Ультрафиолет
20 сентября 2020 г., 23:33
Завидовать коту, что спит с тобой в одной постели. И даже, наверное, твоему одиночеству. Я, как и раньше, путаю автобусы и дни недели. И да, прости, забыл, как твоё отчество… Прошло так много времени и памяти запачкано. А небо низкое сегодня и дожди под настроение. Ты с кем-то снова новым. И время так обманчиво. И лучше бы лишился зрения…
***
Июль, 1978 г.
В самом начале июля к нам приехала погостить младшая сестра Жака. Погода была прекрасная, солнечная, и мы проводили почти всё время на улице: гуляли по парку, ездили купаться на побережье, и я даже учила малышку играть в квиддич. С начала лета я увлеклась садоводством, хотя всегда считала это занятие каким-то пенсионерским. Я высаживала различные цветы в оранжерее, ухаживала за ними и замечала, насколько меня успокаивала работа в саду. Беллу, сестру Жака, тоже заинтересовали растения, и она всегда с энтузиазмом составляла мне компанию. Благо, Травологию я всегда знала на отлично, и потому была для неё своеобразным учителем. В один из вечеров мы с малышкой решили испечь пирог с ягодами. Жак тоже вызвался нам помочь, и мы втроём хлопотали на кухне, рассказывая друг другу смешные истории. Я заметила, с каким трепетом Жак относился к своей сестре, и даже на некоторое время представила нас в роли настоящей семьи. Готовый пирог размели сразу же, настолько вкусным он оказался. Хотя, скорее всего, это из-за того, что мы почти весь день играли в квиддич и сильно устали. После чаепития Белла попросила почитать ей какую-нибудь книжку. Благо, за время своего пребывания во Франции я успела досконально изучить их фамильную библиотеку, и выбрать увлекательную книжку для ребёнка мне не составляло труда. Летом солнце садилось поздно, и потому на закате я завешивала тяжёлые шторы, погружая комнату во мрак. Белла кружилась перед зеркалом, оголив животик: — Смотри, сколько я скушала! — она задорно засмеялась, легонько ударив себя в районе пупка. — Ничего страшного, малышка, — я коснулась руками её плеч, целуя в затылок. — Ты красотка. — Живот из пирога, живот из пирога! — Белла радостно скакала на месте, хлопая в ладоши. В какой-то момент она подбежала ко мне и положила ручки чуть выше моих бёдер, игриво заглядывая мне в глаза: — У тебя тоже живот из пирога! — Да уж, малышка, тоже, — я хотела уж было отшутиться, но серьёзно посмотрела в зеркало, приподнимая майку. Живот у меня и правда подрос, явно из-за постоянного сидения дома и поедания вкуснейшей еды, приготовленной эльфами. Поставив галочку в голове, что за лето стоит ввести в свою жизнь побольше активностей, я взяла книжку и пошла укладывать Беллу спать.***
В середине июля я с ужасом осознала, что у меня задержка в третий раз подряд. В мае и июне я не обратила на это должного внимания, сославшись на подростковые гормоны, но сейчас всерьёз забила тревогу. Меня охватила ещё большая паника, когда я осознала, почему меня в последнее время так часто подташнивало. Ноги подкосились, и я медленно опустилась на кровать, отказываясь в это верить. Я долго думала, выстраивала в голове хронологию, и в один момент паззл сложился воедино. Посмотрев на своё отражение в зеркале напротив, я заплакала, держа одну руку на животе. Я знала всё, включая момент, когда это произошло, но от этого уж точно не становилось легче. Я чувствовала себя потерянной, совершенно не понимая, что мне делать дальше, и единственным правильным решением было рассказать Жаку. Когда я выплакала, казалось, все слёзы, моё лицо опухло, а изнутри живота что-то подбадривающе заболело. Намереваясь не затягивать с новостью, я остановилась перед зеркалом, глядя на своё напуганное отражение. — Всё будет хорошо, — прошептала я, пока последние одинокие слезинки скатывались по моим щекам. От своей жизни я уже больше ничего не ждала, поэтому повторила эту фразу, но уже не для себя: — Всё будет хорошо, малыш. В тот же день я рассказала обо всём Жаку. Он был неожиданно рад этой новости, и я успокоилась, представив его в роли прекрасного отца. Жак сказал, что в ближайшее время вызовет их фамильного доктора, у которого я и буду наблюдаться, и тепло обнял меня, улыбаясь во все тридцать два зуба. Я ожидала от него чего угодно, только не такой реакции. Мне казалось, что мы оба ещё слишком молоды, чтобы становиться родителями, что наш брак — одна сплошная договорённость, и что он вынудит меня избавиться от ребёнка. Но Жак поддержал меня, и в его глазах я увидела истинную радость от факта будущего отцовства. После этого у меня с души будто камень упал, и я впервые в полной мере осознала, что внутри меня росла новая жизнь.***
Август, 1978 г.
