Полгода полярной ночи

Извилистая дорога выводит путников на пустырь, от жаркого зноя поросший иссохшей травою – что-то вроде огромной парковочной площадки из давнего времени, без машин правда, – с одним единственным домом на всю глухую округу. Дом пустой: простая коробка, словно бы даже без цвета, без дверей и без окон, без сорняков и других растений – магазин, возможно? Пустой, однозначно ясно. Впереди – точно туман, ничего не видно, и белая утренняя пелена, сливаясь с рябыми облаками, застилает горизонт тяжёлым пуховым одеялом. Россыпь маленьких бурых домов стоит где-то на отшибе улицы, так далеко, будто и вовсе не здесь, а где-то там, за границей самой Канады, и от неуютной пустоты этой кажется, что сам город уже давным давно встречает своё окончание. Коннор вглядывается в этот туман озадаченно, не понимая ничего толком, спрашивает: — Что за место такое? — и хмурит брови в лёгкой задумчивости, наклоняет голову к плечу, позволяя курчавой чёлке упасть на лоб и разметаться по нему беспорядочно. Хочется остановиться на мгновение, распотрошить рюкзак, подглядеть в карту, на днях украденную, чтобы понять – вот она, граница Детройта, или ещё немного осталось? – но тратить время себе дороже: сейчас он так возбуждён приключением, что едва ли может заставить себя усидеть на месте. — Странные у тебя вопросы, шкет, — меж тем ворчит Хэнк обыденно. — Какая, к херам, разница? Это просто улица. Шагай себе да шагай. Куда-нибудь всё равно выйдем. И Коннор шагает. Небрежно брошенное «шкет» ударяет его прямо в сердце, вызывая внутри глухое, сдерживаемое раздражение. Какой же он шкет, в самом деле? Шкетом Коннор слыл лет десять назад как минимум, а сейчас он взрослый молодой человек со своим характером, своим достоинством и своим персональным мнением. Не такой взрослый, как Хэнк, быть может, но тем не менее... Это не даёт мистеру Андерсону права так необоснованно принижать его. Необъятное пространство, такое чуждое и пустое местами, незримой тяжестью давит ему на грудь. Коннор держится позади Хэнка, что, кажется, лишь фигурой своей – плечами грозными, спиной широкой, – источает ауру безопасности. Держится, но всё равно остаётся без причины тревожным и водит около бедра ладонью, готовый в любую секунду вытащить из аспидно-черной кобуры пистолет. Просто на всякий случай. Сложно, конечно, быть «без причины тревожным» в такое небезопасное время, но ощущение это не похоже на тревогу обычную. Необъяснимое оно какое-то, нелогичное: местность открытая и хорошо просматривается, не видать никого вокруг вперёд на многие километры – что ещё нужно для полного счастья? Вот только подозрительно всё это, и в голове клубятся мысли крайне навязчивые: предвестие плохое, ожидание некоего подвоха, чего-то внезапного. Липкое чувство опасности вяжет Коннору лёгкие, щекочет горло, и живот весь напрягается, стальной, собранный. Коннор привык доверять своим инстинктам, этим тонким, чутким инструментам, что люди зовут интуицией. Он верит им, но и глазам верит тоже. И Хэнку верит, хоть тот и ведёт себя замкнуто, точно кусок мутной льдины. А Хэнк сейчас полон уверенности: движется прямо, твёрдо, ступает на разбитую землю безо всяких сомнений – словом, точно знает, что делает. Рассказать о сомнениях собственных Коннор просто-напросто не решается. Хэнк наверняка лишь опять посмеётся над ним, рассердится, как тогда, на выходе из зоны, посмотрит с упрёком, взглядом таким, так и говорящим: «Не место тебе здесь, малец, возвращайся за стены!» – нахмурит брови разочарованно. Коннор не хочет. Ох, и быстро же мнение Хэнка становится для него архиважным. Очень хочется доказать, что не «шкет» он вовсе, не «пацан», не «малец», а просто Коннор, может, не такой совершенный, как тому хочется, но зато настоящий, способный, умелый. Всего-то и нужно – вырвать себе шанс, подобный вчерашнему, показать собственные способности в действии. Быть может, тогда Хэнк, наконец, его зауважает? Мысль об этом придаёт юноше мужества. Коннор едва ли за Андерсоном поспевает. Хэнк идёт – нет, плывёт, – вперёд безмолвной фигурой, настолько непринуждённо, насколько это вообще возможно для человека его габаритов. А у Коннора острый камень в ботинке и усталость, сковавшая стопы. Он не жалуется, конечно, но ступать больновато. В какой-то момент идти и вовсе становится настолько невыносимо, что он делает короткую остановку и вытрясает на асфальт причину своих страданий. Ступням становится ощутимо легче. Удовлетворённый, юноша поднимает взгляд с поросшего папоротником тротуара, но вдруг никого не обнаруживает. — Хэнк?.. Коннор зовёт его в тревожном предчувствии, привлечь старается, но эхо его звонкого голоса растворяется в туманной пустоте, так и не долетев до ушей мистера Андерсона, и остаётся висеть в воздухе неотвеченным. Юноша оглядывает бледно-зеленую дорогу в недоумении, а в руках меж тем ощущает холодную морось мурашек и слабо нарастающее напряжение. Хэнк быстрый, бесспорно, но не мог же он уйти вот так просто, так далеко, чтобы пропасть из вида начисто, раствориться, точно в воздухе, и, главное, оставить своего подопечного на богом забытой улице совсем одного? Не мог, конечно, да и не должен был. Коннор ведь отвернулся от него всего на секундочку! Какая глупая, тупая оплошность! Странно всё это. Андерсон, должно быть, где-то здесь, вот где только? Ответ подсказывает периферическое зрение: по правую сторону от Коннора как раз располагается тот старый одинокий магазин, что он зорко примечает недавно... Дрожащие пальцы нетвёрдо касаются кобуры. Коннор заходит в дом и неспешно вытягивает вперёд пистолет. Магазин, тишиною объятый, встречает его поваленными стеллажами и длинными чёрными проводами, свисающими с дырявого потолка, как лианы. Лишь обломки плит да стареньких деревяшек тихо хрустят под напряжёнными от беспокойства ногами. В остальном место это окутано каким-то нездоровым молчанием. — Мистер Андерсон? Андерсона здесь нет. В соседнем зале слышатся глухие шаги. Дрожь предвкушения пробивает Коннору спину. Он сглатывает, осторожно огибает поваленную мебель – полки надломленные да стеллажи металлические, – ступает на пол тихой поступью, грязный, заваленный прогнившим картоном, и, сжимая рукоять пистолета покрепче, заглядывает в следующую комнату, моргает, напрягает плечи... Никого. Дьявол. Из груди рвётся тяжкий вздох. Потерять проводника на абсолютно пустой дороге!.. Коннор устало потирает пальцами лоб. А чего он ожидал, в принципе? Конечно, он не понравился Хэнку с первого взгляда – неудивительно, что тот ушёл в итоге и даже не заметил чужой пропажи. Возможно, отец оказался прав, и вылазки за стену никогда не оканчиваются чем-то хорошим. Возможно, стоило уже давно повернуть назад и вернуться обратно, туда, за эти непроходимые железные плиты, ведь даже безмозглому щелкуну и понятно, что безнадёжное это дело, пустое, безвыигрышное. Уверенность в оправданности своего поступка даёт небольшую, но ощутимую трещину. Что теперь делать? Что? Но вдруг что-то ногтями касается его плеча. Коннор вздрагивает, разворачивается и от неожиданности подобной что есть мочи впечатывает кулак в расплывшуюся от удара рожу. Костяшки на руках неприятно постанывают, болеть начинают. По