Боль живёт три года
12 октября 2020 г., 14:18
А стрелки двигаются медленно, почти что терпеливо. Мы не взрослеем вовсе. Просто становимся другими. И знаешь… я уже ненавижу твоё имя. Но да, да, любить — это прежде всего… Прежде всего это красиво.
***
Есть такие эмоции, которые просто невозможно описать. Дайте хоть сотню, хоть тысячу, хоть все слова на свете, но ты всё равно не сможешь передать, что ты чувствуешь. Да потому что сам зачастую не знаешь, что с тобой происходит в моменты самой острой боли. Ты и так ходил с ножами в спине, так тут ещё и жизнь решает вставить новый и провернуть до щелчка. В голове пустота… все твои былые амбиции, мечты, стремления, вся твоя бесконечная любовь к жизни… всё исчезает. Остаётся лишь звенящая, давящая со всех сторон пустота. И вопрос. Вопрос, который никак не выходит из головы. Почему это произошло именно со мной? Последний год я вообще ничего не чувствую, кроме страха. Я боюсь завтрашнего дня. Вернее, не самого дня, а того, что он может мне принести. А вдруг там, в следующих сутках, ещё больше боли? Мой стакан всегда был на половину полон, а сейчас я вообще разбила его о стену. Будь пессимисткой, Николетта, жизнь — отстой. Я всегда считала, что смысл в счастье, а он оказался в любви. Счастье оказалось в любви. Но моя любовь мертва. Надежда и вера там же. Будь оптимисткой, Николетта, ты жива, а это значит, что не всё ещё потеряно. Потому что я много думала и пришла к одной совершенно фундаментальной мысли. Человек умирает не тогда, когда останавливается его сердце, а когда его сердце перестаёт любить. Ловлю себя на мысли, что по-прежнему люблю: своих братьев, своих родителей, своих детей, свой дом. Люблю осень, майскую свежесть и летние закаты. Люблю булочки с корицей, чёрный чай и кислые зелёные яблоки. Я люблю. А это значит, что я живу. В тысячный раз говорю себе это, но мне по-прежнему бесконечно холодно внутри. Если бы можно было описывать чувства цветами, у меня бы это определённо был синий. Яркий, как неоновая вывеска, холодный, как отблеск фонаря на снегу, глубокий, как океан. Когда видишь такой цвет, в самой середине грудной клетки что-то сворачивается в комочек. Этот насыщенный синий заполняет пустоту внутри меня, растекается по моим венам, словно топливо. Мне холодно. Мне так холодно, что ни одно одеяло не спасает. Я никогда этого не осознавала, но до того рокового дня я жила лишь благодаря огню внутри меня… И вот вечер за вечером я накрываюсь огромным тёплым одеялом, закрываю глаза, погружаясь в полную темноту, пока по щекам катятся солёные слёзы, и засыпаю в надежде, что завтра станет лучше. Будь реалисткой, Николетта, никакого завтра не существует.***
30 октября, 1981 г.
Я стояла над детской кроваткой и складывала нежно-розовые пелёнки в одну стопку. Мои девочки мирно спали, пока Кастор на другом конце комнаты укачивал любимую игрушку, что-то несвязно бормоча себе под нос. Словив собственное отражение в зеркале напротив, я невольно вздрогнула. В последнее время я так старательно избегала зеркал, что начала забывать, как выглядела. Какая бледная у меня кожа, какие уставшие, бесконечно грустные у меня глаза. Прошло два с половиной года со дня, когда я узнала о смерти Сириуса, а я так и не пришла в себя. Выплакала все слёзы, пересмотрела все колдографии, прокрутила в голове все разговоры, но так и не смогла перестать винить себя. Мне казалось, что я собственноручно его убила, что если бы я была рядом, ничего этого не произошло бы. Я уже давно прошла стадию отрицания, но даже не знаю, сколько мне ещё нужно прожить, чтобы дойти до принятия. Дабы хоть как-то уменьшить степень своего горя, я целиком и полностью посвятила себя материнству. Занималась воспитанием сына, а вскоре забеременела во второй раз и в конце августа родила двух прекрасных