Я стояла неподвижно посреди своей комнаты, словно статуя, пока вокруг меня хлопотали домовые эльфы. Они специально убрали все зеркала, чтобы я не могла увидеть своего отражения. Эльфы что-то вплетали в мои волосы, обвивали талию, запястья, а я в предвкушении ждала, когда же они закончат, чтобы увидеть финальный результат. Сегодня день моей свадьбы, и приготовления к этому торжеству я целиком и полностью поручила своим маленьким помощникам. В комнату вошла мама и ахнула от изумления, и по одному её взгляду я поняла, что выглядела потрясающе. Эльфы захлопотали в ускоренном темпе и наконец, торжествующе потирая ручки, внесли зеркало в полный рост. Я стояла с закрытыми глазами, а внутри меня бабочки с волнением бились о стенки живота. Когда я, выдохнув, посмотрела на своё отражение, то замерла в изумлении. Передо мной стояла девушка из моих фантазий, словно прекрасная принцесса из детских сказок. Я стояла и широко улыбалась, изучая свой свадебный образ. Мои руки от запястья до локтя обвивали полупрозрачные ленточки молочного цвета, словно лианы, и они блестели каждый раз, когда на них попадал луч света. Платье на мне смотрелось будто облачко: белый кружевной верх с такими же причудливыми узорами, какие рисует мороз зимними ночами, а низ был многослойным, но в то же время словно невесомым, цвета шампанского, на нём даже, подобно пузырькам, поблёскивали маленькие округлые бриллианты. На ногах красовались белые туфельки на среднем каблуке, они выглядели настолько утончённо и миниатюрно, будто были сделаны из хрусталя. Мои угольно-чёрные волосы были закручены в аккуратные локоны, прикрывавшие оголённую спину, а завершающим аккордом причёски была инкрустированная драгоценными камнями диадема, от которой сзади водопадом спадала полупрозрачная вуаль. Эльфы были явно довольны своей работой, а я, в свою очередь, не переставала осыпать их словами благодарности. Мама вручила мне букет белых пионов, перевязанных ленточкой того же тона, что и моё платье, взяла меня под руку, и мы вместе пошли в зал, где проходило торжество. У подножия лестницы меня уже ждал Жак. Он разговаривал со своим отцом и медленно повернул голову в мою сторону. Я заметила, как в одно мгновение его глаза вспыхнули, и он заулыбался своей фирменной белоснежной улыбкой, протягивая мне руку. — Ты самое прекрасное, что есть на этом свете, — Жак прошептал это мне на ухо, приобнимая за талию и целуя в щёку. Обменявшись формальностями с его родителями, мы с Жаком под руку пошли приветствовать гостей. Я давно не посещала светских мероприятий, и потому чувствовала себя не в своей тарелке, благо мой жених говорил всё за меня, а я лишь улыбалась и благодарила всех за посещение. Отметив, что гостей из Лондона было очень мало — только самые близкие, — я обрадовалась, что в списке приглашённых не было моих «обожаемых» слизеринцев, и даже начала чувствовать себя увереннее. Зато гостей из Франции было настолько много, что у меня в ушах уже звенело от французского языка. Я понятия не имела, кто все эти люди, но, похоже, они были значимы для Жака, и потому я продолжала изображать из себя добродушную хозяйку особняка. Я задумалась над тем, что французская аристократия куда более приятная в общении, чем британская: они не такие чопорные, не такие напыщенные и у них в глазах хотя бы есть искренность. Я на удивление быстро расслабилась и уже с уверенностью кружила от одного гостя к другому, чувствуя себя полноправной хозяйкой дома Леруа. Свадьба проходила из ряда вон великолепно, не то что английские приёмы, на которых обязательно случалось что-нибудь неприятное. Когда все, уставшие от танцев, уселись за длинный стол, ломившийся от вкусной еды, мы с Жаком объявили о моей беременности, чем вызвали ещё более бурную волну поздравлений. С разных концов доносились оживлённые споры на предмет того, кто у нас родится — мальчик или девочка, а мать Жака, крепко прижимая меня к себе, даже назвала меня доченькой. Но, судя по всему, больше всех моему положению радовался мой уже муж, и я впервые за последнее время почувствовала, что находилась рядом с нужным человеком, и в моей душе даже пронеслись отголоски чего-то, похожего на счастье.***
