Не отрекаются любя

Ты вложил всю веру в мои мечты, Ты дал мне мир, которого я хотела, Чем я заслужила тебя? Я иду по твоим следам, По дороге, которую ты проложил, Мне нужно, чтобы ты знал, что я слышала Тебя, каждое слово. Я слишком долго ждала, чтобы высказать Всё, что ты значишь для меня. Если вдруг ты не будешь жить вечно, Позволь мне сказать тебе сейчас: Я люблю тебя больше, чем ты можешь Когда-либо осознать. Если вдруг ты не будешь жить вечно, Позволь мне сказать тебе правду: Всем, чем я являюсь, я являюсь из-за тебя.

***

Январь, 1994 г.

      После ухода последнего посетителя и закрытия кофейни до завтрашнего дня в ней становилось как-то пугающе одиноко и холодно. Не тот холод, который можно измерить при помощи термометра, а тот, который определяется уровнем звенящей тишины и давления стен. Словно целый день они стояли, никак не выдавая своего присутствия, а после захода солнца решили заявить о своём существовании одиноким протяжным стоном, который доступен лишь слуху не менее одинокого человека.       Днём в кофейне как обычно бурлила жизнь, громогласное многоголосье, весь спектр человеческих эмоций, смешанный с горьким ароматом кофе, сладким — горячего шоколада, кисловатым — апельсина, и щекочущим нос — корицы и мускатного ореха. Дверь без устали открывалась и закрывалась, впуская в помещение пробирающий до костей морозный воздух, смешивавшийся с почти что паром, исходившим от этого человеческого улья.       Агата приболела и уже неделю лежала дома, так что мне приходилось работать одной, и из-за этого ощущение холода внутри только усилилось. Она действительно всегда согревала нашу кофейню своим присутствием, своей искренней улыбкой, и угораздило же меня осознать это только в её отсутствие. Всё-таки человеческое сознание — удивительная штука.       Моё сердце отстукивало бешеный ритм, дыхание сбилось, и, чтобы хоть как-то успокоиться, я накинула на плечи куртку и вышла из тёплого помещения на леденяще свежий, вытрезвляющий воздух. От такой резкой смены температур туман в разуме несколько рассеялся, и я, непроизвольно стуча зубами и переступая с ноги на ногу, подумала, что не отказалась бы сейчас от сигареты. Горькой, как тот кофе, который я ненавижу.       Поймав себя на мысли, что последний раз курила лет пятнадцать назад, и ужаснувшись быстротечности времени, всё-таки огляделась по сторонам в надежде увидеть какого-нибудь щедрого курильщика неподалёку, хотя прекрасно знала, что в такое позднее время ветер — единственный посетитель Косого Переулка.       Разумеется, я стояла на улице, как брошенная дворняга, не просто так. В любой другой день я бы уже давно грела косточки дома, в своей мягкой тёплой кровати, но не сегодня. Я ждала. Ждала встречи с человеком, который не знал, к кому шёл, ведь если бы знал, то совершенно точно не стал бы тратить на это своё драгоценное время. Если честно, поставив себя на его место, я даже была уверена, что он не придёт. Но вдруг в ближайшей подворотне послышались шаги, и первой я заметила тень, скользившую по обледеневшей брусчатке.       Этой тени мне хватило, чтобы перепугаться до чёртиков, и я пулей влетела в кофейню, а дверь и колокольчик предательски громко выдали мой побег, словно смеясь над тем, какая я трусиха. Всё тело пробивала мелкая дрожь, пока я, по-детски подглядывая через щёлочку, пряталась в подсобке.       Колокольчик издевательски звякнул, отпуская очередную унизительную шутку в мой адрес. Мужчина, вошедший внутрь, пробежался глазами по помещению, поправил воротник своего пальто, но садиться не стал, лишь подёрнул носом, словно принюхиваясь к моему ещё не остывшему следу. Наблюдая за ним вот так вот исподтишка, я почувствовала, как закружилась голова, то ли от волнения, то ли просто отказываясь служить такой трусливой овечке, как я. Куда подевалась вся твоя храбрость, Летта?!       