой злостью, но он сказал эту фразу просто как факт, даже с какими-то нотками сочувствия. Словив мой взгляд, он коснулся моей руки в знак поддержки и улыбнулся краешками губ: — Я не претендую. Просто хочу стать для тебя другом. Я улыбнулась в ответ, и тогда Жак рассказал мне, что всегда знал, что его женят по договорённости. Я сказала, что не думала о таком, потому что мой старший брат женился по любви на прекрасной девушке из Финляндии, хотя я всегда знала, что в аристократических семьях договорные браки — обычное дело, и даже у моих родителей любви в отношениях кот наплакал. Мать часто говорила мне, что любовь придёт со временем, но я никогда не верила. Я всегда знала, что нельзя заставить себя полюбить человека, ведь любовь — это куда больше, чем просто статус. Жак согласился с моим мнением и сказал, что очень рад тому, что жизненные обстоятельства связали нас. Мы оба подтвердили факт того, что между нами сразу возникла какая-то симпатия и что у нас на самом деле больше общих идей и интересов, чем мы могли себе представить. Жак сказал, что его родители очень много сделали для него, но согласился, что мой отец перегнул палку. Он сослался на гиперопеку, когда родитель настолько боится потерять или отпустить своё создание, что удерживает чуть ли не на привязи, ограничивая его свободу. Разумеется, мне было больно и неприятно это слышать, но я согласилась с мнением Жака, а про себя отметила его мудрость и желание больше поговорить с ним на такие философские темы. В глубине души мы оба прекрасно понимали, что вряд ли когда-нибудь полюбим друг друга, но решили, что хотя бы попробуем стать близкими друзьями. Разумеется, моё сердце навсегда принадлежало Блэку, и, разумеется, меньше всего на свете я хотела свадьбы по договорённости, отчаянно надеясь, что в скором времени я всё-таки смогу сбежать из этого особняка. Когда мой живот заурчал от голода, Жак протянул мне свою руку и предложил позавтракать вместе с ним. Я некоторое время колебалась, но потом решила, что это прекрасная возможность осмотреться и начать планировать схему побега. Тепло улыбнувшись, я вложила свою ладонь в его, и мы оба поднялись с кровати.***
Июнь, 1978 г.
После моего «похищения» прошёл почти месяц, и я уже свыклась с новым местом жительства. Мои родители уехали сразу, избегая не то что разговаривать, но даже пересекаться со мной в коридоре. Благо, особняк был настолько огромным, что у каждого было своё личное пространство. Поначалу меня очень пугали размер и готический стиль дома, но вскоре я изучила каждую комнату, включая подвал и чердак, и спокойно ориентировалась, будто жила там с самого детства. Территория на улице была не менее обширной: парк со скамейками и прудом, оранжерея и даже кольца для игры в квиддич. Разумеется, при первой возможности я проверила выход, и, разумеется, весь участок был заколдован таким образом, чтобы я не смогла его покинуть. Первое время я очень злилась и много плакала, но на удивление быстро успокоилась и приняла выжидательную позицию. Я изучала все комнаты, как бы невзначай спрашивала домовых эльфов о наличии тайных проходов, планировала все возможные исходы и думала, думала, думала… О своей дальнейшей судьбе, о том, как слепо пошла на примирение с родителями, о друзьях, которым ничего обо мне не известно, и конечно о Сириусе. Я боялась, что он мог решить, что внезапный отъезд из Хогвартса был моей идеей, боялась той лжи, которую ему могли про меня наговорить, боялась ранить его чувства, но моим самым главным страхом было то, что мы можем больше никогда не увидеться. Эта мысль заставляла меня вскакивать в холодном поту по ночам, она заставляла меня с большей тщательностью планировать план побега и с большей силой ненавидеть не только своего отца, но и саму себя. За то, что однажды не послушала Сириуса и поехала к родителям подписывать себе же смертный приговор. Наверное, мне стоило пораньше осознать, что люди не меняются и что стоит двигаться дальше, а не давать вторых шансов, даже если эти люди дали тебе жизнь