Поздно вечером, когда гости начали потихоньку разъезжаться по домам и остались лишь самые близкие родственники, я переоделась в простое, но в то же время очень удобное голубое платье до колен. Мужчины в кабинете обсуждали работу, матери устроились в гостиной, а я, накинув кардиган на плечи, решила прогуляться по оранжерее. Вечер был тёплым, безветренным, можно сказать душным, как будто ночью ожидалась гроза. Иссиня-чёрное небо было высоким, растущая луна светила ярко, а звёзд было настолько много, что, казалось, кто-то рассыпал соль на чёрной скатерти. Днём было жарко и безоблачно, и потому от нагретых солнцем каменных тропинок исходило тепло. Оно смешивалось с августовским благоуханием цветов, и за счёт этого в неподвижном воздухе стоял приторный медовый аромат. Я дошла до беседки и увидела там силуэт, от которого периодически исходили клубы дыма. Подойдя поближе, я рассмотрела лицо человека и, тепло улыбнувшись, опустилась по другую сторону лавки: — Не знала, что ты куришь. — В «Ежедневном Пророке» попробуй не закурить, — Том ухмыльнулся, делая очередную затяжку. О чём-то задумавшись, он потушил сигарету, хотя не докурил её до конца. — Тяжело на работе? — я знала, что вопрос был глупым, потому что ответ был очевиден, но я всё же задала его. — Очень, — брат посмотрел мне в глаза, согласно кивая головой. — В Лондоне вообще сейчас тяжёлые времена. Хорошо, что ты уехала. — Том, как там Хогвартс? — меня давно мучал этот вопрос. — Стоит, — в свете фонаря блеснула его саркастичная улыбка. Заметив моё серьёзное выражение лица, он сказал фразу, из-за которой я вздрогнула, хоть на улице вовсе не было холодно: — Я знаю, что ты спрашиваешь про Блэка. Я некоторое время молчала, собираясь с мыслями. Нужные слова никак не приходили в голову, и, осознав, что нет в этой ситуации никаких «нужных слов», я рассказала брату про колдографию. Про то, как мне было больно видеть своего парня и лучшую подругу вместе. На удивление, я не проронила ни одной слезинки, хоть и была человеком невероятно сентиментальным. Наверное, я уже выплакала все слёзы, и сейчас остался только шрам на душе, который уже вряд ли что-то залечит. Во время рассказа я не отрывала взгляда от Тома, следила за его реакцией, за его мимикой. Я слишком хорошо знала своего брата, чтобы понять: он обо всём знал. Понятия не имею откуда, но он знал об этой колдографии. Возможно, даже раньше меня. — Летта, тебе будет неприятно это слышать, но я всё-таки скажу, — Том хотел уж было потянуться за второй сигаретой, но передумал. Вместо этого он лишь опёрся о стену беседки и запрокинул голову, избегая смотреть мне в глаза: — Я общался с Вальбургой и другими взрослыми волшебниками. Абсолютно все считают, что Сириус — худшее, что случалось с чистокровным обществом. Пойми, ни мама, ни папа, ни я не желаем тебе зла. Мы просто хотели уберечь тебя от ошибки, которую совершил Блэк. Он угробил свою жизнь, но я не позволю, чтобы он угробил жизнь и моей сестре. После этих слов он всё-таки посмотрел мне в глаза, и я увидела всю ту ненависть, которую он испытывал по отношению к Сириусу. Я отвела взгляд, отвечая на его монолог: — Вы не сделали мне лучше. Если бы меня не забрали из Хогвартса, всё было бы по-другому! — Думаешь, он стал бы нормальным отцом? — зло выплюнул Том, скрещивая руки на груди: — Не жалеешь себя, пожалей ребёнка. — Это ребёнок Жака, — я положила ладони на живот, кожа покрылась мурашками, щёки вспыхнули от волнения. — Ну хоть мне-то не ври, сестрёнка. Я тебя насквозь вижу, — Том в который раз ухмыльнулся, и я разозлилась. Но ещё больше меня бесил факт того, что он был прав: мы с братом выросли вместе, знали друг друга вдоль и поперёк, и