Мысленно досчитав до десяти в попытках собрать все свои оставшиеся силы в кулак, я осторожно открыла дверь подсобки и вышла чуть ли не на цыпочках, словно возомнив себя невидимой для стоявшего прямо передо мной мужчины.       — Летта, — прошептал он, и я увидела, как сильно задрожали его губы, словно он был готов в любой момент расплакаться.       — Римус, — от одного слова моё сердце сделало тройной кульбит, я жадно вдохнула, будто до этого вообще не дышала, и, повинуясь внутреннему голосу, накинулась на мужчину, заключая его в кольцо своих рук.       — Как же я скучал по тебе, — Люпин обнимал меня так же крепко, как и я его, шепча мне на ухо, как мантру: — Как я скучал…       — Мне так тебя не хватало, — мы стояли так словно целую вечность, но эта вечность была самым сладким моментом за последние годы. С ним я чувствовала себя так спокойно, так безопасно, так тепло…       — Я знал, что это ты написала письмо. Твой почерк, — усмехнулся Люпин, размыкая объятия, но всё также продолжая держать меня за руку.       — Я так виновата перед тобой. Хотела извиниться лично, — я собиралась отшутиться про его наблюдательность, мол, как это он мог не вспомнить мой почерк, но иные слова были гораздо важнее. Я запнулась, но всё же произнесла: — Прости.       Прости. Такое простое, можно даже сказать базовое слово. Всего шесть букв, а сколько в нём смысла. Сколько в нём боли, раскаяния, оно словно верхушка айсберга, верхушка того невыносимого груза глубоко внутри.       Прости. Самое тяжёлое слово на свете, которое многие чувствуют, но боятся произнести. Из-за гордости, принципов, предрассудков… Я тоже боялась. Всегда боялась, что это чувство выдаёт мою слабость, но поняла, что слабостью было именно неумение признать свои ошибки. Признать, что твои слова и действия причинили боль другому человеку. И в тот момент это самое тяжёлое слово казалось самым уместным, самым искренним.       — Ты ни в чём не виновата, — лицо Римуса стало по-профессорски серьёзным. — Не знаю, что говорил тебе Кастор, но я не злюсь на тебя. Что я понял за все эти годы, так это то, что прошлого не существует. Существует только настоящее. А сейчас мы с тобой вместе, и это самое главное. Ты слышишь меня, Летта?       — Да, — только и смогла выдавить я, чувствуя, как стремительно из глаз покатились слёзы.       Мужчина подошёл ко мне ближе, проводя подушечками пальцев по моим щекам. В его жестах было столько трепета, столько нежности, что мы оба замерли, перестав дышать. Я рассматривала его лицо, измученное, серое, повзрослевшее, не узнавая в нём прежнего Римуса. И только нутром я чувствовала, что это именно он. Внешне изменившийся, но внутри оставшийся всё тем же.       Рядом с ним я отчётливо ощущала пробуждение той Летты, настоящей, уснувшей внутри меня на долгие-долгие годы. Словно невидимая ниточка, соединявшая нас и неизбежно растягивавшаяся всё это время, стала настолько короткой, что её наличие ощущалось физически. Те воспоминания, почти что синхронно проносившиеся в наших головах, те несказанные слова, которые и не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга, та атмосфера старой крепкой дружбы, нерушимой под гнётом беспощадного времени — всё это и было той самой ниточкой.       Я прошептала, будто боясь быть услышанной кем-то посторонним, вопрос, не дававший мне спать по ночам:       — Сириус ведь найдёт нас?       — Да. Не сомневайся в этом.       Я улыбнулась, почувствовав своего рода облегчение после его ответа.       — Но ты ведь надеялся, что это будет он?       — Отчасти, — пожал плечами Римус, усмехаясь моему вопросу. Я знала, что он говорил правду. Как будто я сама не просыпалась каждое утро с надеждой увидеть его. — Я знаю, что он где-то недалеко от школы. Но я понятия не имею, почему он кружит так близко.       — Все вокруг говорят, что ему нужен Гарри, — недовольно фыркнула я, закатывая глаза. — Что за бред?       — Нет, не Гарри. Что-то большее… что-то из нашего прошлого. Что могло бы доказать его невиновность, — Люпин уставился в одну точку, пока в его глазах проносились с десяток мыслей одновременно. Я улыбнулась краешками губ, осознав, насколько сильно я скучала по этой его задумчивой версии.       — Римус, — неуверенно протянула я, боясь задать свой следующий вопрос, вернее боясь услышать на него честный ответ, — вы ведь ненавидели меня за то, что я бросила вас?       — Ты ненавидела Сириуса за то, что его упекли в Азкабан?       — Что? — протянула я, не понимая хода его мыслей. — Его подставили. Думаешь, он хотел в Азкабан?       — Я неспроста задал тебе этот вопрос, — Римус поднял руки, немым жестом усмиряя мои эмоции. Мысли в моей голове сплелись в один комок, а Люпин будто этого и добивался. — Обстоятельства, Летта, обстоятельства. Зачастую мы просто не имеем над ними власти. Мы прекрасно знали, что ты не хотела уезжать во Францию. И мы знали, что твой отец и Том делали всё, чтобы настроить тебя против Сириуса… Извини. Мои соболезнования.       — Не извиняйся из-за них. Только не из-за них, — тяжело вздохнула я, вспоминая старшего брата. Порой я и вовсе забывала о том, что он когда-то давно существовал в моей жизни, а порой никак не могла выкинуть его образ из головы.       — Мы никогда тебя не винили. Ни я, ни Лили, ни Джеймс, ни Сириус. По правде говоря, мы очень ждали тебя, хоть и знали, что ты не придёшь… Мы очень любили тебя, Летта. Кто-то до последнего, а кто-то до сих пор, — он горько усмехнулся, избегая смотреть мне в глаза, явно намекая на себя и Сириуса в последних словах.       — Я тоже вас очень люблю.       Римус коротко кивнул, словно подтверждая очевидность моих слов, и прижал меня к себе, нежно похлопывая по спине. Он делал это настолько по-братски, будто не было никаких пятнадцати лет с момента нашего расставания.       — Ну что ж, теперь моя очередь задавать вопросы. А их у меня много, — Люпин опустился на стул, принимая нарочито серьёзный вид, и мы оба засмеялись.       Я обошла стойку и принялась готовить нам обоим горячий шоколад со взбитыми сливками. Две чайные ложки какао, пол чайной ложки корицы и обязательно столько же молотого имбиря. Любимый рецепт Римуса, наизусть помню, даже сама иногда так пью.       Мы сидели в кофейне, совершенно потеряв счёт времени, но небо начинало потихоньку светлеть, оповещая, что солнце уже было на подходе к нашим краям. К слову, счёт мы потеряли не только времени, но ещё и чашкам выпитых горячих напитков и съеденным имбирным человечкам, так удачно оставшимся на витрине после прошедшего рабочего дня.       Мы болтали обо всём на свете, для нас с Римусом ещё со школьных времён никогда не было запретных тем. Казалось, за те несколько часов мы испытали весь спектр человеческих эмоций: плакали и от счастья, и от грусти, смеялись, изумлённо охали, шептали и переходили на крик. Словно нам снова шестнадцать лет, мы сидим в гостиной, и целая жизнь у нас впереди…       Нам было так хорошо вдвоём посреди ночи в тёплой кофейне, когда за окном начался снегопад, а внутри аромат ностальгии по общему прекрасному прошлому смешивался с ароматом шоколада, имбиря и корицы. И ночь была бесконечной, и мы были бесконечны, хоть и оба отчётливо понимали, что всему хорошему однажды приходит конец. Как хорошо, что для нас этим концом стал лишь рассвет, отправивший нас двоих в дневную суету, но поклявшийся соединить нас вновь какой-нибудь случайно не случайной встречей.

***

Июнь, 1994 г.