инерции бегун отходит на пару шагов назад, подносит ладони к окровавленной челюсти – будто человек ещё, – и вправляет её на место. По заваленной обломками комнате проносится мерзкий щелчок. Коннор стреляет. Бегун падает на колени и, издав глухой бульк, затихает. Сердце в груди бьётся как бешенное. Щербатый пол заливает тёмной сгустившейся кровью. В магазине снова слышатся чьи-то шаги, громко трещит прогнившая мебель. Поднимаясь точно из-под завалов, из-за угла на Коннора надвигаются два бегуна и сталкер – лицо его, на фоне прочих, теряет последние человеческие черты и превращается в сплошную изуродованную грибницу. Скрюченная в узел, она заменяет заражённому лоб и натягивает кожу под носом в заячью губу, оголяя взору раскрошившиеся кровавые зубы. Правый глаз скрывается за внушительными наростами кордицепса, а левый, гнойный и красный, вываливается из орбит. Стеклянный зрачок, окаймлённый взорвавшимися капиллярами, упирается в поросшие грибными струпьями бровные дуги. Коннора пробивает холодный пот. Он стреляет в тварину – прямо в раздутый багрянцем глаз, – затем в следующую, и, запинаясь на выпирающем из-под завалов гипсокартоне, тактически отступает на улицу. Заражённые выбегают следом, переваливаются с ноги на ногу, дёргаются неприятно, точно током пришибленные. Но число их только растёт в геометрической прогрессии, стоит Коннору пробить хотя бы один искорёженный кордицепсом череп. В панике он бежит прочь от рассадника этой заразы, ощущая в ногах странную клейкую вязкость – словно бы бёдра его сейчас стянуты чем-то тугим, эластичным, – бежит, но кажется лишь, что клонится к земле в замедлении. На ходу Коннор выпускает в преследователей весь магазин – и грёбаные патроны кончаются, мать их, охренеть как вовремя! – но заражённые не отступают, лишь огибают трупы своих предшественников. Коннор всё оборачивается, подмечает с ужасом, что расстояние между ним и бегунами стремительно сокращается, но продолжает бежать, едва ли разбирая дорогу. Носком Коннор зацепляется за глубокую трещину на асфальте и смачно опрокидывается на землю – гравитация, по ощущениям, в этот миг увеличивается раз в двести. Сердце в груди пропускает удар. Коннор холодеет, подняться пытается, но его тело отказывается ему подчиняться: руки и ноги, четыре безвольных конечности, теряют всякую силу и становятся чужими, мягкими, ватными. Он не может подняться. Не может даже пошевелиться! Страх, настоящий первобытный ужас, скручивает Коннору живот, а спину, до одури напряжённую, пробирают мурашки. Заражённые приближаются. Коннор достаёт нож. Он переворачивается. Безумные глаза, овеянные серой дымкой, хищно глядят на него, алкают живое, свежее мясо. Пульсирующие вены, слипшиеся жидкие волосы – Коннор узнаёт в мужчине бегуна, местами похожего на того, убитого днём ранее. Коннор пятится назад пока хватает сил рукам и ногам и инстинктивно закрывает лицо ладонью. Алые зубы впиваются в чужое предплечье. Стальное лезвие разрезает июльский воздух. Коннор жмурится и открывает глаза. Он обнаруживает себя полулежащим, судорожно сжимающим в протянутой ладони нож из-под пледа. Остриё его лезвия смотрит прямо на удивлённого мистера Андерсона. Хэнк вмиг отнимает пальцы от чужого запястья, отскакивает назад с тихим шипением и вытягивает руки в примирительном жесте. — Господи, еб твою мать, полегче! Убить меня вздумал?! Коннор глядит на него ошарашенно, бешено, раскрывает рот в немом ужасе и дышит так, словно адреналин заставляет кровь в его венах с каждой новой секундой разгоняться до сверхзвуковой скорости. — Мог бы сразу сказать, что ненавидишь будильники. Я бы в тебя тогда палкой ткнул. Ну, знаешь, с безопасного, блять, расстояния. Будильники? Сон!.. Это был просто сон. Не в силах до конца осознать услышанное, Коннор измученно выдыхает. Дикий взгляд сменяется на рассеянный. Нож медленно опускается на землю. — ...Доброе утро, — бубнит Коннор в смущении и устало трёт смурное лицо ладонями. — Доброе? Хах. Боюсь представить, какое утро ты тогда считаешь паршивым. Сон. Просто сон. Просто реалистичный кошмар. Размытый местами, смазанный. Коннор касается своей руки. Целая. Просто несовершенная имитация материального мира, жалкая попытка разума скрыть мелкие детали, оставить лишь яркие образы, только самое важное, но чувства все, все ощущения – явственные и красочные. Фантомный след на руке, боль от падения – всё будто зудит и чешется. Коннор расчёсывает предплечье до алеющих борозд на коже, до капель крови, выступающих едва уловимо, точно с кожей своей стремится содрать с себя весь остаток ночного кошмара. В тот момент зуд сменяется раздражением. Там, где Хэнк касался его в реальности, во сне его касалось нечто презрительное. Коннор двигает руками, ногами – слушаются. Не зацементированы больше, не погружены в воду на глубину нескольких километров, не сковывают сердце в тиски нарастающей паники, не ощущаются во всём теле свинцовой тяжестью. Ноют немного от усталости дикой, но это ничего, поправимо. Хэнк тоже рядом – вроде целый, слава богу, не сильно раненый, – реальность, значит. Чёрт. Коннор переводит рассеянный взгляд на нож. На вид он чист, но Коннор помнит сопротивление. У Хэнка царапина близ плеча, неглубокая, почти и не видно, однако свежая, лезвию принадлежащая. Коннор не хочет смотреть. И думать, что он Хэнка режет, тоже не хочет. Он не может сказать, в какой момент не выдерживает и, дав слабину, проваливается в сладкое забытьё: когда считает звёзды на небе, когда задумчиво всматривается в медленный танец пламени у костра или когда встречает первые предрассветные сумерки? Скучные детали многочасовой давности замыливаются накатившей сонливостью. Только сон – это идея плохая. Не с образом заражённого, застывшим перед глазами. Наглядные трупы в академии, картинки и красочные фотографии не передают и десятой доли того, что представляет из себя настоящий бегун – стремительный, быстрый и смертоносный. Без сомнения, кошмар навеян вереницей этих переживаний. Сложно не заметить, что своё первое простое задание – отсидеть ночь и не обосраться, – Коннор с треском проваливает. Наверняка Андерсон замечает это, когда просыпается и вместо дозорного видит шкета сопящего, на полу примостившегося, матерится, бранит глухую округу... да только не будит его отчего-то. Как же постыдно. Коннор внутренне готовится к своей заслуженной порции нравоучений – и за покинутый пост, и за нечаянный порез где-то на коже, – но Хэнк, этот странный, временами совершенно не поддающийся анализу человек, не говорит ни единого слова, лишь справляется о его состоянии скомкано, смущённо, будто ему действительно есть до этого дело, будто они, наконец, налаживают хоть какой-то контакт друг с другом, и кивает Коннору, чтобы тот потихоньку принимался собирать в рюкзак вещи, а сам выходит на улицу – за новым хворостом, вестимо, чтобы разжечь истлевший костёр и подогреть залежавшиеся консервы к завтраку. Они не говорят о случившемся. Коннора это устраивает. Он убирает нож. Лишь оставшись наедине с собой он в полной мере осознаёт, что просыпается не в тихой общажной комнате, а на полу заброшенной недостройки. Выходит, события вчерашнего дня происходят по-настоящему. У Коннора