Полгода полярной ночи

Коннор ведёт себя странно. Не то чтобы Хэнк привык считать такое поведение странным – покладистое, безропотное повиновение, задумчивое нелюдимое молчание, – просто в случае с Коннором это кажется неестественным. Это не в его стиле, что ли: парню в пору трещать о завораживающем приключении, творить всякую поебень или испытывать своей назойливостью окружающих, но никак не потихоньку чахнуть изо дня в день, теряя эту задорно подчёркивающую его индивидуальность бунтарскую искринку. Неуловимо, мало-помалу она становится всё тусклей и из вольготного источающего жар огня, способного разжечь былой авантюризм даже в истлевшей душонке Хэнка, однажды обращается угольком, маленьким, сухим, безжизненным. Что-то тихое и незримое меняется в Конноре на первый взгляд, и из эгоиста, не задумывающегося о последствиях своих импульсивных действий, он превращается в робкого уступчивого паренька – если такое определение вообще применимо к тому, кто, не моргнув и глазом, убьёт любого, посмевшего помешать ему изрекать наружу что-то глубокомысленное... Эту кратковременную перемену поведения – потому что, будем честны, при всём желании Коннор не смог бы вести себя так всю оставшуюся вечность, – Хэнк замечает совершенно внезапно, в каких-то редких для себя сценах и едва уловимых глазу деталях. Зато как ярко замечает! Как маяк, практически. Во-первых, он как-то предлагает пацану, чтобы тот понёс за него рюкзак – в шутку, разумеется! – скорее даже язвит, нежели действительно вкладывает в эту дебильную просьбу смысл. Но Коннор – тот Коннор, который всегда раскусывает его саркастичное нытьё, который осаждает его пыл то занудно, то не менее саркастично, – тот Коннор без каких-либо возражений, точно загипнотизированный вьючный мул, водружает себе на спину дополнительную поклажу! И глядит ещё так услужливо, без доли усмешки, будто бы на полном серьёзе спрашивая: «Угодил ли я тебе, проводник любезный»? А Хэнк молчит, даже язык проглатывает, сказать ничего не может не то от шока глубокого, не то от своего нескрываемого удивления. Во-вторых, когда они входят в лес и Хэнк просит неугомонного дурачка не соваться вперёд, как ужаленный, Коннор, что никогда не упускает возможности пойти с ним в ногу, вдруг безукоризненно следует указанию! Даже вечно одинаковую дистанцию выдерживает – на два шага позади идёт – старается, ступает на траву и листву опавшую мягко, почти неслышно, так, что Андерсона вскоре мысли одолевают, а не пропадает ли этот шкет дурной за спиною, не теряется ли где-то там, на перепутье. Но и это ещё не всё! В-третьих, в небольшом, удалённом ото всех городишке они натыкаются на старенький двухэтажный мотель. Огромный оштукатуренный дом с опавшей неоновой вывеской, что больше никогда не осветит темноту вечернего мрака своей ядовитой краской, сиротливо прижимается он к обочине. С языка Коннора уже срывается очередная вандальная мысль – залезть внутрь, обыскать имеющиеся вещи, – однако и здесь обычно неугомонный инициатор тупых затей даёт заднюю после первого же предупреждения! Стоит Хэнку одним кротким словом осадить его дикий пыл, как Коннор останавливается у двери, точно вкопанный, а главное, смотрит глазами такими виноватыми и задумчивыми... Покорности подобной Андерсон натурально смущается, сводит брови озадаченно, глазам не верит – чтобы Коннор, да не полез в пекло?.. – но картинка прежняя, не рассеивается. Не привиделось. Коннор и вправду внемлет его словам, а потом тактично, гораздо мягче, чем секунду назад, когда и он, и сам голос его пылали чем-то озорным и неистовым, просто спрашивает у проводника разрешения – разрешения, блять! – управиться с осмотром самостоятельно. И