уж тем более знали, когда один из нас врёт. Заметив мою обеспокоенность, он добавил: — Я сразу всё понял. Но родителям не расскажу. — Ох, спасибо! — я сделала реверанс, саркастично изображая благодарность. Глаза брата судорожно метались по округе, и я в свою очередь тоже знала, что это означало. Легонько прикусив губу, я стрельнула взглядом в его сторону, нарочно растягивая слова: — А скажи мне, братец. Как ты замешан во всём этом? — Замешан в чём? — Том сделал вид, что ничего не понимал. Его взгляд устремился за мою спину, я обернулась и увидела приближавшегося к нам Адриана. — Я вас искал! — младший брат хлопнул в ладоши, радостный, что смог рассекретить наше местоположение. — А мы от тебя спрятались, — Том подскочил, схватил его на руки и подбросил. Адриан захихикал, пытаясь укусить брата за руку. — Ади, тебе не пора спать? — я тоже поднялась с лавки, положив ладонь на внезапно заболевшую поясницу. — Нет, нет, нет! — Адриан наматывал круги, пока Том нарочито медленно пытался его догнать. Я решила не строить из себя мамочку раньше времени, и потому просто стояла в стороне, наблюдая за братьями, которые дурачились прямо как в детстве. Когда они оба выдохлись, Адриан быстро отдышался и побежал в дом, зазывая нас с собой. Я хотела уж было пойти за ним, но Том придержал меня за руку: — Летта, можно тебя попросить? — Да? — Забудь о существовании Блэка. Я почувствовала, как тело пробрала мелкая дрожь. Мне хотелось разозлиться, бросить в ответ что-нибудь едкое, но я лишь отрицательно помахала головой. Том заметно нахмурился, я видела, как он о чём-то глубоко задумался, но руки моей не отпустил, и мы вместе ушли в дом.***
Январь, 1979 г.
После свадьбы наши с Жаком отношения особо не изменились: мы по-прежнему были друг для друга лучшими друзьями. Друзьями, у которых скоро родится ребёнок. Мы смеялись каждый раз, когда осознавали этот факт. Наша семейная жизнь проходила невероятно спокойно, без ссор и негатива. Разумеется, мы могли поцапаться из-за какой-то бытовой мелочи, но почти сразу забывали об этом и всё снова возвращалось в смиренное русло. Имея гармонию вокруг, я научилась гармонировать с самой собой. Если поначалу моя беременность протекала весьма болезненно из-за раннего возраста и постоянного стресса, то теперь моё положение не доставляло мне ровным счётом никакого дискомфорта. Возможно, дело было в том, что я начала наблюдаться у семейного доктора, который помогал мне справляться со всеми непредвиденными поворотами моего здоровья. Однако больше всего участия принимал Жак. Мне даже казалось, что он рад моей беременности больше, чем я сама, и беспокоится обо мне тоже больше, чем я сама. Жак стремился создать мне чуть ли не тепличные условия, заботился обо мне и каждый вечер перед сном обязательно разговаривал не только со мной, но и с малышом. Я была ему безумно благодарна, потому что если бы не он, вряд ли моя беременность протекала бы настолько плавно. И вот, в середине января, в качестве запоздалого подарка к Новому Году, у меня родился сын. Почти сразу, как я объявила Жаку о своей беременности, мы договорились: если рождается девочка — имя выбирает он, если мальчик — я. Жак улыбался во все тридцать два зуба, пока я лежала на кровати, легонько укачивая малыша на руках. Муж стоял возле меня в ожидании ответа, а я посмотрела на крохотное сонное личико сына и, не задумываясь, прошептала: — Кастор. Его будут звать Кастор. На самом деле с самого начала я нутром чувствовала, что у меня будет мальчик, хоть Жак и убеждал меня, что родится девочка. Я долго колебалась, стоит ли мне называть сына Кастором, и уже даже придумала несколько других имён, но незадолго до родов меня угораздило достать отложенную в дальний угол колдографию Сириуса. Я заглянула в его глаза, изображённые на каком-то жалком клочке бумаги, и тогда у меня не осталось сомнений: он хотел бы, чтобы сына назвали Кастор. И никак иначе.***
Март, 1979 г.