получается. Как только мог он помыслить во сне о своём возвращении? Никогда в жизни не любил он родимый город сильнее, чем сегодня, когда тот, наконец, обнажил перед ним свои запретные территории и обуял его опьяняющим чувством свободы! Коннору нужна минута, чтобы полностью этим насытиться, утонуть в своей эйфории, вдохнуть свежий воздух и надышаться им всласть и вдоволь. За стенами. Поверить сложно! По возвращении Хэнк замечает Коннора, сосредоточенно скребущего бритвой своё гладкое личико. — Господи, ты серьёзно? — возмущённо хмурясь, Хэнк подходит к костру. — Пацан, расслабь булки, здесь всем плевать, какая у тебя морда. — Простите? — не понимает «пацан», но всё же сидит насупившись, очевидно задетый очередным комментарием с упоминанием своей внешности. И почему вообще Хэнк так к этому придирается? Раздражает. Ветки с треском падают в пепелище. Коннор не обращает на звуки никакого внимания, увлечённо натягивая кожу близ подбородка, и косит карие глаза вниз, чтобы уследить за движением руки с лезвием хоть немного. — Говорю, строишь из себя почём зря какого-то, я не знаю... пуделя! Прекращай давай. — Э... пуделя? — Оглох что ли? Коннор задумывается на мгновенье, пытаясь соотнести зрительный образ со словом, звучащим до боли знакомо. Пудель – это собака. Вроде бы даже кудрявая. А дальше? Какая связь? Хэнк меж тем продолжает: — Не пойми меня неправильно, малец, я-то как бы не против, ну, то есть, я даже рад, что имидж сейчас – твоя единственная проблема, дай бог всем такую, но ты ведь не глупый малый, сам знаешь, что она не будет единственной вечно. Может, такие вещи и были важны там когда-то, но здесь это бесполезно в буквальном смысле. А зимой ещё и пиздец как холодно, без шуток. На твоём месте, я бы завязывал с этим постепенно. — Но вы не на моём месте. — И то верно. Но, знаешь? Мой тебе совет: ты бы вместо того, чтобы строить из себя расфуфыренное чучело и говорить как придурок: «Прошу простить меня, достопочтенный сударь», — передразнивает его Андерсон на несколько тонов выше, — подумал бы о чём-то, ну, скажем, более насущном. Самому-то не влом голые щёки скрести, м? — Нисколько. Не понимаю, о чём вы, — продолжая приводить себя в порядок, сдержанно отвечает Коннор. — Ой, да ладно, блин, не неси чепухи. Всё ты прекрасно понимаешь. Просто кишка тонка ответить, как полагается. Огонь вспыхивает. Слова Хэнка звучат игриво и вызывающе. Одним плавным движением Коннор откладывает бритву в сторону, но за грациозностью этой скрывает упорно подавляемое раздражение. Явственно ощущает он всё нарастающую пляску ярости внизу живота, но расчётливая голова вновь берёт верх над любыми его эмоциями. И гордая прямая спина Коннора в тот момент, кажется, выпрямляется ещё горделивее. — Я вас услышал, — отвечает он подчёркнуто спокойно, чеканит каждое слово с ювелирной выверенностью. — Не понимаю только, чего вы хотите этим добиться. Я не просил вас давать мне советов. — Ну, надо же иногда соответствовать образу ворчливого деда. — Не помню той минуты, в которую вы бы ему не соответствовали. Хэнк хмыкает. — Что ж, спасибо, что замечаешь мои старания. Смотри только, не перегрей мозги от напряжения. — Полагаю, вместо того, чтобы искать соринку в чужом глазу, Хэнк, вам бы стоило обратить внимание на бревно собственное. Скажите лучше, как поживает ваша борода? Уже встречали мелких паразитов? — Да вот, знаешь, встречал: смотрю сейчас на одного. Бледный, что лобковая вошь. Он игриво кривит тонкую полосу губ. Щёки Коннора покрывает багрянец – непонятно только, от раздражения кожи или от раздражения самого Коннора. Может быть, от всего сразу. — Touché. — Ладно, если серьёзно, — Хэнк берёт ветку в руки, — делай, что тебе вздумается. Я не твой папка и не мне объяснять тебе риск заражения крови, не говоря уже про бесполезную трату времени на всё это дерьмище. Просто, бога ради, ты бы завязывал с этим официозом, парень. Задолбал меня уже, ну честное слово. Я чувствую себя старее лет на двадцать. Жуть! А ведь из меня и так уже песок сыпется. — Полагаю, в нынешних условиях это огромное достижение. — Ага. Охуенное. Коннор сминает губы, пытаясь спрятать непрошенную улыбку. Потом, немного погодя, роняет осторожное, почти вкрадчивое: — Хэнк, — говорит негромко, — я думаю, вы не старый. На что Хэнк дарит ему кивок, слабый, едва различимый, и, задрав уголок губ кверху, поправляет веткой другие палки в кострище. Вскоре на огне подогревается отвратного вида каша. В целях экономии они делят её на двоих. Коннор совсем не чувствует вкуса; он задумчиво скребёт ложкой жестяную тарелку, мыслями невольно возвращаясь к деталям своего кошмара. И пускай тумана в голове становится только больше, а зрительные образы размываются окончательно, Коннора преследуют ощущения. Сложно сказать, что в тот момент пугает его сильнее: невозможность спастись от надвигающейся опасности, эти жалкие попытки подвигать ногами, образ заражённых, раскрашенный услужливым воображением в зловещие краски, или, может, бесследное исчезновение мистера Андерсона? В страшном явственном сне он бросает его слишком просто... Что будет, если это произойдёт в реальности? У мыслей этих неприятный привкус. Коннор переводит на проводника беглый взгляд, желая убедиться, что тот здесь ещё, сидит напротив, жуёт постную кашу с не менее постным лицом. Здесь, сидит. Замечательно. Нет, Хэнк ни за что его не оставит. Теперь он связан с ним обязательствами, а Андерсон – человек чести. В его личном деле, растянутом чуть ли не до романа толстенного, красной нитью проходит лишь одна прописная истина: пускай характер у него не сахар, он всегда выполняет поставленные ему поручения. Каким бы невыносимым Хэнк ему ни казался, как сильно не выводил бы Коннора из себя, он – лучший из лучших, знаменитый на весь Детройт сержант Андерсон, в перспективе будущий лейтенант полиции. Самый молодой, быть может. Хэнк его не оставит. Ведь мир за стенами незнаком Коннору, и он боится оказаться в нём в одиночестве. — Ну что, не надумал сбежать ещё, м? — спрашивает Хэнк внезапно игривым этим, раздражающим, подначивающим тоном, вырывая Коннора из потока своих отвлечённых мыслей о мистере Андерсоне. Сегодня он на удивление разговорчив – кажется даже, что поступок вчерашний, эта лёгкая, пускай и неловкая демонстрация силы, помогает растопить толстый лёд, образовавшийся между ними – или, что вероятнее, между Андерсоном и всем человечеством. Коннор смущённо отводит взгляд, точно пойманный за бесстыдным разглядыванием с поличным, и поправляет упавшую на лоб чёлку, стараясь смахнуть вместе с ней и своё накопившееся раздражение. Взгляд Хэнка полон странного ожидания, но Коннору чудится, что где-то там, в глубине его синевы или между строк невзначай брошенного предложения, во всей непринуждённой фразе этой читается лютое презрение. «Неужели ты слаб настолько, что готов сдаться спустя всего пару-тройку кварталов? Неужели настолько ничтожен?» – гласит её скрытый подтекст. — Ни в коем случае. Я полон энтузиазма продолжить своё путешествие, — говорит Коннор твёрдо чистую правду. — Блин, — тянет Хэнк иронично-обескуражено, — я-то надеялся, ты ответишь иначе. Уголок губ Коннора поднимается в надменной улыбке. Нет