Хэнк, поражённый до исступления, рассеяно даёт пацану зелёный свет. Вот вроде бы та же самодостаточность, тот же результат, но какие необычные, какие витиеватые пути его достижения!.. Даже поток надоедливых вопросов о прошлом или о личной жизни снижается до удобоваримого минимума – «раздражает, но уже не так ощутимо», – едва Хэнк просит Коннора там, в старом доме, прекратить пытаться с ним подружиться. Видит бог, не то чтобы Хэнк не предлагал этого недотёпе прежде – как раз-таки предлагал, это Коннор каждый раз усиленно его игнорировал. Так почему теперь?.. Что способно изменить кого-либо так сильно? Может, следует с пацаном помягче?.. Может, Коннор таит на него немую обиду там или?.. Впрочем, Хэнк не уверен в этом на все сто – его наниматель явно не похож на человека, которого волнуют подобного рода вещи. Да и потом, когда Коннор действительно обнажает свои клыки, огонь его душевной силы сияет ярче Большого взрыва. А это апатичное состояние? Нет, совсем на него не похоже. Это что-то другое, что-то, что Хэнку, видимо, пока не дано постичь. В общем, редкие проблески его загадочной метаморфозы, продиктованной неким сильным внутренним переживанием, уже сводят Андерсона с ума. Хэнк в подобном дерьме не очень-то разбирается... Он и в своем-то до сих пор разобраться не в состоянии. Интересно же порой поворачивается судьба: до сегодняшнего момента Андерсон и предположить не мог, будто он – он! – будет скучать по их извечным бессмысленным перепалкам и этой бесящей до багряной краски конноровской индивидуальности, что иногда проглядывает из под маски напускного спокойствия ненадолго. Если бы кто сказал об этом Хэнку тогда, в баре, он бы, наверное, пролил на лжеца купленный Коннором алкоголь и рассмеялся тому в лицо, опаляя кожу пустослова едким зловонием перегара. А потом, может, заказал бы ещё стаканчик у Джимми и тоже вылил. Нет чтобы порадоваться долгожданной перемене – Хэнк ощущает в груди скребущее беспокойство и желание вывести Коннора на очередной конфликт. Хочется позволить побравировать ему своей храбростью, чтобы убедиться хотя бы, что его яркий внутренний огонёк, к которому Андерсон привыкает и к которому так стремится, ещё не успевает вконец истлеть. Хэнк обязан знать, что его сияние до сих пор способно развеять ночную тьму, сковавшую десятки лет назад человечество. Ибо кто, если не он? Андерсону точно не хватит силы. Вот только Коннор, партизан этакий, ни на что не реагирует, чем лишь наталкивает Андерсона на мысль – беспокоит пацана что-то. Незачем ему быть таким прилежным иначе, прилизанным. Может, даже не в Хэнке дело, может, это что-то персональное, личное – мысли Коннора для него непроницаемы, как смола. Они спрятаны в чужом сознании, где-то там, за неприступными стенами, стойкими, уплотнёнными, возведёнными, возможно, множество лет назад. Почти как у Хэнка, но на вид ещё более непробиваемыми и дремучими. В этом они с Коннором чертовски похожи. Они во многом похожи на самом-то деле... Настолько, что, несмотря на все различия между ними, временами пацан становится его настоящим пугающим отражением. Хэнк видит только глаза, а в глазах – печальное чувство ностальгии, смутное беспокойство, горестное ощущение... вины, быть может? Горящие, вроде бы, живые очи, но всё равно омрачённые печатью чего-то неведомого, и пелена глубокой задумчивости, присущей скорее ему, старику, нежели бойкому молодому человеку, временами полностью стирает их блеск, превращает в пустую коричневую оболочку. А в жестах – вышколенная собранность, напряжённые сомкнутые кулаки, взгляды, пропитанные грустной истомой, и где-то там, между этими постоянными состояниями, проскальзывает