и воспитали тебя. Хотя я даже не уверена, кто воспитал меня больше — они или Хогвартс. Вскоре после моих родителей уехали и родители Жака, оставив нас с ним наедине в огромном особняке. Перед их отъездом я часто подслушивала разговоры мужчин. Разумеется, большинство из них было о свадьбе, и я слышала, как Жак защищал меня, вставал на мою сторону. Он не отговаривал отца, а просто давал понять, что уважает меня и мою личность. После этого моё отношение к Жаку существенно изменилось, и я даже начала считать его другом, хоть и по-прежнему была категорически против выходить замуж за человека, которого не любила. Тем более, что человек, которому было отдано моё сердце, не знал ни моего местонахождения, ни даже того, жива я или нет. Я была полностью изолирована от внешнего мира, и единственным источником информации для меня были газеты, в которых печатались скучные новости волшебного сообщества, в большинстве своём связанные с банком и распродажами в магазинах Косого переулка. За месяц я почувствовала, как подкосилось моё здоровье: меня постоянно тошнило, кружилась голова, ломило всё тело. Однако больше всего меня подкашивало именно заточение, давление четырёх стен и всепоглощающее чувство одиночества. Разумеется, Жак, который хотя бы периодически покидал пределы особняка, понимал всё это и старался проводить со мной максимум свободного времени. Я была ему очень за это благодарна, потому что если бы не он, все эти обстоятельства окончательно свели бы меня с ума.***
В одно июньское утро, когда Жак уехал решать дела по работе, а я сидела на открытой террасе и читала книгу, на каменное ограждение опустилась огромная снежно-белая сова, держа в клюве три конверта. Мне не позволяли забирать почту, но так как на тот момент в доме никого не было, я воровато огляделась, убеждаясь, что поблизости не находились домовые эльфы. Взяв со стола лакомство, я протянула его сове, а она в ответ отдала мне конверты и поспешно улетела. В моей голове пробежала мысль о том, что, наверное, мне стоило бы просто отложить почту, но любопытство пересилило, и вот я уже читала имя получателя. Первый конверт был для Жака из Парижа, второй из Лиона, а вот третий был отправлен из Лондона. Увидев на нём своё имя, сердце пропустило пару ударов, и я трясущимися руками принялась поспешно распечатывать конверт. Я была абсолютно уверена, что это письмо от Сириуса и, наконец получив возможность с ним связаться, мне не терпелось ответить ему, что со мной всё хорошо. Во мне также теплилась надежда, что Мародёры, в своих лучших традициях, обязательно что-нибудь придумают и помогут мне сбежать. В конце концов, в составлении карт и потайных маршрутов они лучшие. Распечатав конверт, я в предвкушении заглянула внутрь, но не увидела там ничего, кроме одной колдографии. Я взяла её в руки, вгляделась и почувствовала, как перехватило дыхание и как ноги в одно мгновение стали ватными. Колдография была сделана будто бы исподтишка, человек, который делал её, явно прятался в кустах, потому как большую часть кадра занимали ветки. В какую-то секунду мой мозг начал судорожно отрицать увиденное, но лица были слишком хорошо видны, чтобы сомневаться. На колдографии, прижавшись к одной из каменных стен Хогвартса, были изображены целующиеся Сириус и Марлин. МакКиннон запустила пальцы в его длинные кучерявые волосы, а руки Блэка по-собственнически лежали на её талии. Моё сердце отстукивало настолько бешеный ритм, что, казалось, вот-вот остановится, в горле образовался комок, а грудную клетку будто придавило гигантским валуном. У меня началась паническая атака: ладони похолодели, но щёки будто бы полыхали изнутри, меня всю трясло, в горле пересохло, стало трудно дышать. Я набирала полные лёгкие воздуха, но от этого становилось только хуже. Я сползла вниз по стене, села на пол и поняла, что вся моя боль будто бы поднималась из живота, откуда-то изнутри. По щеке скатилось несколько одиноких слезинок, которые я сразу поспешила вытереть, и, сжав колдографию в руке, я помчалась в свою комнату.***