девочек, Корделию и Офелию. По правде говоря, рождение близняшек стало для нас с Жаком огромным сюрпризом, к которому мы поначалу были не совсем готовы, но быстро свыклись с ролью многодетной семьи. Поначалу нас пугал навалившийся объём обязанностей, однако одного взгляда на детей было достаточно, чтобы понять — в них наше счастье. Жак стал реже уезжать куда-то, а брал работу на дом, чтобы помогать мне растить трёх маленьких детей. Во многом благодаря ему у меня появилось время для нового хобби. Я так увлеклась выпечкой различных маффинов, тортов, булочек и пирожных, что даже задумалась над открытием собственной уютной местной пекарни-кофейни во Франции. В целом, все эти бытовые затеи помогали мне вести более-менее спокойную размеренную жизнь, но груз на душе настолько основательно залёг на дно и бросил там якорь, что я не была уверена, что вообще когда-нибудь освобожусь от этой зияющей пустоты внутри меня.***
Накануне Хэллоуина родители пригласили нас к себе в Лондон, и мы с радостью приняли это предложение, потому как нам было просто необходимо сменить обстановку, да и внукам не помешало бы провести время с бабушкой и дедушкой. Я давно не видела родителей и очень соскучилась. Мне хотелось простого: обнять их, пообщаться вживую, вытереть слёзы радости с маминых щёк, выпить чаю с её фирменным невероятно вкусным печеньем, которое она всегда готовила к нашему приезду. Вероятно, я повзрослела, потому как перестала таить на родителей прошлые обиды и, сама став матерью, постепенно начала понимать их «родительские особенности», которые в детстве казались такими до жути не к месту. Дома также должны были быть Том с Лаурой и мой любимый малыш Ади. Разумеется, Адриан уже давно не малыш, но для меня братик всегда будет маленьким мальчиком, которого я так безумно люблю. Впрочем, дома должен был быть ещё один малыш… Том по-прежнему усердно работал в издательстве «Ежедневного Пророка», и Лаура временно переехала из Финляндии в Лондон. Пару месяцев назад она сообщила всем о своей беременности, и мы буквально скакали от радости после такой потрясающей новости. Несмотря на нашу с Лаурой разницу в возрасте, я уже умудрилась родить троих детей и предвкушала, как буду давать ей советы и как мы с ней будем часами обсуждать все нюансы материнства. Все эти мысли приводили меня в такой дикий восторг, что я не могла дождаться потрогать её животик и вообще встретиться с моей лучшей подругой, по совместительству будущей мамочкой. Не менее сильно я соскучилась по Тому. Да, в школьные годы у нас были определённые разногласия, но, как взрослые люди, мы обсудили все прошлые обиды и оставили их там, где им самое место — в прошлом. Последние три года Том очень поддерживал меня, даже несмотря на расстояние он будто всегда был рядом. Если закрыть глаза на наш возраст, у меня то и дело возникало ощущение, что мы снова маленькие дети, которые строили шалаши на чердаке и дрались за последнее имбирное печенье. Маленькие дети, которые совсем ничего не знали об этом мире, и потому наш разум был таким наивным, а совесть была такой чистой. Тогда наши судьбы ещё не были запачканы всей той ложью, что мы носим на душе. В те светлые времена мы с Томом действительно были лучшими друзьями, доверяли друг другу на все сто процентов. Теперь у меня своя семья, у брата своя, и я была невероятно рада, что нам всё-таки удалось пронести сквозь года эту крепкую тёплую дружбу. Пусть даже в большинстве своём построенную на лжи. Лжи, зашедшей так далеко и настолько сильно пустившей корни, что правда разрушила бы куда больше… Весь день я носилась по дому, как сумасшедшая, переворачивая все шкафы и полки вверх дном в попытках не забыть чего-нибудь важного. Мы планировали пробыть в Лондоне как минимум неделю, поэтому вещей для трёх маленьких детей нужно было взять соответствующее количество. Ужасаясь тому, сколько всякой мелочёвки необходимо ребёнку, я бегала из одной комнаты в другую, пока Кастор кушал яблочное пюре, сидя на белоснежном ковре. Половина содержимого ложечки стекла по его подбородку и упала на ножку, и тогда малыш в недоумении уставился на меня. — Ничего страшного, сынок, — сказала я запыхавшимся от сборов голосом, вытирая его ножку салфеткой. Сын что-то буркнул себе под нос и потянулся за очередной ложечкой, а я ушла в ванную, оставив его наедине с пока ещё чистым ковром.***