уж, Андерсону не отделаться от него вот так просто. Он вдруг понимает до кучи, как сильно устаёт прохлаждаться на одном месте без дела. Ожидание окончания привала кажется Коннору бесконечным: изнутри его распирают нешуточный энтузиазм и энергия, которую всей душою хочется перенаправить в силы для далёкого путешествия. Ох, как захватывающе это звучит! Его далёкое, далёкое путешествие... Вперёд, на запад, вслед за заходящим солнцем. Отзавтракав в относительной тишине, путники вновь отправляются в дорогу. Коннор чертовски рад, но и Хэнк для себя на редкость оптимистичен: планирует быть далеко от города уже к исходу этого вечера, о чём воодушевлённо сообщает и своему нанимателю. По мере приближения к центру высотность зданий лишь увеличивается. Маленькие трех-четырехэтажные коробки сменяются величественными небоскрёбами, уходящими ввысь на многие-многие метры. У Коннора кружится голова от одного лишь взгляда на их непомерную высотищу, которая с их приближением, кажется, становится только больше. Да даже птицы летают гораздо ниже! Коннор идёт, увлечённый маршрутом, а Хэнк – увлечённый Коннором. Он пропускает малого вперёд, а сам медленно шагает следом, следит намётанным глазом и за дорогой, и за его сохранностью, чтобы не свернул куда не туда, чтобы всегда на виду оставался. Интересно исподтишка наблюдать за постоянной сменой его поведения. В один миг перед ним восторженный юноша, что лопочет без умолку обо всём на свете, а в другой – серьёзный молодой человек. Вот он щебечет об удивительном разнообразии автомобилей, что видит в округе, а вот без тени сомнения пускает пулю в глотку выпрыгнувшего на него из-за угла сталкера. Как он там выразился? По банкам стрелял? Ага, оно видно, конечно... Банки те, очевидно, были какой-то новой, продвинутой модели. Коннор – способный, отрицать это практически невозможно. Хэнк и хотел бы, может, но у него нет привычки в таких вопросах врать себе и уж тем более окружающим. Парень твёрд, как сталь, и собран, как ягуар перед нападением. Коннора действительно можно назвать... полезным. А ещё внимательным до жути, словно он не человек, а грёбаная ходячая камера видеонаблюдения. Почему? Да вот хоть один пример. Плечо Хэнка неприятно саднит от утреннего пореза, когда кожа от жары накопившейся начинает сочиться потом. Хэнк ничего не говорит Коннору об этом, даже не акцентирует внимание на факте царапины – сам виноват, не подумал, что прилизанный шкет может оказаться таким осторожным, не скажешь по нему всего этого, – хотя, может, и стоило бы. Но парня понять можно, вчерашний вечер выдался не из простых даже для самого Андерсона – что уж говорить о сопляке, что ни разу границы не нюхивал? Хэнк хоть и не горел желанием ввязаться во всю эту авантюру, чувствовал теперь за мальца определённую ответственность. Простить можно. Не ругать же его за свою собственную неосмотрительность? Это как-то, ну... слишком. И вот, хоть Хэнк и не говорит об этом недомогании ни единого слова – царапинка ж маленькая, практически незаметная, – на одном из коротких привалов внезапно он обнаруживает на рюкзаке кусок бинта, вымазанный чем-то зелёным. Он переводит взгляд на Коннора, демонстративно медленно упаковывающего в рюкзак разложенные до того вещи, и с приятным удивлением хмыкает себе в бороду. Наблюдения за Коннором продолжаются и тогда, когда на каком-нибудь отрезке по большей части безопасной дороги объявляются заражённые. Разумеется, едва заметив любую угрозу, Хэнк встаёт между ней и Коннором без раздумий, очень доблестно, так сказать, принимая основной удар на себя, и покладистый – ну, временами покладистый, – парень даже позволяет себя отстранить! Однако это всё равно похоже на изощрённого вида искусство – наблюдать, поглядывать за ним в этих маленьких неожиданных стычках, и, предвкушая, когда же он, наконец, напортачит, следить, как изменяется его молодое лицо, как плотно смыкаются напряжённые губы, как грация движений сменяется их нарочитой твёрдостью, а сам Коннор, подобно дикому барсу, обходит какого-нибудь заражённого со спины и разбивает хлипкий кирпич о его бестолковую голову. И ни один его мускул не дрогает после этого. Вчерашний Коннор, рассеянный, удивлённый, действительно словно в воздухе растворяется. Но вот Коннор, восторженный, впечатлительный, до сих пор возле Андерсона остаётся. Когда сквозь толщу каменных джунглей на горизонте прорезается худая река, Коннор заглядывается на неё в оба глаза. Его едва удержимое восхищение Хэнка, мягко говоря, удивляет, и он косится на него, как на какого-то умалишённого. — Ты сейчас из штанов выпрыгнешь, честное слово. Заслышав упрёк, Коннор смущённо отступает на шаг. — Так заметно? — О да. — О, — только и роняет он растерянно. Губы Коннора по-наивному раскрываются. Его смущение кажется Хэнку забавным. — Я никогда не видел рек так близко. Если честно, я их вообще никогда не видел. — Эм, вживую что ли? — Верно. Простите, стоило уточнить, — он сконфуженно хмурит брови. Хэнк хмыкает себе под нос что-то невнятное. — Блин, Коннор, ты вообще хоть что-нибудь видел? А то тебя послушаешь, так ты живёшь с закрытыми глазами. — Я следил за извилистым движением рек на больших картах. По весне я провожал ручьи луж вниз по склонам залитых асфальтом холмов. Видел открытки: заснеженные фьорды на одних разрезала длинная зеркальная полоса, а на других река бурила себе путь сквозь толстые белые льдины. Но я никогда не думал, что даже издалека в действительности реки ощущаются такими большими. Понимаете? В жизни всё воспринимается по-другому. — О, хах, это ещё что, это ты ещё не подошёл к самому берегу, малой. Ощущения там совершенно другие, скажу тебе: воздух влажный и пахнет тиной, и земля вся рыхлая. — Верю, — улыбается парень. Хэнк и сам не замечает, как разговоры с Коннором пробуждают в нём позабытое ощущение умиротворения. Сам он уже и не помнит, как радоваться виду речки на горизонте. В груди неприятно чешет. Он откашливается – от разговора и от Коннора в частности, – отшучивается, пробормотав что-то про одержимость Коннора большими размерами, и спешит поскорее пропустить его вперёд, чтобы исключить шанс возникновения повторного диалога на пустом месте. Не друзья они, чтобы трепаться попусту. Их путь пролегает в южную от реки сторону. В какой-то момент путники приходят в старый центр Детройта, уничтоженный совместными усилиями человечества и природы. Всего какой-то час – или два, – пути отделяет их от заветной эстакады. Ну, и кое-что немного крупнее. — Что здесь случилось?.. — спрашивает Коннор поражённо, оглядывая огромную пропасть длинной как минимум в пару кварталов, раскинувшуюся прямо у него под ногами. Внутри неё царит своя неповторимая атмосфера: дома, провалившиеся вслед за почвой, пьяно припадают к крутым краям новообразовавшегося карьера, а густые корни устоявших деревьев торчат из его рыхлых стен, оплетённые вездесущим плющом, как лианами. В самом низу – обломки дорог, бетонные плиты от зданий разрушенных, кладбище машин, колонн и кустарники, поросшие мхом, тонкие, небольшие, но без устали пробивающие себе путь сквозь обширные каменные заграждения. И ручей, тонкий, журчащий, как апофеоз этого восхитительного безумия. Падать туда с пяток