Весь остаток дня я просто лежала и смотрела в потолок, размышляя над тем, чем я заслужила такое отношение к себе. Вероятно, кто-то наговорил Сириусу гадостей про меня, но я до последнего не верила, что он мог принять всё это за чистую монету. Я задумалась над тем, что, наверное, я просто стала для него очередным трофеем, раз уж он так легко смог переключиться на Марлин. В тот день я словно потеряла смысл существования и даже не смогла ответить себе на вопрос, что я такого плохого сделала, что жизнь наказала меня именно таким образом. Неужели я настолько отвратительный человек, не заслуживающий честной, взаимной любви? Я могла сорваться, сказать что-то неприятное сгоряча, но я бы никогда не позволила себе так плевать в душу и топтать чувства человека, который мне дорог. Вечером я всё-таки нашла в себе силы подняться с кровати и привести себя в порядок. Опустившись на стул, я дрожащими руками достала скомканную колдографию и принялась рассматривать. В какой-то момент мне захотелось разорвать её на мелкие кусочки, но вместо этого я лишь тихо заплакала, глядя на Сириуса и Марлин глазами человека, которого предали и собственные родители, и парень, и лучшая подруга. Даже когда я отводила взгляд от колдографии, изображение по-прежнему стояло перед глазами, и мне даже казалось, что мои былые бабочки в животе ныне кровавыми линиями вырезали его внутри меня. В дверь коротко постучали, и в комнату вошёл Жак. Он хотел уж было сказать что-то повседневное, по типу того, что ужин уже готов, но, увидев мои слёзы, замер в дверном проёме. Убедившись, что я не собиралась его выгонять, Жак осторожно подошёл ко мне сзади и, нагнувшись над моим плечом, увидел причину слёз. Разумеется, он не вчера родился и сразу всё понял. Я чувствовала, как его тяжёлое дыхание касалось шеи, и была готова к очередному ножу в мою спину: думала, что он обрадуется, посмеётся надо мной, не упустит возможности поиздеваться, я даже думала, что он как-то поспособствовал всей этой ситуации. Но, вопреки моим ожиданиям, Жак, не говоря ни слова, крепко прижал меня к себе. Я обернулась и, обняв его в ответ, почувствовала, что он делал это не из вежливости, а из искреннего желания помочь мне. Он прекрасно понимал, что любые слова будут лишними, и потому лучшее, что он мог сделать в тот момент, — это просто быть рядом. Мы стояли так несколько минут, пока я не заглянула в его глаза, увидев в них отражение всей той боли, которую проживала сама. Я медленно опустила взгляд на его губы и он, приняв этот жест, поцеловал меня. Его поцелуй был коротким, нежным, без напора, можно сказать по-дружески утешительным. Я прошептала «спасибо», хотя на самом деле во мне было куда больше благодарности, чем я смогла уместить в это слово. Жак гладил меня по голове, словно маленького напуганного ребёнка, а я была просто благодарна за то, что он смог разделить мои чувства.***
Следующим утром я проснулась из-за сильных спазмов в животе. Просто лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове всё, что произошло вчера. Я чувствовала себя на удивление спокойно, но это не мешало камню на душе периодически напоминать о себе. Жак, лежавший рядом со мной, что-то сонно буркнул и перевернулся на бок, приобнимая меня рукой. На нём были одни боксеры, а на мне — свободная майка и кружевные трусы. Я накрыла его ладонь своей, вспоминая прошедшую ночь. В голове промелькнула мысль, что он просто воспользовался моим состоянием, но я тут же отбросила её, подтверждая, что в первую очередь захотела этого сама. Я почувствовала укол совести за то, что занялась с ним «любовью» без любви, но решила, что Жак тоже не испытывал ко мне ничего подобного. Мы сделали это скорее по дружбе, чтобы отвлечься от навалившегося негатива. Могу с уверенностью сказать, что это помогло, потому как наутро я чувствовала себя значительно лучше, хоть и до сих пор испытывала жгучую злость. Я злилась одновременно и на Марлин, которая оказалась той ещё лицемеркой, и на саму себя, что позволила кому-то разбить