В том году снег растаял рано, и погода радовала теплом и безоблачными солнечными деньками. В середине марта к нам приехали погостить Том с Лаурой, которые решили отдохнуть от магического Лондона, в котором в последнее время творился какой-то ужас. В городе активно работал отряд некоего Тома Реддла, о котором ходило много слухов, но на деле было мало что известно. Люди говорили о его жестокости, вероятно, из-за того, что он вырос в детском приюте, и о том, что мальчик учился в Хогвартсе на Слизерине. После выпуска от него не было ни слуху ни духу, но сейчас он начал собирать себе единомышленников со всего магического мира. По словам брата, под его влияние попали многие наши знакомые, семьи моих бывших одноклассников. Разумеется, не все волшебники его боялись и многие отказывались содействовать ему, а за сопротивление и вовсе несли наказание. Этот отряд стал своего рода раковой опухолью на теле магического сообщества, а сам Реддл — козлом отпущения, которому приписывались все убийства, поджоги и разгромы в Лондоне. Хуже всего то, что мой брат работал главным редактором в «Ежедневном Пророке» и ему приходилось освещать все эти новости, выставляя Реддла и его банду в крайне неприятном свете. Я боялась за него, боялась за всю свою семью. Боялась, что Реддл может завлечь их в свой отряд или, что ещё хуже, причинить им вред. Отомстить моему брату за ту информацию, которую он отдаёт в печать в газете, которой внемлет весь магический мир. В последнее время для меня было радостью хотя бы просто получить от них письмо, узнать, что они живы, что с ними всё хорошо, а уж приезд Тома в гости был невероятным подарком судьбы. В один из таких дней мы сидели за столом в гостиной и завтракали вкуснейшими блинчиками с ягодами, которые для нас приготовили домовые эльфы. Жак быстро проглотил еду и умчался на работу, мы с Томом пили чай, а Кастор сидел у Лауры на коленях, ухватившись своей крошечной ладошкой за её палец. Общаясь с братом насчёт моего грядущего дня рождения, я периодически поглядывала на сына и улыбалась, демонстрируя ему, что я рядом. Удивительно, как быстро летит время: ещё вчера я ходила беременная, а сегодня моему малышу уже два месяца, и он смотрит на меня настолько светлым детским взглядом, что меня стабильно раз в неделю пробирает на слёзы. Не могу сказать, что я привыкла к роли матери, скорее ощущаю себя нянькой, но я учусь и постоянно допрашиваю всех своих знакомых мамочек на этот вопрос. — Летта, почта, — буркнул брат и уткнулся в тарелку, ковыряя остатки блинчика. — Где? — я оторвалась от своих мыслей о сыне и отодвинула от себя пустую чашку. — Где и всегда, — Том, не отрывая взгляда от тарелки, с помощью вилки указал на окно. — Почему так рано? — я посмотрела на часы, недоумевая, почему сова прилетела на полчаса раньше обычного. Сколько я тут живу, она всегда придерживалась строгого графика, и тем более я всегда замечала момент, когда она опускалась на подоконник. Подходя к окну и открывая его, я сказала себе под нос: — Удивительно. Сова улетела сразу же, как я приняла почту, хоть обычно она всегда ждала чаевых в виде кусочка сладкой кураги. Решив, что у неё сегодня какой-то по-совиному странный день, я развернула газету и заметила очередной мрачный заголовок. В последний месяц с него начинался каждый новый выпуск, что всегда означало очередные новости о беспорядках, убийствах и прочих гнусных делах, устраиваемых отрядом Реддла. Если раньше в газетах печатались интересные новости, хоть как-то поднимавшие настроение, то сейчас у меня то и дело появлялось желание вообще отказаться от получения прессы. Предвкушая очередную порцию негатива, я хотела уж было отложить