этажей, если не больше, рассуждает Коннор. Сложно сказать наверняка: едва ли заглянув вниз, он отходит от края на несколько метров, взволнованный этим зрелищем, и судорожно хватается за толстые лямки своего рюкзака, как за что-то единственно ему верное. Что же в итоге произошло с этим местом? — Землетрясение, что же ещё, — отвечает Хэнк скучающе. Коннор удивлённо склоняет голову. — Ну, то есть, не только оно, конечно. Вначале-то это люди здесь всё разбомбили – надеялись остановить отток заражённых, – но хрен там! Не помогло, как видишь. Зато город потрепало знатно. Вот потом уже пришли и землетрясения, и паводки... Никто больше не мог устранить их последствий, так что разрушения просто, ну, наслаивались друг на друга, как бруски из «Дженги», пока однажды почва не просела окончательно. Весело, правда? — Землетрясения? Здесь? — удивляется Коннор. — Надо полагать, я проспал каждое. — Ну, пхе, «землетрясения» – это громко сказано... — Хэнк задумчиво чешет бороду. — Так, колебания. Хотя ладно, было одно большое, году этак в... эм... двадцать третьем? Или втором... Хер его знает, если честно. Блин, ты ж ведь их тоже должен был застать, зачем я тебе вообще что-то рассказываю? — Я не помню ничего раньше середины двадцатых. — Господи. Умеешь же ты опустить человека одной только фразой, — усмехается Андерсон. Коннор непонимающе наклоняет голову. — Ладно, не суть. Факт в том, что теперь эта ебанина, — Хэнк кивает рукой на импровизированный каньон, — растянулась на добрый километр в обе стороны и мешает нам пройти на ту сторону. Ненавижу, блять, здешнюю часть города за такие вот приколы. — Ясно, — задумчиво тянет Коннор, сминая бежевые лямки пальцами. Пропасть видится ему крайне неприятным препятствием, с которым дел он иметь нисколько не желает. — И какой у нас план, мистер Андерсон? — Ну, как какой? Попрём на ту сторону, чего ещё делать. — Очевидно, но... как? — Жопой, блин, об косяк. Не знаю я. Думаю. Хэнк огибает округу анализирующим взглядом. Провалившаяся земля стелется в обе стороны на многие метры вперёд да так, что конца-края не видно – разве что там, где каньон граничит с рекой, образуется маленький узенький водопадик. Внимание мужчины сразу же привлекают два небоскрёба неподалёку. Один из них, тот, что находится на этой стороне, опасно накреняется к земле, припадает верхними этажами к стене второго, расположившегося по другую часть пропасти, как на рычаг, его поддерживающий. Сложно сказать с такого расстояния, но стык двух домов кажется Хэнку искусственно уплотнённым. Неплохая альтернатива, чтобы не тратить лишние полчаса на поиски пешего перехода, и своеобразная обзорная точка к тому же. Скомандовав следовать за собой, Хэнк задумчиво направляется в сторону покосившегося небоскрёба – решение это похоже на лотерею. Воздух ближе к нему приобретает слабый запах машинного топлива. Хороший знак и в то же время не очень. Дырявые двери высотного здания едва ли не нараспашку открыты. — Хэнк, вы куда? — недоумённо спрашивает Коннор, когда замечает, как Хэнк почти заходит внутрь небоскрёба. Сам он останавливается на пороге, поросшем зеленью, и дальше идти наотрез отказывается. — Разве мы не должны искать обходной путь или... — Нашли, — лаконично перебивает его Андерсон и ударяет ладонью по облупленной створке. Коннор неуверенно косится на однотонное высотное здание. — Здесь? — Да, здесь, — невозмутимо повторяет Хэнк с таким выражением лица, будто разговаривает сейчас с законченным идиотом. — Слушай. Скорее всего, где-то тут бродят чувачки из «Иерихона». Помнишь этих ребят? Ага, вижу, что помнишь. Я даже сейчас чувствую едкий запах бензина. А раз они тут бродят, то и проход на другую сторону тоже должен быть где-то рядом. Улавливаешь, к чему я клоню? Машины машинами, но везде на них не проедешь. Я почти уверен, что он находится между стыком этих красавцев. Если нет, что ж, — Хэнк поджимает губы в улыбке, — просто перепрыгнем, — и скрывается в холле. — Переп... Хэнк! Я оценил ваше чувство юмора, но, может, нам поискать другой вариант? Это неоптимально: с точки зрения вероятности, шанс успешного перехода через каньон будет выше, если мы совершим его по земле, а не по... воздуху. — Прости, малой, не слышу тебя с улицы! Коннор недовольно цокает, поправляет рюкзак на плечах и решительно заходит в здание, лицом совершенно хмурый. Сон неприятно наслаивается на реальность. Исчезновение Хэнка из виду тревожит юное сердце. Нет, Андерсону не ускользнуть от него ещё раз. Хэнк ожидает его около длинного стола, выгнутого дугой, и накручивает на палец пыльный чёрный провод от ручки. Внутреннее убранство небоскрёба имеет небольшой крен на запад, а все облупленные стены зарастают зелёной плесенью. Её запах щекочет Коннору ноздри. Лучи солнца хаотично пробираются в глубину полутёмного помещения сквозь окна и разбитую стену и огибают высокие толстые колонны – подпорки для балкона второго этажа, плющом обвитые. Весь пол завален обломками камня и мебели, устлан мхом и грязью. — Хэнк, при всём уважении, нам стоит повернуть, — чеканит юноша, настороженно оглядывая разрушенный холл в два этажа размахом. — Рано или поздно обрыв закончится, если мы пойдём вдоль его линии. Другие способы передвижения я считаю попросту небезопасными. — Коннор, солнышко, — осаждает его Хэнк сатирически, — давай-ка начистоту: кто из нас двоих опытный проводник, м? — губы Коннора раскрываются. Он готовится дать вразумительный ответ, но Хэнк его перебивает: — То-то же. К твоему сведению, сейчас в мире всё небезопасно. Путь, который предлагаешь ты, слишком долгий, а здесь мы сможем пройти напрямик. Для того, кто – как ты там сказал? – «без раздумий доверяет мне свою безопасность», да, ты слишком много думаешь, не находишь? И потом, этот небоскрёб стоит так уже с десяток лет. Я на пятьдесят семь процентов уверен, что наверху есть проход или его подобие, — Коннор не выглядит впечатлённым. Тогда Хэнк добавляет: — На шестьдесят девять. На семьдесят восемь? Слушай, я могу торговаться с тобой до рассвета. Коннор закусывает губу. Речи Хэнка всегда звучат уверенно, но бессознательной части молодого человека этого всё равно недостаточно. — Хэнк, доверие не исключает критической мысли. Просто я не думаю, что... — Девяносто два, Коннор. Моё последнее слово. Если, конечно, у тебя нет по-настоящему весомых на то возражений. Взгляд у Хэнка выжидающий, анализирующий, но Коннору чудится, словно ещё и оценивающий. Словно Андерсон ждёт его очередного ответа, нового протеста, чтобы убедиться окончательно – Коннор трус, не готов ещё следовать за ним и в огонь, и в воду, – чтобы поглядеть потом презрительно, разочарованно, кивнуть головой, говоря как бы: «Так я и думал, ребячество это простое». Коннор опускает глаза и отрицательно мотает головой. К чёрту. Если Хэнку хочется пройти здесь, он пройдёт. Не в характере Коннора пасовать перед трудностями. Возможно, Хэнк прав, и они действительно без проблем переберутся на ту сторону. Хочется на это надеяться. Лицо Коннора принимает отрешённое выражение, и он уходит вперёд, туда, где видит что-то, похожее на дверь, ведущую к лестничной клетке. Оттолкнувшись от стойки регистрации, Хэнк пускается следом и в ту же минуту