Вечером, когда вещи наконец были собраны и ждали нас у входной двери, Кастору стало очень плохо. Поначалу его просто тошнило, и я подумала, что всё дело в яблочном пюре, но потом его начало сильно трясти, и тогда я забила тревогу. У нас в доме было достаточно тепло, но он весь похолодел и никак не мог согреться даже под толстым слоем одеяла и пледа. Спустя некоторое время он задремал, и мы оставили его одного в комнате, в надежде, что он скоро проснётся и мы поедем в Лондон. — Мы вообще когда-нибудь начнём жить без приключений? — тяжело выдохнула я, имея ввиду, разумеется, факт того, что моим планам постоянно что-то мешало протекать гладко. — Летта, не нервничай, — Жак подошёл сзади и обнял меня за талию. Перебирая мои прохладные от волнения пальцы, он прошептал мне на ухо своим бархатным успокаивающим голосом: — Кастор просто устал за день. — А я-то как устала! — иронично произнесла я, пытаясь вырваться из объятий мужа, но тот лишь сильнее прижал меня к себе. — Я знаю, — Жак поцеловал меня в плечо, пока его руки сползали с талии к бёдрам. На мои заявления об усталости у него всегда было одно решение, но вот только мне это никогда не помогало. В очередной раз уловив всё заранее, я неодобрительно фыркнула, и он сказал чуть громче: — Он скоро проснётся и всё будет хорошо. Кастор действительно скоро проснулся, но совсем не так, как мы ожидали. Из-за головной боли он громко плакал, и к тому же у него поднялась высокая температура, из-за которой он чувствовал себя совсем плохо. Общее волнение передалось близняшкам, которые начали плакать вслед за братом. Я не отходила от сына ни на шаг, пыталась сбить температуру, и моя собственная голова тоже начала раскалываться, то ли от шума вокруг, то ли от всей паршивости сложившейся ситуации. Так как вещи были уже собраны, да и в целом я со всем справлялась сама, мы приняли решение, что Жаку с девочками стоит уехать в Лондон, а я останусь с Кастором, и мы приедем сразу, как ему станет лучше. Температура незначительно снизилась, и сын ненадолго провалился в сон, а я воспользовалась этим моментом, чтобы спуститься вниз, где Жак уже был готов отъезжать. — Я надеюсь, что завтра температуры не будет и мы приедем, — я прислонила ладонь ко лбу, на автомате проверяя температуру ещё и себе. — Это обычная простуда, — муж взял меня за руки, заглядывая в глаза: — Всё будет хорошо. — Может, врача вызвать? — Если станет хуже, то обязательно вызывай, — Жак уже стоял в дверях, в полной готовности к отъезду. Вот в чём было одно из наших главных различий: он вообще не воспринимал всерьёз непродолжительную разлуку, а для меня даже ночь порознь была испытанием. Это ещё удивительно, что я не заплакала в силу своей сентиментальности. — Ладно, езжай, — я поцеловала мужа и отдала ему дочек, закутанных в пелёнки. Чмокнув каждую из них в лоб, прошептала: — Береги девочек. — Летта, не драматизируй, — Жак посмеялся, но, заметив моё серьёзное выражение лица, мягко, но в то же время с напором повторил: — Всё будет хорошо. Вы с Кастором приедете завтра. — Да, приедем, — ещё раз поцеловав мужа, я закрыла за ним дверь, выпила стакан холодной воды и пулей понеслась наверх, где уже по-видимому проснулся сын.***
31 октября, 1981 г.