газету, но меня угораздило вчитаться в заголовок. В одну секунду я почувствовала, как мне на грудь свалилась огромная гора и как стремительно ноги превратились в вату: «Сириус Блэк — очередная жертва отряда Тома Реддла». Совершенно забыв, как дышать, я поспешно открыла нужную страницу и увидела там колдографию Сириуса на половину страницы. Из глаз градом полились слёзы, руки тряслись так, что я уже с трудом удерживала газету, а мозг отчаянно отказывался во всё это верить. Превозмогая себя, я прочитала небольшую колонку слева от колдографии. Дважды: вначале наспех, потом вчитываясь в каждое слово. Там говорилось о том, что «Сириус Блэк был убит с особой жестокостью недалеко от дома своих родителей, куда он пытался проникнуть посреди ночи без их согласия». Также, почти в самом конце, как будто с целью напугать, было написано, что «Сириус Блэк — единственный из своей семьи, кто не пожелал присоединиться к отряду» и в Министерстве Магии уверены, что «Реддл убил Блэка собственноручно». Сириус… Слёзы полились с большей силой, капая на бумагу, и я со всей силы швырнула газету, так что она развалилась на листочки. Моё дыхание стало тяжёлым, сердце колотилось, а в глазах потемнело, и я подумала, что теряла сознание. В грудную клетку будто бы одновременно вонзили несколько десятков ножей, словно убили меня, а не его. Мозг судорожно отрицал полученную информацию: он не мог сунуться в дом родителей, он бы противостоял какому-то жалкому Реддлу, он не мог умереть, не мог, не мог, не мог… Перестав различать физическую и моральную боль, у меня подкосились колени, и я без сил рухнула на пол. Лаура, заметив это, испуганно взвизгнула и, отдав Кастора Тому, бросилась ко мне. Опускаясь рядом на колени, она прислонила два пальца к моей шее, проверяя пульс, и испуганно всхлипнула. Она увидела страницу с колдографией Сириуса, подняла её с пола, и её глаза забегали по строкам. Я видела, как она тихо заплакала, и в следующую секунду притянула меня к себе, крепко обнимая. В попытках справиться с нахлынувшей паникой, я полной грудью вдохнула аромат её духов и, ощущая, как дрожала её грудь, меня тоже начало сильно трясти. Похоже, Кастору передалось моё настроение, потому как он закатил истерику. Его маленькое личико раскраснелось, он кричал на весь дом и громко всхлипывал. Всё это время Том оставался безучастным: он не подошёл ко мне, не узнал причину моих слёз, а лишь продолжал сидеть за столом, мёртвым взглядом глядя в одну точку. В какой-то момент Лаура резко махнула ему рукой, веля отнести Кастора в комнату. Том бросил на меня быстрый напряжённый взгляд, взял племянника и понёс его вверх по лестнице. Оставшись наедине с Лаурой, которая без остановки гладила меня по голове в безуспешных попытках утешить, я рыдала взахлёб и билась в конвульсиях, как будто это могло помочь мне избавиться от всей той боли, которая всё это время просверливала зияющую дыру внутри меня. Мне так больно… больно как человеку, оставшемуся в живых… всё не должно было закончиться таким образом. Я ещё столько тебе не сказала… Прости меня, Сириус. Прости мой эгоизм, мою детскую наивность, мой сложный характер. Я никогда не ценила всё, что ты для меня делал, как ты меня берёг… прости, что не сберегла наши отношения. Знаешь, люди получают ту любовь, которую, по их мнению, заслуживают. Я никогда не верила, что кто-то вообще может меня полюбить. А ты заслужил, чтобы тебя любили. Чёрт, да ты заслужил всю любовь, которую только может вместить в себя этот грёбаный мир. Спасибо тебе за счастье. И прости меня. Пожалуйста. Я обязательно сберегу светлую память о тебе… Тысячу раз спасибо и тысячу раз прости.***
Апрель, 1979 г.