нагоняет попутчика. Лифт, к сожалению, без электричества работать отказывается – да и, будем честны, сгнивает весь механизм за двадцать с лишним лет простоя, – приходится подниматься по старинке. Этаже на девятом Хэнк уже ощущает отдышку. С каждым новым пролётом крен здания только увеличивается. Коннор вцепляется в перила мёртвой хваткой, ползёт медленно, подтягивается наверх, потому что наклон делает лестницы крутыми. На одном из этажей подниматься становится настолько проблематично, что оба они решают свернуть в коридор с офисными помещениями. Весь этаж стоит ребром и, кажется, совершенно не в курсе, в какой из плоскостей находится его законное место. Коннора вжимает в стену. Он отталкивается от неё руками – помогает себе продвигаться вперёд таким образом. Ощущение пространства медленно покидает обоих. Приходится перескакивать дверные проёмы, чтобы не провалиться. На поворотах пол становится скользким и тянет путников вниз, точно с горки, заваленной, правда, съехавшей мебелью и остатками былых разрушений. Хэнк ведёт Коннора на другой конец здания, надеясь, что подниматься ещё выше им всё же не надо – подъём такой превращается в настоящее скалолазание. К счастью, сквозь треснутые панорамные окна в самом центре здания проложен своеобразный мост из трёх стальных профилей, связанных вместе в один огромный блок для большего удобства. Интуиция Хэнка умница – «Иерихон» здесь частый гость. Возможно, гуляет и сейчас где-то неподалёку. Надо быть осторожными. Одним лёгким скачком Хэнк скатывается вниз, упирается ногами в узкую стену промеж того, что остаётся от панорамных окон, и оборачивается в сторону небесного перехода. Сделать шаг к нему по идее несложно – глубокая пропасть между ним и стеной в ширину не больше полуметра. Только попутчика долго нет отчего-то. Хэнк разворачивается обратно и, вместо скатывающегося вниз Коннора, видит мальца, прижимающегося к повороту, у которого они расстаются, точно дурацкая застывшая статуя. — Ну, ты чего застрял? — кидает Хэнк раздражённо. — Съезжай давай, тут места обоим хватит. Но Коннор сжимает угол стены побледневшими пальцами. Взгляд его кофейных глаз прикован к двум синим безднам, расположившимся по обе стороны от мистера Андерсона, глубоким, манящим. В беспамятстве он противится их зову и чувствует, что ноги его только больше деревенеют. — Коннор? Ты там оглох, что ли? Спускайся сюда, это безопасно! Не ссы, я тебя поймаю. Окрикнув его, Андерсон приглашающе разводит руки в стороны. Жест этот предполагается как несерьёзный, но Коннор, впрочем, всё равно его игнорирует, не глядит даже. Он не двигается, лишь бубнит что-то неразборчивое, а когда Хэнк раздражённо просит повторить всё, что ему промямлили, говорит уже отчётливее: — Я не могу, — и упирается горячим лбом в серую стену. — Да почему, блин? Что случилось-то? Коннор всё не отвечает, но Хэнку и без слов становится очевидна суть их небольшой заминки. Неужели парень стремается высоты, да ещё и стремается настолько сильно? Хэнк этого не понимает. Зачем тогда только полез сюда? Мог бы сразу всё рассказать. Глупый, глупый мальчишка... Надо что-нибудь сделать. — Коннор, — начинает Хэнк как можно мягче. Нельзя вспугнуть растерянного трусишку, хоть в мыслях у него и клубится пара ласковых. Он решает отложить их на потом, всё-таки пожурить пацана за партизанство он всегда успеет. — Это ж просто жалкая горка, верно? Всё в порядке. Ты можешь съехать и надрать ей зад, — Коннор не реагирует. Хэнк поджимает губы. — Твою мать, Коннор, я никогда не дам тебе упасть, слышишь? Я обещаю. Давай, скинь сюда хотя бы сумку, если хочешь проверить. Неохотно Коннор стягивает с плеч рюкзак и отправляет его в полёт вниз по этажу. Тот немного отклоняется влево, но Хэнк всё равно ловко подхватывает его под лямки и кладёт к своим ногам, чтобы не мешался. — Видишь? — говорит: — Ничего страшного. Теперь твоя очередь. Доверие, помнишь? Коннор прикрывает глаза. Как бы то ни было, он действительно слепо доверяет мистеру Андерсону. Сложно объяснить, почему... Хватает только взгляда: вначале на его досье, а потом и на него тоже. Юноша делает глубокий вдох, выравнивает дыхание – насколько позволяют душевные силы... – и шагает вперёд, навстречу неизбежному. Руками и ногами он инстинктивно упирается в скользкий пол, замедлить своё падение пытается, но всё тщетно. Коннор жмурится, оглушённый собственным сердцебиением, и приходит в себя лишь в крепких объятиях мистера Андерсона, примостившись щекой к его широкому плечу. Всем телом Хэнк чувствует, как парнишку пробивает мелкая дрожь. Мужчина отстраняет его от себя, заглядывает в бледное, как мел, лицо, желая высказать что-то нелестное по поводу его дебильных поступков, но слова эти сами собой застревают в горле, когда он видит Коннора таким увядшим. — Вот и всё, — говорит Хэнк вместо этого и треплет парня по плечу ободряюще, — больше выпендривался, честное слово. Хэнк перешагивает на шаткий мост и подаёт Коннору руку. Коннор хватает валяющийся рюкзак за лямки и, волоча его за собой, неохотно шагает следом. На мосту им открывается вид на весь город: на вьющуюся бесконечной змеёй реку, на россыпь домов под ногами и на обрушенные эстакады, эти завязанные в витиеватые узлы дороги. Даже Канаду видно! Коннор глядит на это волей-неволей, пытается отвести взгляд, но всякий раз, точно загипнотизированный, возвращает его под ноги, туда, где необъятная пропасть раскрывает ему свою пасть и манит провалиться в неё приглашающе. В ушах шумит прохладный ветер. У Коннора кружится голова. Хэнк идёт первым. Он, расставив в стороны руки, осторожно ступает на толстые строительные профили, проверяет их на шаткость ногами. И всякий раз он делает вынужденную остановку, оборачивается на Коннора, пристывшего к оконной раме, точно влипшая в ловушку муха, тянет его за руку, расшевелить старается. А у Коннора в глазах волны, и горизонт уплывает куда-то в сторону. Он чувствует в ногах жуткую слабость и едва ли ими перебирает. Голос Хэнка немного вырывает его из морока головокружения: — Не смотри вниз, Коннор. Смотри на меня. Смотри на меня, ладно? Юноша подчиняется, пытается сфокусировать взгляд на копне седых волос, что треплет шумящий ветер, на сосредоточенных глазах цвета небесной лазури, смотрящих то на него, то себе под ноги. Он пытается раствориться в них, в этом образе, но получается слабо, и даже проводник перед его взором вскоре начинает плыть и размываться. Коннор делает неловкий шаг и, шатаясь от головокружения, оступается. Юноша плашмя приземляется на живот. Сердце у обоих уходит в пятки. Хэнк вздрагивает и опускается на колени следом, выбрасывает вперёд руки, готовый поймать его, если тот сорвётся окончательно. Что-то стремительно падает в бездну – это рюкзак, что Коннор волочит за собой всё это время. — Чёрт возьми, ты там живой? — спрашивает Хэнк обеспокоенно. — Порядок, — шипит Коннор сквозь зубы. Не считая испуга, он чувствует боль в подбородке от внезапного поцелуя со сталью и раздражение на лодыжке. Возможно, когда он оступается, он немного сдирает себе кожу. — Моя сумка... — В жопу сумку, — констатирует Хэнк, и хватает Коннора за плечи в попытках поднять на ноги. Но Коннор вдруг отмахивается