усталость, осунувшиеся плечи – на долю секунды всего лишь, – и голова, тяжело опущенная в ладони. Коннор сильный, но временами даёт трещину. Времена эти очень неуловимые, короткие такие, что можно запросто пропустить из-за моргания, но Хэнк не дурак. Хэнк всё видит и делает выводы. В частности это проявляется довольно нестандартным образом. Вот уже две недели подряд Коннор бережно трясётся над израненной по его вине ногой. Перевязывает её аккуратно, накладывает и снимает швы с заботой повальной, проверяет – не загноится ли? – несмотря на то, что рана Хэнка практически не тревожит и что ухаживания такие ему излишни. Он ведь не сахарный, не растает и не развалится, в самом деле. Но разве ж докажешь это тому, кто вознамерен заухаживать пациента до смерти? Подобные травмы – пшик! – по сравнению с тем, какие отпечатки уже оставлены на его шкуре жизнью. Пуля проходит по касательной – это просто небольшая, но глубокая царапинка, вызывающая дискомфорт из-за близости к вечно сгибающейся коленке. Но Коннор, похоже, с самого начала воспринимает её как нечто серьёзное и требующее его пристального внимания – может, для успокоения совести, может из-за каких-то иных соображений, – словно профессиональная сиделка или умудрённый опытом врачеватель, а не... а кто такой Коннор в принципе? Отчего-то Хэнк никогда не задаёт себе вопрос, подобный этому. Что он в действительности о Конноре знает? Он даже не имеет ни малейшего представления, ради чего ведёт его в сраный Портленд! Почему это только Хэнк – тот единственный, кто удивительным образом раскрывает перед попутчиком свои карты? Вызвано ли его поведение этим? Этим странным, своеобразным чувством вины и ответственности за случившееся с ногой Хэнка? Правда, немного поздно переживать о делах минувших сейчас... Да и Андерсон не держит ни на кого обиды... Нет, может, это и объясняет его чрезмерную заботу и покладистое поведение, но точно не сопоставляется с его молчаливой апатичностью. Однажды Хэнк и вовсе замечает, как томные взгляды Коннора обретают цель, направление, как малец поглядывает куда-то назад, на пройденный ими путь, и тяжёлые мысли наваливаются на его расправленные плечи. Чёрные глаза темнеют ещё больше и в думе глубокой зрят куда-то в самую даль. Сам Коннор в такие моменты, кажется, пребывает где-то не здесь, а там, в окружении непонятных, необъяснимых Хэнку переживаний. Хэнк убеждает себя, что ему плевать. Да, ему плевать совершенно. Но эта блядски прилежная покладистость Коннора бесит его даже больше, чем его непокорный нрав и горячее буйство молодости! Голубая тоска, затаённая в темноте его чёрной радужки, не укрывается от Хэнка и сегодня. Коннор улыбается ему, приподнимает уголок губ, как всегда это делает, но Хэнк видит усталость и томление по... да хрен знает по чему. Незримая хандра Коннора знакома ему самому – быть может, поэтому он так явственно её ощущает, поэтому читает между усталых складок на лбу. Он не умеет разговаривать по душам, да и утешать людей тоже не умеет. Но на одном из дневных привалов, когда они останавливаются, чтобы перевести дыхание, Хэнк всё же решает напрячь мозги, пока безмолвно перебирает тетиву пальцами, задумчиво за Коннором наблюдая. Монументальные планы зреют в его серебряной голове, вот только и разрушаются так же монументально. Что бы такого сотворить, чтобы встряхнуть паренька на время?.. Не обременённый столь же тугими думами, Коннор просто сидит под деревом и старательно выбивает камушки, затесавшиеся в ботинок через стёртую от экстремального количества ходьбы ступню. «Поменять обувь, что ли?» – отвлечённо рассуждает он, пока глядит, как маленькие незваные гости вылетают из его башмаков на