В кои-то веки моё утро началось с хороших новостей: Кастору стало значительно лучше, так что он уже радостно носился по дому, толкая перед собой игрушечный паровозик, а это значило, что уже после завтрака мы могли со спокойной душой уезжать в Лондон. Натянув тёмно-коричневые брюки и молочно-белый свитер и дополнив образ тонкой золотой цепочкой, я вышла из дома в парк. Когда мы вернёмся во Францию, вероятно, уже не будет всей этой осенней красоты, и я решила напоследок насладиться ей сполна. Сегодня день Хэллоуина, один из моих самых любимых в году, и погода в полной мере соответствовала моему воодушевлённому настрою: деревья стояли одетые в ярко-оранжевые полотна, при малейшем дуновении по-октябрьски свежего ветерка с них спадали листочки, кружась в зачарованном танце, прежде чем упасть на промёрзшую от ночных холодов землю. Единичные трели птиц, оставшихся зимовать, смешивались с шорохом листвы под ногами, а воздух стоял влажный, как после дождя, с отчётливым запахом сырости и грибов. Где-то в соседних домах топили печи: из труб валил густой пар, лёгкой дымкой расстилаясь по округе, насквозь пронизанной терпким, немного горьковатым ароматом отсыревших дров и костра. Моя любимая меланхолия… Вдыхая полной грудью эту октябрьскую прохладу, я ещё недолго прогулялась по парку и вернулась в дом, выпить чашку горячего чая и наконец уехать отмечать Хэллоуин в Лондон.***
Добрались мы относительно быстро, и ничего не предвещало новых проблем, как вдруг на подъезде к дому я заметила несколько паривших над крышей мётел. Деревья закрывали мне обзор, и потому я не видела полной картины, и оттого моё сердце пропустило пару ударов. Забивая голову мыслями о том, что кто-то просто решил поиграть в квиддич, мы миновали последний поворот и остановились сразу же, как увидели скопление машин и людей в униформе перед воротами. По их мантиям я сразу же поняла, что это были люди из Министерства Магии, в большинстве своём Мракоборцы. Моё сердце забилось с бешеной скоростью, я пыталась разглядеть в толпе хоть кого-то из своей семьи, но безуспешно — все лица были мне незнакомы. Голова начала раскалываться из-за монотонного воя сирен и непривычного многоголосья — Мракоборцы о чём-то тревожно разговаривали, то и дело косясь в мою сторону и разве что не тыкая пальцем. Над крышей по-прежнему кружило штук десять мётел, и тут я заметила, что окна были выбиты, а из них наружу сочился полупрозрачный сероватый дым. — Что тут произошло? Пожар? — на трясущихся ногах я подошла к одному из офицеров, который что-то интенсивно фиксировал в блокноте. Мужчина оторвался от записей, посмотрел на меня исподлобья и снова уткнулся в блокнот. От такого жеста мне захотелось хорошенько встряхнуть его или вообще со всей силы ударить его по лицу, но я подумала, что стоит быть вежливой с тем, кто тут главный, поэтому просто повторила: — Скажите, мистер, тут был пожар? Я скрестила похолодевшие от страха руки на груди, ожидая ответа, но офицер молчал. Решив не терять время на пустую болтовню, я пулей кинулась к дому, из-за чего главный офицер оживился и свистнул Мракоборцам. Те моментально среагировали и перегородили мне путь, растягивая в метре от меня чёрно-жёлтую ленту, сообщающую о запрете пересечения территории. — Пустите! Я тут живу! — я толкнула высокого мужчину в грудь, но он стоял, как скала, не давая мне пройти дальше. Из глаз полились слёзы, и только я собиралась оббежать Мракоборцев с другой стороны, как они крепко схватили меня, оттаскивая подальше от дома. У ворот одиноко стоял Кастор. Он рыдал взахлёб, с ужасом рассматривая грозных мужчин в униформе. Я подошла к сыну и опустилась рядом на корточки, прижимая его к себе. Обнимая Кастора, я заметила, что главный офицер оторвался от записей и смотрел на меня, но на этот раз не мрачно, а с каким-то сочувствием. Встретив мой взгляд, он не спрятал глаза, а продолжил смотреть, и я приняла этот жест как возможность поговорить. — Сынок, подожди маму вон там, я поговорю с дядей и вернусь, — я успокаивающе погладила сына по голове, указывая ему на место, где было меньше всего людей, и он всхлипнул, согласно кивая. Мои ладони тряслись от ужаса неизвестности, но я всё же нашла в себе силы вытереть слёзы и подойти к офицеру. — Как мне к вам обращаться, миссис Рейд или миссис Леруа? — протянул мужчина с присущей его профессии