от его рук, садится в вертикальное положение и сжимает пальцами профили что есть мочи. — Нет! Нам нужно вернуться за ней. — Тебе тут что, совсем мозги продуло?! — Хэнк, шкатулка была в том рюкзаке. Мы не можем его оставить. — Твою-то мать, Коннор! — шипит Хэнк сокрушённо. — Когда я выбирал этот путь, я хотел, чтобы мы сократили дорогу и прошли напрямик, а не шатались кругами! А теперь ты предлагаешь мне спуститься вниз и искать вход в эту выгребную яму, чтобы что? Вернуться за какой-то грёбаной сумкой? — В этой грёбаной сумке и был весь смысл! — взрывается Коннор. На мгновение на высоте воцаряется напряжённая пауза, долгая, нарушаемая лишь свистом прохладного ветра. — Делайте, что хотите, я спущусь за ней. Какой же невозможный этот пацан! Особенно когда нервный, на взводе. Он что, не мог натянуть сраный рюкзак на плечи? Подавляя рык раздражения, Хэнк переходит на ту сторону. Коннор с медлительностью улитки, так и не поднявшись выше собственных коленей, переползает следом. Вскоре оба они спускаются на землю. По мере убывания этажей движения Коннора только крепнут, и он сам, кажется, готов расцеловать заросший травой асфальт, как только ступает на него твёрдо. Бледно-зеленое лицо его вновь обретает краску, и багрянец жизни трогает идеально гладкие щёки. Первым делом он переводит взгляд на злополучный небесный мост, и в беглых мыслях задумчиво прикидывает возможную траекторию падения его драгоценной сумки. Быть может она даже не проваливается в пропасть? Может, просто отлетает куда-то сюда, в удобное и безопасное место?.. Нет. В округе нет совершенно ничего примечательного. Тогда Коннор с опасением подходит к самому краю и, припав на колени для большей устойчивости, разглядывает крутой спуск, обрыв почти вертикальный, давит раздражённое цоканье и тошноту в горле. Должен же быть способ быстро туда спуститься! Найти бы верёвку да повязать её к какой-нибудь арматуре, или, может, соорудить лестницу из подручных материалов: плюща да веток. Ещё лучше – разделиться, пойти каждому в свою сторону и найти у обрыва хотя бы одно уязвимое место. Перелезть, скажем, на крышу одного из многочисленных скатившихся строений или... — Коннор, это бесполезно, — говорит Хэнк, возникший у него за спиною. — Здесь нам её не найти. — Нам бы вообще не пришлось её искать, если бы вы хоть раз ко мне прислушались, — огрызается на него Коннор. Хэнк хмурится. — О, так значит, я у нас теперь виноват, так что ли? А про свою рукожопость и глупость ты уже подзабыть успел? Или признаться на той стороне, что тебя на высоте корёжит, религия не позволяла? Коннор встаёт, точно весь на иголках, и резко разворачивается в его сторону, врываясь в личное пространство Андерсона как в своё собственное. Места между ними практически не остаётся. Раздражение, что копится в нём весь день, с лёгкой подачи сильного стресса находит выход в неожиданном всплеске агрессии. — А вы бы меня послушали? — шипит Коннор. Бледные пальцы грубо толкают Хэнка в грудь. — Я пытался. Дважды. Хэнк остаётся невозмутимым, хоть и раздувает ноздри опасно и гневно. — Открою тебе маленький секрет, шкет, только между нами, девочками: между «мне не нравится» и «у меня голову сносит нахуй» существует огромная, блять, разница! Да любой адекватный человек сразу бы сказал об этом. — А вы только и ждёте чего-то подобного, — хмурится юноша. Грудь, полная воздуха, выкатывается колесом, упирается в напряжённую грудь мистера Андерсона. — «Когда же Коннор оступится, чтобы отослать его обратно?» «Какой он избалованный, упрямый и бесполезный, и узнавать его получше, чтобы понять это, совсем необязательно!» Я не идиот, мистер Андерсон. Думаете, я не вижу, как вы на меня смотрите? Не слышу, как называете? Да ничего из этого не случилось бы, если бы вы хоть на секунду перестали видеть во мне просто глупого и беспомощного мальчишку! — А ты и есть глупый и беспомощный. И поступками своими постоянно это доказываешь. Только глупец бравирует своей храбростью, чтобы потом так феерически обосраться. Коннор сверлит его неморгающим взглядом какое-то время и, не сказав ни слова, просто уходит. — Ну, и куда ты теперь собрался? — Вниз. Хэнк давит тяжёлый вздох. Около получаса уходит на то, чтобы найти место, в котором спуск становится более пологим, и ещё столько же, чтобы вернуться к двум небоскрёбам на границе пропасти. Коннор не отрывает глаз от земли под ногами. Далеко-далеко впереди струится тоненький водопад. Хэнк идёт на его звук настороженно, беспрестанно оглядывая скатившиеся в каньон здания – засесть в них может всё, что угодно. Коннор заглядывает под каждый куст и каждый камень, носится от одной стенки каньона к следующей, в суматохе своей и вовсе не замечая ничего более. Возможно именно поэтому он не замечает и группу людей, устроившуюся чуть поодаль. Зато её замечает Хэнк. Он тут же хватает парня за плечо и оттаскивает за обвалившуюся кирпичную стену, прикладывает к своим устам палец и молча кивает в сторону незнакомцев. «Иерихон», определённо. Интересно, чего там творится? Коннор желает подойти ближе. Он осторожно выходит из укрытия – вырывается из-под тяжёлой руки, безуспешно остановить его пытающейся, – и прокрадывается на пару метров вперёд. Точно охотник, он подбирается к ним на согнутых ногах и, стараясь не издать ни единого звука, скрывается за бесформенными каменными обломками да проржавевшими автомобилями. Звон падающей воды заглушает шелест травы под его ботинками. Ловкой поступью Коннор подбирается ближе, настолько, что может различить отдельные слова говорящих: что-то про улов и неожиданное место. Выглянув из-за перевёрнутого минивэна, он замечает двоих человек, склонившихся над чем-то у самой земли. Когда он выглядывает ещё больше, то замечает, что это что-то – его рюкзак. Отлично! Этого теперь не хватало. По крайней мере, сумка здесь, а это уже что-то. Выглядит целой. Коннор сжимает пистолет. Не хотелось бы применять его по назначению. Может, удастся с ними договориться? Коннор хороший переговорщик. Он оглядывается на Хэнка. Тот всё ещё пребывает на прежнем месте и красноречиво кидает на Коннора испепеляющие взгляды – возвращайся, мол, пока не убили, а то я сам тебя грохну. Коннор сжимает руки в кулак возле плеч, изображая тем самым рюкзак и его лямки, и кивает в сторону «Иерихонцев». Хэнк переводит на них взгляд и хмурится ещё сильнее. Ему заранее не нравится всё, что может придти в глупую каштановую голову. Может, нрав Хэнка и называют горячим, но у Коннора он не менее обжигающий, а может даже, куда более разрушительный. Хэнк это буквально кожей чувствует. И видит, он ведь не слепой всё-таки. Тем более Коннор сейчас лишь взглядом своим готов метать молнии, мало ли что учудит этот ненормальный? Он жестами подзывает тупицу к себе, но Коннор, этот наглый идиот, что вечно желает, чтобы всё шло, как он захочет, демонстративно от него отворачивается и приподнимается на ногах, готовый сорваться к незнакомцам в любую секунду. Коннор оценивающе оглядывает противников: расслабленные мужчина и женщина средних лет, у одного на спине висит охотничье ружьё, у другой – винтовка. Судя по всему, принадлежат одной группировке. Что он о ней знает? Немногое. Что-то почерпнуто от