      Полгода пролетели как одно мгновение. С каждой неделей обстановка в школе стремительно накалялась, и Римус постоянно держал меня в курсе последних событий. Мы писали друг другу письма, а иногда даже умудрялись общаться через Кастора, который так сблизился с Люпином, что уже называл его своим другом. Профессор также помогал моему сыну с уроками после основных занятий, чтобы подтянуть его к предстоящим экзаменам в конце пятого курса.       После того, как наше с Римусом общение восстановилось спустя столько лет разлуки, я перестала чувствовать себя так одиноко в этом мире. Я знала, что получила прощение, которого так ждала, знала, что мне снова есть к кому обратиться, с кем разделить радостные и грустные моменты, и это осознание с каждым днём всё усерднее залечивало мои раны.       Но самым большим моим достижением было то, что, глядя в зеркало, я снова видела там Летту и размышляла над тем, что эта девушка — настоящая, искренняя, как в старые добрые времена, — и есть причина моего счастья.       В один июньский вечер, когда солнечный диск уже клонился к линии горизонта, окрашивая небо в насыщенные оттенки розового, я сидела на веранде своего дома в Лондоне, попивая мятный чай и наслаждаясь тем теплом, которого так не хватало после затяжной зимы и не менее затяжного сезона весенних проливных дождей. Моё спокойствие прервала белоснежная сова, появившаяся будто из ниоткуда. Получив свою ежедневную почту ещё утром, я очень удивилась нежданной гостье, которая небрежно выбросила конверт из клюва прямо на стол и тут же улетела обратно, даже не дождавшись кусочка сладкой кураги, как все её приличные сёстры.       Подумав, что моя умиротворённая атмосфера уже безнадёжно разрушена, я нехотя поднялась с кресла и распечатала конверт, в недоумении несколько раз перечитывая всего три предложения: «Николетта, я думаю, тебе стоит сейчас быть в Хогвартсе. Трансгрессируй прямо в мой кабинет. С уважением, Альбус Дамблдор».       Моё сердце сделало кувырок после мысли о том, что с Кастором могло случиться что-то плохое. Вечер становился прохладным, и я поспешила на второй этаж за своим кардиганом, терзаемая предположениями. Что, если сын сломал себе руку? Или ногу? Или что похуже? Нет, вряд ли бы меня вызывали в школу из-за такого. А что, если он без сознания? Или перенервничал из-за экзаменов?

***

      Через считанные мгновения я уже выходила из камина в кабинете директора, вдыхая стойкий цитрусовый аромат, пропитывавший помещение. Я осмотрелась, убеждаясь, что всё вокруг было именно таким, как я запомнила.       — Профессор? — спросила я в пустоту, и мой голос эхом отразился от каменных стен. Кроме меня в кабинете никого не было, но дверь была приоткрыта, словно приглашая меня поскорее покинуть помещение.       Повинуясь безмолвным указаниям двери, я вышла в коридор и почувствовала, как перехватило дыхание от накатившей волны воспоминаний. Словно я провинившаяся ученица, только что побывавшая на аудиенции у директора. Бесконечные холодные каменные проходы встретили меня привычным отчуждением, но вот я точно приветствовала их почти что радостным возгласом.       Затуманенная погружением в собственное прошлое, я на несколько секунд забыла об изначальной цели своего визита. Первой моей мыслью было пойти к Римусу, но потом я подумала, что с вопросами о Касторе стоит обращаться к его декану. Разумеется, перспектива общения со Снейпом не вызывала во мне радости, но самочувствие сына было для меня как-то важнее.       По старой памяти, которая в отношении карты Хогвартса оставалась безупречной, я преодолела расстояние до кабинета Зельеварения, уже на подходе учуяв кисловатый аромат каких-то трав. Распахнув дверь в обитель Северуса чуть ли не с ноги (всегда мечтала так сделать), я заметила ещё не остывший котёл с какой-то отравой, но самого профессора нигде не было.       — Северус? — крикнула я, но ответа не получила. — Снейп, где тебя, Мерлин побери, носит?!       Раздражённо хлопнув дверью, недоумевая, почему сразу не обратилась к Римусу, я направилась прямиком к кабинету ЗоТИ. Между ними было неслабое расстояние, но, ведомая образом Кастора, корчащегося от боли, я на удивление быстро добежала до пункта назначения.       