моё наивное сердце. Я чувствовала, что не имела права ненавидеть Сириуса, но всё же злилась на него за то, что он так нагло врал, что любил меня. И, опять же, злилась на себя, что так слепо отдала всю себя другому человеку. Ты стал моим первым. Причиной моего счастья. Как же по-детски с моей стороны было думать, что это называется любовью. Ведь любовь — это когда ты становишься лучше, в первую очередь для себя. А ты будто бы тянул меня на дно, на котором и сам давно находился. В какой-то мере эта колдография даже открыла мне глаза на мир. Те розовые очки, что я надела сразу, как встретила тебя, наконец разбились стёклами внутрь. Спасибо, что помог мне в кои-то веки стать взрослой. Спасибо, что показал мне, что любви на самом деле не существует. Хотя нет, вру, спасибо, что показал мне, что я больше никогда не смогу полюбить. Я вела себя как маленький ребёнок, думала, как же мне отомстить тебе, так, чтобы ты прочувствовал всю мою боль, но поняла, что лучшим наказанием для тебя будет счастье. Моё счастье. Моё одинокое надломанное счастье. С этими мыслями я повернулась к Жаку и легонько чмокнула его в нос. Он сонно потянулся и открыл глаза, улыбаясь: — Доброе утро. Как себя чувствуешь? — Доброе утро. Прекрасно, — я соврала. У меня дико болел живот и слегка подташнивало, но я подумала, что ему эта информация ни к чему. — Я рад, — Жак притянул меня к себе, шепча на ухо: — Ты прекрасна. — Ты тоже, — он явно имел в виду прошлую ночь, и мои щёки слегка покрылись румянцем, а его горячее дыхание обожгло мне шею. Выпутываясь из его объятий, я приподнялась на локтях: — Хочешь, я приготовлю омлет с сыром? — У нас же есть домовые эльфы, — Жак откинулся на подушки, потирая глаза. Я подумала, что мы разговаривали в точности как женатая пара, и улыбнулась этой мысли. — А я сама хочу приготовить, — я бодро подскочила с кровати, оглядывая комнату в поисках своих штанов. От меня не ускользнуло, как Жак не отрывал взгляда от моей задницы в белых кружевных трусах, но я лишь ухмыльнулась, посчитав этот факт забавным. Одевшись, я связала волосы в высокий хвост и отправилась на кухню, пообещав, что это будет лучший омлет в его жизни. Занимаясь готовкой на кухне, я невольно проводила сравнение между Сириусом и Жаком. И чем больше я думала, тем больше понимала, что первый для меня — это подростковое бунтарство, огонь, необдуманные поступки и бесконечные риски, в то время как второй — постоянство и стабильное спокойствие. Я даже с ужасом поняла, что повзрослела, раз вообще имею дело с таким, как Жак. Разумеется, Сириус навсегда останется в моей памяти как самое яркое воспоминание, как человек, которому удалось пробудить во мне самые сильные эмоции, но, раз уж я повзрослела, стоит научиться сжигать старые мосты и строить новые. Я могла бы долго плакать, винить себя, добивать, но вовремя поняла, что двигаться дальше — лучшее, что я могла для себя сделать. И если раньше я противилась свадьбе с Жаком, то сейчас была абсолютно уверена, что делаю правильный выбор. Я твёрдо решила остаться жить во Франции, дабы обрести там спокойствие и скучную стабильность. И выйти замуж за своего друга, раз уж в семейную жизнь по любви я больше не верю. Та секунда навек осталась в моей памяти. Секунда, когда я увидела тебя с Марлин. Знаешь, я до сих пор виню себя за то, что однажды влюбилась в того, кого так сильно ненавидела. А ведь правду говорят: держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Не стоило мне так близко подпускать главного красавчика школы. Мы были обречены на поражение, потому что любить тебя — это заранее проигрышная игра. С того дня я везде ношу с собой колдографию, где ты улыбаешься. Мы сделали её на той поляне в Шотландии, помнишь? Каждый раз, когда я смотрю на неё, я спрашиваю себя: зачем она мне? Возможно, потому, что я совсем не умею отпускать прошлое, а, возможно, я просто уже никогда не смогу тебя разлюбить. А ведь самое светлое, что у меня от тебя осталось, — это твоя колдография в кармане и ещё кое-что важное под сердцем…