Говорят, противоположность любви — равнодушие. Прошёл месяц со дня, когда я узнала о смерти Сириуса, но я так и не смогла осознать эту потерю. Наверное, чтобы прийти к хоть какому-то принятию, мне необходимо пройти через стадию отрицания. Я совершенно забила на себя, на свои повседневные дела. Я лежала дни напролёт, смотрела в потолок и плакала. Рыдала навзрыд, пока в желудке не начинало болезненно ныть. И только тогда я вставала с кровати, шла на кухню, хотя мне кусок в горло не лез. Я отдалилась от всех, включая саму себя, и прожила месяц наедине с собственной по-зверски ноющей болью. Снова начала курить, из-за чего у меня периодически хрипел голос, с трудом ходила из-за нехватки энергии, глаза у меня опухли, раскраснелись, а кожа побледнела, можно даже сказать посерела. Каждое утро я просыпалась с мыслью о том, что мой день рождения всё ближе и ближе. И если раньше я думала провести его в семейном кругу, возможно даже съездить в Лондон, то сейчас я не хотела видеть никого, включая своё собственное измученное отражение в зеркале. Жак настолько настойчиво предлагал мне уехать куда-нибудь одной развеяться, что я не могла не согласиться, наконец осознав, как сильно мне осточертело сидение в четырёх стенах. Я ещё долго мучилась с выбором города и всё-таки решила. Ницца. Город, который значит для меня гораздо больше, чем другие могут подумать. И вот я уже спускалась по лестнице с сундуком наперевес. Я решила добраться на поезде, слиться с магглами, хотя бы на недельку забыть о том, что я волшебница. Мне казалось, что если я даже не могу найти в себе силы встать с кровати, то про какую вообще магию может идти речь. И я действительно наивно думала, что отдых от ужасов волшебного сообщества сможет помочь мне хоть немного справиться с моей болью. Поцеловав Жака, я посмотрела на сына, которого он держал на руках, и про себя отметила его душещипательное сходство с отцом. У него такие же чёрные кучерявые волосы, серые глаза, аккуратный носик, и я абсолютно уверена, что он ещё будет сводить с ума всех девочек в школе своими точёными скулами и обворожительной улыбкой. Решив не затягивать с прощанием, я чмокнула Кастора в его по-детски пухлую щёчку и вышла из дома.***
Ницца, Франция
Одиннадцатое апреля я отметила в одиночестве с бутылкой шампанского. Никогда бы не подумала, что день рождения может быть настолько тоскливым и настолько нежеланным. Днём я ушла гулять по городу, хоть и знала его вдоль и поперёк, а вечером отправилась на тот самый пирс. Пирс, на котором я впервые осознала кое-что невероятно важное. Я помню тот момент во всех деталях, будто это произошло вчера. Момент, когда я поняла, что влюблена в этого нахального саркастичного школьного красавчика. Какой бы была моя жизнь, если бы я не приняла этого решения? Было бы мне сейчас так же мучительно больно? Самые красивые закаты там, где море. Водная гладь, словно зеркало, отражает огромный огненный шар. Он кажется таким близким, будто можно протянуть руку и дотронуться до раскалённой поверхности. Шар медленно закатывается за линию горизонта, раскрашивая небо во всевозможные оттенки красного и жёлтого, а в одну секунду и вовсе исчезает, утопая в бескрайних морских просторах, оставляя после себя лишь еле видимый свет, словно от свечи, угасающий где-то в глубине. С грустью напоминаю себе, что противоположность любви — равнодушие. Мне уже никогда не стать равнодушной. Я люблю тебя, Сириус. Всегда любила, люблю и буду любить.***
31 июля, 1980 г.
По истечении полутора лет мне стало немного легче, но по-прежнему было тяжело от собственных воспоминаний. Боль никуда не исчезла, скорее просто залегла грузом на дно, в полной готовности в любой момент всплыть на поверхность. Тридцать первого июля до меня дошла новость о том, что у Лили и Джеймса родился сын. В тот вечер воспоминания всё-таки всплыли в моей голове, и я задумалась над нашим школьным прошлым. Какая у нас с Лили была крепкая дружба, и как всё рухнуло в один момент. Интересно, поддержала ли она МакКиннон, когда та уводила у меня парня? Врала ли она мне так же, как и Марлин? А, впрочем, уже не важно. Перед глазами появился образ Джеймса… а ведь когда-то я считала его чуть ли не своим братом. Я подумала о том, как Поттеру было тяжело справиться с потерей лучшего друга. Они были единым целым, братьями по духу, неразлучным дуэтом. Никто никогда не сможет понять всей глубины его потери, но ведь я чувствую то же самое… Я была невероятно рада за Лили и Джеймса, за их счастливые отношения. Поттеры совершенно точно хотели бы, чтобы Сириус стал крёстным отцом их мальчика. В груди болезненно кольнуло, когда я осознала, что он никогда не увидит сына своего лучшего друга. Он также не увидит и своего сына… а я повторяла, повторяю и буду повторять: всё не должно было так закончиться. Всё вообще не должно было заканчиваться. Потому что вместе мы были бесконечны.