землю. Лёгкие и воздушные, они отскакивают от травы, прежде чем скрываются за её плотными зелёными стебельками. Удовлетворённый получившимся результатом, Коннор достаёт из рюкзака флягу и делает короткий глоток. Изворотливые капельки стекают ему на подбородок, но Коннор, обратив внимание на это недоразумение, спешно вытирает лицо ладонью. Не сказав ни слова, Хэнк вдруг скрывается в подлеске. Не считая склубившейся в животе тревоги по поводу проводника и его внезапного исчезновения, Коннор даже рад, что может отдохнуть на стоянке немногим дольше. Он припадает к дереву спиной, всем телом ощущая, что замертво свалится в канаву, если пройдёт без продыху хотя бы ещё пару метров, и усталость эта вычитает из уравнения все оставшиеся смурные мыслишки. Не хочется признаваться перед задирой Андерсоном, что от бесконечной ходьбы Коннор чувствует лишь усталость. Хэнк ведь, больной и раненый, проходит точно такое же расстояние и ничего, не жалуется. Чем Коннор хуже? Он всё стерпит. Но раз уж пока что Андерсона рядом нет... Чёрт возьми, Коннор чувствует. Ещё как, мать её, чувствует. Он позволяет боли беспрепятственно разлиться по телу и безвольно отдаёт всего себя в её жгучее изматывающее распоряжение. Обмякают покрывшиеся слабой медью загара руки, вслед за ними ватное состояние касается вытянутых горящих ног. Нежелание вставать, подниматься снова и идти куда-то дальше соседней рощи довлеет над измождённым путником заманчивой западнёй, и Коннор знает – если он попадёт в неё, то точно никогда больше не выберется. Главное – надолго не закрывать глаза. Нельзя. Ни в коем случае. Но, очевидно, что-то идёт не так. Погружённый в ворох бессвязных мыслей – или, скорее, в их полное отсутствие, – Коннор едва ли замечает, как минует десяток-другой минут. А минут ли? Часов, может... В одну из волн блаженного мысленного бездействия тёплая рука отрезвляюще касается его расправленного плеча. Коннор вздрагивает, переводя удивлённый взгляд на мистера Андерсона, и моргает так, будто совершенно не помнит, зачем сейчас здесь сидит. Поддаваясь инстинктивному порыву защитить себя, он было тянет руки к незваному посетителю но быстро узнаёт в этом прикосновении что-то, ставшее родным и безвредным. — Уже уходим? Так быстро? — озадаченно вопрошает Коннор, а за маской развязного спокойствия усиленно прячет свою дезориентацию. А действительно ли «быстро» они уходят? Теперь Коннор абсолютно в этом не уверен. Коннор не любит быть неуверенным, особенно в вопросах, настолько объективных. В его голосе читаются капризные нотки. Хэнка пробивает на улыбку – честное слово, иногда Коннор похож на принцессу из детской книжки. Приходится втянуть нижнюю губу, скрывая непрошеную весёлость, прежде чем одарить пацана тёплым взглядом из-под ресниц, расправленных пышным веером. Вот она! Вот она! Снова та теплота, та искорка доброты и надежды, что мелькает в глубине двух таинственных голубых озёр. Та, к которой хочется так стремиться, в чьём свете хочется искупаться!.. Но за ней – очередной ушат холодной воды, отрезвляющая реальность, терновый куст, о который обдерёшь руки, едва сунешься в его пределы. — Пойдём, покажу кое-что, — говорит Хэнк мягко. И Коннор чувствует, что готов ободрать их сотню, тысячу раз, если этот голос позовёт его хоть на край света. Коннор доверяет, ранится, но доверяет. Он покорно поднимается на ноги, игнорируя любой дискомфорт, и устало поправляет заплечный мешок. Игра стоит свеч, так он решает. Живой интерес придаёт Коннору новых сил. Вероятно, его резервный запас такими темпами вскоре полностью исчерпается, но что поделать? Сейчас его голову занимают куда более интересные проблемы: куда они направляются? Что