знакомых, что-то прочитано в отчётах о вооружённых стычках, что-то мельком подслушано из донесений. Коннор задумывается на мгновение – возможно, в его памяти есть что-то, что может помочь ситуации. Интересно, кто из них двоих пойдёт на диалог охотнее? Парень с ружьём выглядит грозно, но и девушка не лишена особой воинственности. Впрочем, оружие за её спиной говорит гораздо больше, чем её строгая стойка или суровый профиль: она не будет тратить драгоценный дальнобойный патрон, чтобы прострелить Коннору голову в ближнем сражении. Мужчина наставит на него ружьё, без сомнений. Что можно ему сказать? Правду? Блеф? Пригрозить? Успех переговоров в этом случае может быть поставлен под сомнение: двое против одного – не лучшая перспектива. С другой стороны, язык силы – самый действенный. Можно, впрочем, и вовсе не заморачиваться, пустить им пулю в затылок и забрать то, что принадлежит по праву – всё по заветам мистера Андерсона, – но Коннору не хочется. Они ведь ни в чём не виноваты, да и патроны на них спускать жалко. Только в самом крайнем случае. Варианты развития событий кружатся у него перед глазами в беспокойном танце. Солдаты «Иерихона» уже практически раскрывают рюкзак. Пальцы мужчины замирают на молнии, когда за спиной у него разносится щелчок взводимого курка пистолета. — Руки прочь от сумки. Незнакомцы резко оборачиваются на шум и без раздумий вынимают свои пушки. Хэнк впечатывает ладонь себе в лицо. Уверенный взгляд Коннора прикован к мужчине с охотничьим ружьём. На женщину он даже не смотрит. Ни одна из сторон до сих пор не стреляет, а это знак хороший, можно даже сказать, удивительный. — Кто ты? — спрашивает мужчина вместо этого, упирая в плечо приклад из фанеры. Разговорчивость незнакомца, похоже, сильно его удивляет. — Её хозяин, — Коннор кивает пистолетом в сторону сумки. — Ох, ну раз так, то конечно, — хмыкает мужчина. Стреляет. Патрон предупреждающе расшибает землю у Коннора под ногами, но сам юноша едва ли ведёт бровью. — Проваливай, щенок, потому что в следующий раз я выстрелю чуточку выше. Устрашение. Ожидаемо. В рукавах у Коннора тоже припасено кое-что интересное. Строки отчётов стремительной лентой пробегают перед карими глазами. — Я не стану просить дважды. Очевидно, сопротивлению, rA9, нужны люди. Будет неловко, если оно лишится парочки перспективных участников. Заслышав знакомый код, оба «Иерихонца» бегло переглядываются. Коннор улыбается правым уголком губ. Мужчина продолжает: — Твоя дерзость меня забавляет. Я тебя раньше не видел. Ты из-за стен? Или из Огайо? — Сумку. Мужчина усмехается. — Джилл, — заслышав своё имя, девушка нагибается к сумке. Прежде чем, она успевает подняться, в каньоне раздаётся выстрел из револьвера. Девушка падает замертво. Выбранившись, мужчина стреляет в Коннора, но оба в ту же секунду отскакивают в сторону. Коннор вытягивает руки – «Иерихонец» находится у него под прицелом. Коннор едва успевает выстрелить, но подбежавший Хэнк хватает его за воротник и оттаскивает к минивену. — О чём ты только думал, дебил?! — шипит на него Андерсон. Чужой патрон разбивается о корпус автомобиля. — Мы бы решили всё мирно, если бы не вы. — Да чёрта с два! Если бы не я, ты бы сейчас кормил червей своим смазливым личиком. Ноздри Коннора по-гневному раздуваются. Это становится для него последней каплей. — Может хватит уже приплетать ко всему мою внешность? Хэнк закатывает глаза. — Коннор, блядский боже, какая, к чёрту, внешность? Давай-ка не здесь, лады? Если ты не заметил, сейчас для этого не самое подходящее время! Коннор сжимает рукоятку пистолета до побелевших костяшек. Гнев клокочет внутри него и концентрируется в сжатой ладони. Выпрыгнув из укрытия, он без промедления простреливает «Иерихонцу» грудину. — Полагаю, теперь время подходящее? Хэнк, не на шутку поражённый этой холодной яростью, выбирается из укрытия следом. — Да что с тобой такое, чёрт возьми?.. Долбанутый. — Что со мной? — Коннор давит истерическую усмешку. Вопрос, похоже, не в самом хорошем смысле его забавляет. — Знаете, что? Надоело. Всю мою жизнь люди судят меня по... этому! — Коннор показывает рукой с пистолетом на своё тело. — Они видят во мне одну оболочку. Ничего больше! Я думал... я надеялся, вы будете исключением, — рассеянный взгляд наполняется холодом. — Я ошибся. Вы такой же, как и другие. Презрительно зовёте меня мальчишкой, в то время как я уже давно перерос это прозвище, не принимаете моё мнение во внимание и относитесь точно так же, как... как к беспомощному! Я не виноват, что выгляжу так, как выгляжу. Это не отменяет моих способностей. Я не «барышня в беде». Почему вы не можете просто поверить мне, что я справлюсь с чем-то и без вашей навязчивой помощи? Я знаю, что делаю, Хэнк. Я могу отвечать за свои действия. Я почти вернул себе сумку обратно! Глаза Хэнка сужаются до двух голубых щёлочек. — Слушай, да плевать мне на то, как ты выглядишь, мне не плевать на то, что ты делаешь. Что ты тут, блять, устроил? Ты забыл, о чём я говорил тебе вчера вечером? Здесь убиваешь либо ты, либо тебя. Это за стенами можно трепать языком сколько влезет, но здесь люди понимают только язык насилия. Тебе очень повезло, что в тебя не пустили пулю сразу же после того, как ты так тупо выдал себя и раскрыл свой блядский рот для бесполезных любезностей. — Они бы не пустили. Я оценил все шансы, проанализировал их поведение и образы. — Уж тебе ли не знать, как внешность бывает обманчива, — желчно поддевает его Андерсон. Коннор осекается, ощущая в груди резкую нехватку кислорода. — Никто бы тебя не послушал. Здесь никто никогда тебя не послушает. — Я вам не верю. — Твоё право, только потом не жалуйся, когда будешь отскребать свои мозги со стенки. Я, блять, тебе поражаюсь, пацан. Ты как будто жил в мире розовых поней всё это время. Здесь дружба – не чудо, это верный шаг к смерти! И если ты не можешь осознать этого своими крохотными куриными мозгами, зацикленными на какой-то ебучей внешности, то нам действительно лучше развернуться назад прямо сейчас, пока есть возможность. Я отведу тебя обратно с превеликим удовольствием. Коннор перестаёт дышать. Подстреленный мужчина воет от боли, скрюченными пальцами цепляясь за свою кровоточащую рану. У Коннора в груди клокочет что-то неистовое. Он сжимает зубы до боли в челюсти и, глядя Хэнку прямо в хмурые голубые глаза, безжалостно стреляет в «Иерихонца» ещё раз. Тот, всхлипнув, наконец затихает. Хэнк вздрагивает. — Хорошая попытка, мистер Андерсон, — тихо говорит Коннор после долгой паузы, но угрожающий шёпот этот кажется Хэнку громче стучащего набата. Ледяной голос юноши успокаивается, но становится оттого ещё более безжизненным и отрешённым. — Вижу, вы только этого и ждёте. Но я не отступлю, чтобы вы знали. И без вас найду дорогу, если потребуется. Коннор демонстративно разворачивается на пятках, шагает прямо к своей сумке и, подцепив её бледными пальцами, рывком натягивает на плечи. Решительными шагами направляется он прочь, показывая всем своим видом, что отступать никак не намерен. Поборов неприятные ощущения, Хэнк скрещивает на груди руки и провожает спину обнаглевшего шкета саркастично-насмешливым взглядом. — Не туда прёшь, малой. Нам надо в другую сторону.