невозмутимостью, откладывая в сторону злополучный блокнот. — Поверьте, сейчас это не важно. Зовите просто Николетта, — я вдохнула полные лёгкие воздуха, который, казалось, электризовался от всеобщего волнения. — Николетта, мне очень жаль, но мы не можем пустить Вас внутрь. — Вы издеваетесь? Это мой дом! — я сделала акцент на слове «мой» и сжала обледеневшие ладони в кулаки, борясь с переполнявшей меня агрессией. Я уже буквально перешла на крик: — Что произошло? Где моя семья? После последнего вопроса выражение лица офицера изменилось, и он тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. Когда он уже открыл рот для ответа, за моей спиной зашуршали колёса, и мужчина резко схватил меня за плечи, не давая возможности обернуться. Через несколько мучительно долгих секунд я услышала лязг дверей, а офицер продолжил говорить: — Николетта, Вам нельзя заходить внутрь, но Вы имеете право знать. Мужчина убрал руки с моих плеч, явно ожидая моего послушания, но я развернулась и тут же замерла, ощущая, как мои ноги превратились в вату. Задние двери микроавтобуса без окон были открыты, и к нему со стороны дома шли двое в униформе, таща носилки, на которых лежал человек, с головой накрытый чёрным полотном. Сердце с такой силой колотилось о грудную клетку, что ещё чуть-чуть и выскочило бы наружу. Я видела, как открылись двери дома и оттуда вышли ещё двое с носилками в руках, но на этот раз там лежало не одно большое тело, а два маленьких, всё так же завёрнутых в чёрные полотна. Дальше всё было как в тумане: ноги подкосились, в глазах потемнело, голова коснулась земли, а единственное, что я слышала, был вой сирен и мой собственный душераздирающий крик.***
Когда я очнулась, мне дали стакан холодной воды и укрыли тёплым пледом, из-под которого я сразу поспешила вырваться. Заметив мою активность, ко мне подошёл главный офицер, лёгким нажатием на плечи усадил на скамейку, а сам опустился рядом, с волнением заглядывая мне в глаза: — Николетта, всё в порядке? — Где мой сын? — я посмотрела на место, где я велела ему оставаться, но там никого не было. — Он возле медиков. Ему дали горячий чай, чтобы успокоить. — Мистер, прошу Вас, расскажите… что произошло? — меня всю трясло, и я с трудом произносила слова. Я вновь посмотрела на дом, чтобы убедиться, что всё это не сон, и пару слезинок скатилось по моим щекам. — Сегодня утром отряд Тома Реддла совершил нападение на Ваш особняк. Сейчас в Лондоне часто встречаются такие случаи, в основном по причине несогласия волшебников вступать в его ряды. Этот отряд… он очень жестокий, каждую неделю убивают кого-то и приносят нам огромные проблемы. — Где моя семья? — мне показалось, что я снова теряла сознание. Я уже знала ответ на этот вопрос, но мой мозг отчаянно пытался придумать хоть какую версию, лишь бы не эту… — Николетта, мне очень жаль, — офицер спрятал глаза, чтобы не видеть всей моей боли, и на одном дыхании произнёс: — Были убиты все, кто находился в доме. — В-все? Офицер достал свой блокнот, перелистнул несколько страниц и принялся зачитывать список. Каждое его слово будто бы со всей силы било меня по голове, и я готова была в любой момент закричать от боли. — Оливия Рейд, Александр Рейд, Томас Рейд, Адриан Рейд, Лаура Рейд, Жак Леруа, Офелия Леруа, Корделия Леруа. Закончив с чтением, он выдержал паузу, продолжая смотреть в листок бумаги, пока бесконечная боль разъедала меня изнутри. Всё моё нутро кричало из последних сил, рвало и метало, а снаружи лишь слёзы градом стекали по щекам. — Когда мы приехали, они были уже мертвы, и мы ничем не могли помочь. Примите мои глубочайшие соболезнования. Офицер прекрасно понимал, что рассказал мне обо всём и не мог сказать ничего больше, чем простые слова соболезнования, поэтому просто встал со скамейки и ушёл в другую сторону, оставляя меня наедине с раздиравшими меня чувствами. Из разбитых окон по-прежнему вился дым, всё так же выли сирены, гудели Мракоборцы, отчётливо пахло гарью, и я задумалась, что уже не просто морально, но и физически ощущала зияющую пустоту внутри меня. Я перевела взгляд на микроавтобус, у которого на носилках лежало шесть больших чёрных пакетов и два маленьких. Мои девочки… мои любимые маленькие девочки… Они совсем недавно родились, ещё даже ничего не знали об этой жизни, а она уже оказалась с ними так жестока. На одном из