Войдя в кабинет, я выругалась вслух, не заметив друга на месте. Все вещи аккуратно лежали на своих местах, словно он старательно прибирался перед уходом, но моё внимание привлекла деталь, явно выбивавшаяся из общей картины. На полу, недалеко от стола, лежал лист пергамента, который я узнала бы даже с закрытыми глазами.       Решив, что это именно то, что приведёт меня к Кастору, я подняла карту, нетерпеливо водя пальцем по коридорам, проверяя каждый кабинет. Я облегчённо выдохнула, увидев табличку с именем сына в библиотеке, которая как раз находилась неподалёку, хоть и не понимала, что с ним такого могло случиться в настолько спокойном месте. Я хотела уж было положить карту на стол, но моё внимание привлекло нечто, находившееся за пределами здания школы.       На самом изображении Гремучей ивы расположилось сразу несколько табличек, заставивших моё дыхание замереть на несколько секунд, а сердце — колотиться с бешеной скоростью. Руки тряслись, и из них выпала карта, вернувшись на то место, с которого я её подняла.       Сделав несколько глубоких вдохов, я пулей вылетела из кабинета, чуть не снеся дверью парочку когтевранцев, явно возвращавшихся с ужина и не готовых к тому, что из кабинета мистера Люпина на них свалится какая-то бешеная дама.       Преодолев несколько крутых поворотов, я замерла, как вкопанная, изумлённо глядя прямо перед собой. Напротив, у самого входа в библиотеку, стоял Кастор, по выражению лица которого было понятно, что шокирован он не меньше моего.       — Мам? Какого… ты здесь?       — Я… я… а я к Римусу… в гости, — я пыталась казаться непринуждённой, но мой запыхавшийся вид выдавал всё.       — Ты не за этим здесь, — покачал головой сын, ловя меня на лжи.       — Да, не за этим, — простонала я, пытаясь отдышаться и охладить разгорячённые щёки ладонями. — У меня дела. Очень опасные дела.       — Шутишь? — Кастор усмехнулся, поправляя свои кудри, и подошёл ближе ко мне.       — Если бы, — дыхание потихоньку начало восстанавливаться, но вот впечатление от увиденного на карте никак не проходило. Я подумала, что теряю время, что непременно сейчас должна быть там. — Сынок, я тебя очень прошу, иди в гостиную. Я приду к тебе чуть позже, и мы поговорим.       — Я пойду с тобой, — отрезал сын, с уверенностью глядя мне в глаза.       — Нет, нет, нет, дорогой. Извини, но тебе со мной нельзя, — я потрепала его волосы и улыбнулась, хоть и по взгляду прекрасно поняла, что он крайне маловероятно послушается меня.       — Хорошо, — видно было, что его задели мои слова, и он ответил мне с каким-то вызовом. Самоуверенным жестом закинув кудри назад и поправив слизеринский галстук, он развернулся на пятках и направился дальше по коридору.       Несколько секунд я ещё смотрела ему вслед, но потом, тяжело вздохнув, побежала в сторону выхода из школы и Гремучей ивы, гадая, что же там могло происходить в тот самый момент, учитывая набор участников представления.       На улице было свежо, но в то же время по-летнему тепло, и каждый глоток этого бодрящего воздуха заставлял набирать скорость, почти что сливаясь с одинокими порывами ветра. Ночь уже вступила в свои права, небо было безоблачным и оттого высоким и невероятно звёздным, словно кто-то рассыпал миллионы кружочков жемчуга и бисера. Полная луна освещала мне путь, заодно подсвечивая и тёмные силуэты деревьев зловещего Запретного леса неподалёку.       Когда до входа в Гремучую иву оставалось несколько метров, в темноте ночи я разглядела силуэт, явно подростка. Подбежав поближе, я дотронулась до парня, стоявшего ко мне спиной, и он резко вздрогнул, почти что закричал от моего прикосновения.       — Ты знаешь, где Римус? Профессор Люпин? — пытала я рыжеволосого, который испуганно смотрел мне в глаза, пятясь назад.       Мы услышали визг кота и синхронно вздрогнули. Когда вокруг снова повисла тишина, в ответ на мой вопрос парень лишь ткнул пальцем на полную луну, и я поняла всё без слов.       — Рон, нужна твоя помощь! — позвала девушка, склонившаяся над чем-что за огромной корягой. Заметив меня, она насупилась, явно не ожидая увидеть кого-то ещё.       — Добрый вечер, ребята. Я ищу Римуса, — я посчитала, что первая должна была хоть что-то сказать, но после моей реплики девушка лишь неопределённо пробормотала какую-то фразу, продолжая трясти что-то, скрытое за корягой.       Я подошла поближе, решив, что ей пригодилась бы моя помощь, и изумлённо охнула, увидев на земле неподвижное тело. Выглянув из-за плеча девушки, я потеряла дар речи:       — Северус? Что тут…       Мой монолог прервал протяжный рык дикого зверя совсем недалеко от нас, затем послышался хруст веток, и рыжеволосый испуганно пискнул.       — Как тебя зовут? — обратилась я к девушке.       — Гермиона.       — Гермиона, — повторила я, вглядываясь в темноту ночи, — Гермиона, побудь с мистером Снейпом. Надо убедиться, что нам ничего не угрожает.       Девушка энергично закивала, а я принялась обходить дерево по кругу, держа волшебную палочку наготове. Дойдя где-то до середины, я замерла, заметив перед собой чей-то силуэт. Человек напротив тоже заметил меня и вышел чуть вперёд, чтобы его было лучше видно.       И тогда я разглядела в этом маленьком, но крайне пухлом мужчине Питера Петтигрю. Ярость горячей волной накрыла мой разум, и я направила на него палочку, делая короткие шаги навстречу.       — Летта, дорогая моя, — пропищал он, поднимая руки вверх в знак перемирия. От его противного писка у меня разве что кровь из ушей не пошла, и я продолжила надвигаться на него всё стремительнее.       — Ты подставил Сириуса! — злобно выплюнула я, в ответ на что он лишь гнусно рассмеялся.       — Подруга, ну что ты…       — Я тебе не подруга, — я уже начала выговаривать заклинание, как вдруг, не успела я моргнуть, Петтигрю превратился в крысу и, издевательски потерев лапками, скрылся в высокой траве.       — Трусливое помойное животное! — кричала я, слепо гоняясь за ним и наотмашь швыряясь заклинаниями, но всё было без толку. Меня переполняла злость от одного только его внешнего вида, от его мерзкой скользкой улыбочки, от его по-крысиному ничтожных жестов. Я злилась и на саму себя, что столько лет мечтала расквасить ему физиономию, а, столкнувшись лицом к лицу, не успела ничего сделать.       Оставив попытки его догнать и теперь лишь плюясь отборным матом, я направилась туда, откуда пришла, но замерла, услышав голоса, становившиеся всё громче по мере приближения ко мне.       Разобравшись, что голосов было всего двое, я немного расслабилась, что не пришлось бы столкнуться с большой группой людей, но всё так же продолжала держать волшебную палочку наготове. До моего слуха долетали отдельные звуки, но никак не целые предложения. Я делала осторожные шаги навстречу, прижимаясь к стволу дерева, но, услышав обрывок фразы одного из говоривших, почувствовала, как сильно закружилась голова от волнения, и впилась ногтями в кору, чтобы хоть как-то удержать равновесие.       Этот голос я бы узнала из всех голосов в мире, и сейчас он, как раньше, заставил моё сердцебиение ускориться. Я и сама не заметила, как побежала, словно что-то невидимое со всей силы толкнуло меня вперёд, словно моё тело осталось стоять на том же самом месте, а душа, прихватив взбудораженное сердце, неслась со всех ног навстречу тому, кому, по правде говоря, уже давно отдала свою значительную часть.       В считанные секунды преодолев расстояние до входа в Гремучую иву, я застыла, как статуя, не в силах не то что говорить, а даже дышать. По моему призрачно-бледному лицу скатилась одинокая обжигающая слеза, за ней ещё одна, и ещё, и ещё.       Мужчина напротив меня, измученный, растрёпанный, одетый в какие-то лохмотья, не моргая смотрел мне в глаза, и я будто чувствовала, как его разум на мгновение отключился, отказываясь принимать эту информацию. Он коротко мотнул головой из стороны в сторону, словно пытаясь осознать, было ли всё это наяву или просто иллюзией его сознания, которую он, похоже, уже не единожды видел ранее.       Гримаса глубочайшего удивления сменилась улыбкой, такой искренней, такой блаженной, будто только что осуществилась мечта всей его жизни. И в следующее мгновение мы уже стремительно двигались друг другу навстречу, сливаясь в самых крепких, самых долгожданных объятиях на свете.       — Девочка моя, — его охрипший голос дрожал, пока он гладил ладонью мои волосы, вдыхая их аромат. Он шептал мне на ухо, словно заклинание, обжигая кожу своим горячим дыханием. — Моя любимая…       — Сириус, — произнесла я, не в состоянии поверить в своё запредельное счастье. Я прижимала его к себе так сильно, словно пыталась проникнуть в саму его сущность, надеясь остаться там навсегда. — Сириус, как же я тебя ждала.       — Я люблю тебя, девочка моя, — Блэк поцеловал меня в шею, а затем накрыл мои губы своими. Этот поцелуй был для нас обоих таким жадным, словно нам наконец удалось заполучить лекарство, которые мы никак не могли найти на протяжении последних двенадцати лет, словно глоток свежего воздуха, глоток долгожданной свободы, словно огонь, горевший внутри каждого из нас, облили целой канистрой бензина, и он от этого стал гореть настолько ярко, что мог осветить собой даже самую кромешную тьму.       Стоя рядом с ним, я чувствовала, как перерождалась, как всё плохое покидало меня, оставляя место лишь для того абсолютного счастья и абсолютной любви, заполонившей всё моё существо до глубины души.       — И я тебя люблю, — я обхватила его лицо своими ладонями, утопая в его внимательных серых глазах, которые, подобно зеркалу, отражали и преумножали всё то счастье, которое я испытывала. Я заметила, как он изменился, как неизбежно повзрослел, но для меня он всегда был, есть и будет моим самым любимым мужчиной на свете, моим Сириусом. Задыхаясь от собственных слёз и переполнявших меня эмоций, я произнесла: — Сириус, прошу тебя… скажи, что больше никогда не оставишь меня.       — Торжественно клянусь. Дальше только вместе, — он почти что душил меня в кольце своих рук, словно подтверждая клятву.       Мы никак не могли насытиться присутствием друг друга, словно пространство и время вокруг нас исчезли, оставив нас двоих наедине с такой же бесконечной, как и наша любовь, Вселенной. Будто мы действительно думали, что, разомкнув объятия, этот мираж развеется, выкинув нас поодиночке в пучину беспощадной действительности.       Не знаю, сколько точно времени прошло, но к нам подбежали Гермиона и Рон, которых я оставила присматривать за Северусом, и тут же виновато ойкнули, заметив, как вторглись во что-то очень личное. Мы с Сириусом нехотя отстранились друг от друга, по-прежнему продолжая крепко держаться за руки, и только тогда я увидела, что с ними пришёл ещё кое-кто.       — Я же просила тебя быть в гостиной, — простонала я, сверля сына взглядом.       — Привет, — неуверенно протянул Кастор, обращаясь к Сириусу и совершенно игнорируя моё присутствие.       — Привет, — недоверчиво повторил мужчина, вперив в подростка изучающий взгляд, и я видела, как в его глазах судорожно бегали мысли, пытаясь сопоставить, что к чему.       — Сириус, — прошептала я, боясь, что Рон и Гермиона услышат. Я глубоко вдохнула, приготовившись к моменту, которого я так боялась, и произнесла на одном дыхании: — Это твой родной сын. Кастор.       — Но… как? — Сириус был крайне шокирован, но всё же его глаза светились от радости, словно он только и ждал, когда я это скажу.       — Я уже была беременна, когда меня забрали из школы.       Я была готова ответить на любой из его вопросов, но Сириус лишь подошёл к Кастору и притянул его к себе, обнимая так же крепко, как совсем недавно обнимал меня, словно между ними с самого начала образовалась какая-то связь.       — Он так похож на тебя, — я вытирала тыльной стороной ладони мокрые глаза, но никак не могла унять поток слёз.       — Это я уже заметил. Кастор… — протянул Сириус, глядя в мою сторону и усмехаясь. Он помнил. Помнил, как мы хотели назвать общего сына, будто всегда знали, что у нас будет именно мальчик. По его взгляду я поняла, что Сириус был благодарен мне за то, что я назвала ребёнка именно так, а не как-то иначе. Блэк снова повернулся к сыну и ободряюще похлопал его по плечу, виновато глядя ему в глаза: — Кастор, прости, что не был с тобой всё это время.       — Я всё понимаю, — улыбнулся Кастор. В его глазах загорелся какой-то огонёк, и тогда у меня не осталось никаких сомнений в их невероятной схожести, особенно когда они стояли вот так вот рядом, когда все потерянные детали паззла наконец стали на свои места. Кастор смотрел на отца с каким-то уважением и, мне даже показалось, любовью, словно тот был с ним с первого дня жизни. Или просто для Кастора настоящая полноценная жизнь началась только с этого момента. — У нас ещё много времени.       — Ты прав, — с невероятно тёплой улыбкой на лице согласился Сириус, вновь прижимая к себе сына, растрёпывая его кучерявые волосы точно так же, как это всегда делала я, и повторяя его слова: — У нас ещё есть время наверстать упущенное.       Я, до этого момента со слезами на глазах любовавшаяся со стороны на воссоединение отца и сына, подошла ближе и нежно обняла их обоих, почувствовав себя так хорошо и спокойно, как никогда раньше. Я поняла, что вовсе не Хогвартс всегда был моим домом, а сам Сириус. Мой дом, моя крепость всегда была рядом с ним. И мне хотелось, чтобы двое моих самых любимых мужчин на свете также чувствовали это спокойствие, эту атмосферу уюта и тепла семьи, которая после стольких лет разлуки наконец собралась воедино.       Мы втроём прижимались друг к другу, и словно невидимый защитный купол оберегал нас от всего плохого в этом мире. Каждый из нас обрёл семью, о которой мечтал, и я твёрдо знала, что, вернувшись в наш дом в Лондоне, я больше никогда не буду чувствовать себя одиноко, окружённая людьми, которых люблю и которые любят меня в ответ.

***

      После знакомства с Поттером-младшим, одно только присутствие которого всколыхнуло в нас волну трепетных воспоминаний о Джеймсе и Лили, и тщетных попыток найти сбежавшего в Запретный лес Римуса, так некстати обернувшегося в оборотня, мы дружной толпой направились в сторону замка.       Всё вокруг было таким родным, словно и не было тех шестнадцати лет с нашего последнего дня в Хогвартсе, словно мы снова та самая неразлучная компания, возвращающаяся с очередной вылазки к Гремучей иве. Словно мы прямо сейчас войдём в массивные дубовые двери, и они переместят нас в прошлое, которое и осталось-то только в наших воспоминаниях, и мы снова наперегонки побежим на ужин, а оттуда прямиком на Астрономическую башню, смотреть на звёзды и чувствовать себя как на самой вершине мире, но были мы лишь на самой вершине Хогвартса, который, к слову, и был для нас целым миром. И мы снова будем громко смеяться, передавая по кругу бутылку крепкого огневиски, и строить планы на очередной день нашей беспечной юности, когда знаешь, что вся жизнь ещё впереди, а жизнь на самом деле уже давно в самом разгаре, и завтра её совершенно точно не прибавится. Беспечной юности, когда ты ещё слишком молод, чтобы понять, но уже достаточно взрослый, чтобы признать. Признать, что ты не имеешь ни малейшего понятия, когда и каким образом пройдёт граница, переступив которую ты неизбежно повзрослеешь и о слове «юность» будешь вспоминать лишь в контексте прошлого. Своего прекрасного, своего беспечного, своего далёкого в плане времени, но такого близкого в плане памяти прошлого.       Дойдя до кабинета директора, в котором он уже ждал нас с загадочной улыбкой на лице, мы попрощались с Гарри, Роном и Гермионой. Кастор отчаянно просился отправиться с нами, но мы убедили его в том, что совсем скоро он сдаст свои экзамены и непременно приедет к нам на целое лето. Разумеется, мы беспокоились, что Сириус до сих пор находился в розыске и его появление в Лондоне было крайне опасным делом, но профессор Дамблдор заверил нас, что разберётся с этим вопросом как можно скорее и будет поддерживать с нами связь.       Тепло поблагодарив директора за содействие и обнявшись с Кастором на прощание, мы с Сириусом, держась за руки, трансгрессировали в теперь уже наш дом в Лондоне, переполненные счастьем и твёрдой верой в наше общее светлое будущее. В свободное будущее, в котором больше нет места для того тяжкого груза, который мы оставили там, где ему самое место — в прошлом. В прошлом, из которого мы извлекли все уроки, которое оно хотело нам преподать.       Освободившись от всей той боли, мы шагнули в наше общее настоящее, полное бесконечной любви. И в тот момент, торжественно клянусь, мы сами были бесконечностью.