шести пакетов был заметен бугорок. Лаура… она умерла вместе со своим так и не родившимся ребёнком… а ведь она была бы лучшей матерью на свете. Глаза заволокла пелена слёз, когда я смотрела на эти бездушные тела, накрытые каким-то паршивым куском материи. Том, мой старший брат, мы выросли бок о бок, столько прошли и столько ещё должны были пройти вместе. Мама, папа… я так много злилась и обижалась на вас, а теперь мне так одиноко, мне так хочется обнять вас… Адриан, мой любимый малыш Ади, мой лучик света… почему жизнь всегда забирает лучших? Жак… жизнь со мной оказалась для тебя проклятием, ты был достоин большего, гораздо большего… А в моей голове, словно заевшая пластинка, крутился лишь один вопрос: чем вы заслужили такой смерти? Чем я заслужила такую боль? А ведь если бы мы с Кастором приехали вчера, чёрных пакетов сейчас было бы на два больше… Или всё было бы по-другому? А что, если бы я могла что-то изменить? С ужасом понимаю, что теперь до конца своих дней буду винить себя в их смерти, что не была рядом, что осталась жива… В толпе я вдруг заметила единственное знакомое лицо, стремительно приближавшееся ко мне. Женщина, одетая в строгий тёмно-синий костюм, опустилась возле меня на скамейку, приобнимая за плечи. — Летта, дорогая, прими мои соболезнования. — Спасибо, Нарцисса, — я ответила на её объятия и почувствовала, как она взяла мои посиневшие от холода ладони в попытках согреть. — Извини за грубый вопрос, но что ты тут делаешь? Нарцисса некоторое время молчала, собираясь с мыслями. Видно было, что она намеревалась что-то сказать, но тут же осекалась, стараясь не ляпнуть лишнего. Наконец она, похоже, решила сказать всё как есть, притянула меня к себе и прошептала на ухо: — Мне стыдно это говорить… Люциус один из них… Но он не убивал твою семью, клянусь, это сделали другие, — Нарцисса отстранилась, испугавшись моей реакции, но я молчала, и тогда она продолжила: — Ты знаешь, у Малфоев всегда были очень хорошие отношения с твоей семьёй. Я узнала обо всём и сразу примчалась. Я испугалась, что… испугалась, что они убили и тебя. Я хотела уж было ответить, но вместо ответа из глаз сплошным потоком полились слёзы, и Нарцисса крепко обняла меня, прижимая к себе. Мы с ней никогда особо не были близки, просто периодически общались в школе и на всяческих светских мероприятиях, здоровались, когда пересекались в коридоре, что, учитывая размеры замка, случалось крайне редко. Для меня Нарцисса Блэк всегда была кузиной моего парня, симпатичной послушной аристократкой, но я бы никогда не подумала, что она выйдет замуж за такого человека, как Люциус, и уж тем более ввяжется в его дела. Но в глубине души я всегда знала, что она никогда не ударит в грязь лицом и не потеряет чести вне зависимости от того, кто её муж, и потому я чувствовала, что могла ей доверять. Я вдохнула горьковатый аромат её парфюма и, находя в ней единственное на тот момент утешение, выдала ей всё, что лежало у меня на душе: — Нарцисса, ты не представляешь, как мне больно… Я потеряла всех, кто мне дорог. Никто из них не заслужил такой смерти! Понимаешь, единственное, что у меня осталось — это мой сын… Нарцисса не знала, что сказать, потому что нужных слов в такой ситуации просто не существует. А я была благодарна ей просто за то, что она рядом, что обнимала и выслушивала. Поток из моих глаз полился с двойной силой, когда на поверхность всплыли воспоминания трёхлетней давности. Я посмотрела ей в глаза и на секунду увидела в них отражение всего, что чувствовала. — Нарцисса, не знаю, зачем я это говорю, но последний раз мне было так больно, когда умер Сириус, — выговорив его имя, я осеклась. Я знала, что у них всегда были непростые отношения, но они и не ненавидели друг друга. — Извини, он же всё-таки твой кузен… После моих слов Нарцисса отвела взгляд в сторону, погружаясь в размышления. Я боялась, что сказала лишнего, что не стоило напоминать ей о смерти Сириуса, но через несколько долгих мгновений она посмотрела на меня так же, как совсем недавно смотрел офицер. Взглядом, полным бесконечного сочувствия. Взглядом, которым человек, который знает правду, смотрит на человека, который не знает ничего. Нарцисса нежно обвила пальчиками мой подбородок, слегка приподнимая, и твёрдым уверенным голосом произнесла: — Насчёт Сириуса. Летта, я должна тебе кое-что рассказать.