вообще у мистера Андерсона на уме? А эта улыбка... чёрт, а она-то что должна означать? Коннор не понимает его абсолютно. Не понимает, но в то же время и будто бы ощущает с ним немыслимое родство, какую-то общность судеб – не головою впервые, а где-то там, на уровне сердца. Противоречивый, он превращает и Коннора в одно сплошное противоречие, ломает его, как вандал ломает логично устроенную конструкцию. И пусть мысли его являются непроглядной бездной, сердце сияет в ней белым фонариком. Коннор идёт к нему, думая – вот сейчас, сейчас он дотянется до света рукою, поймает его в ладони, чтобы разгадать его таинственную загадку!.. – но фонарь, точно оптическая иллюзия, тотчас отстраняется. Бездна расширяется. Но свет... свет сияет в ней только ярче. Что же означает нынешний жест доброй воли? Что несут в себе его последствия? Хэнк, не обременённый подобного рода мыслями, непринуждённо ведёт Коннора за собой. Узкими звериными тропами они направляются всё глубже и глубже в чащобу. Сквозь кроны деревьев золотая звезда пробивается на землю редкими жёлтыми пятнами, отплясывающими то на рубахе, то путающимися в волосах. Только бурелом, оставшийся, после недавней грозы, внезапно преграждает дорогу, прежде путники сворачивают от него чуть левее. Так, через пару минут блужданий, Хэнк выводит попутчика на опушку леса, залитую ярким солнечным сиянием. — Зачем мы сюда пришли? — спрашивает Коннор, оценивающе оглядев местность по сторонам. На вид это простая опушка, ничем не примечательная, ограждённая от остального лесного массива плотной стеной из кустов и деревьев. Есть в ней, пожалуй, всего одно странное – толстый, точно связанный, сноп травы, явно оставленный здесь рукой человека. Коннор косится на него недоверчиво, но вслух сомнений не произносит. Скинув с плеч тяжёлый рюкзак, Хэнк вдруг протягивает Коннору лук, своё дорогое самодельное оружие. Лицо юноши вытягивается в удивлении, но Хэнк знает, чувствует – оно носит исключительно положительный характер. Коннор уже давно мечтает если не пристрелить кого-нибудь, то хотя бы просто подержать лук в ладонях. — Я, эм, подумал, — начинает проводник, пряча неловкость за коротким приступом кашля, — что нам не помешает разрядить... колчан немного. Значит, это Хэнк мишень приносит?.. С робкой неуверенностью Коннор протягивает к оружию руку, не веря тому, что видит, что ощущает, и бережно принимает искусно выделанный лук мистера Андерсона в свои ладони. — Сейчас? — спрашивает он настороженно и поглаживает лук большими пальцами. — Но я не умею. — Ну, да, но ведь надо когда-нибудь практиковаться, не думаешь? Звучит логично. Коннор кивает в ответ на ухмылку, откладывает и свой рюкзак к рюкзаку мистера Андерсона, встаёт перед самодельной мишенью, что располагается с другой стороны опушки, и, закончив все приготовления, сжимает лук поуверенней. Пальцы решительно проходятся по плетёной тетиве, по погнутым плечам, по деревянной рукоятке, и Хэнк видит – вот оно, вот тот азарт, вот проблеск молодой и цветущей жизни, который он ищет! Он ободрительно кивает юнцу, мол, давай-ка попробуй. Тогда Коннор достаёт из импровизированного колчана стрелу и, в точности скопировав былые движения Хэнка, упирает её в гнездо тетивы, натягивает. — Э, нет, ты всё не так делаешь, — беззлобно ворчит на него Андерсон. Очевидно, точное повторение действий всё-таки даёт осечку и оказывается недостаточно точным. Хэнк встаёт позади Коннора и повелительно обхватывает его руки своими. Коннор вздрагивает. Холод чужих пальцев приятно остужает кожу. Он замирает, даже не дыша – Хэнк подпускает его к себе так близко... Требовательно гигантские ладони сжимают тонкие предплечья, вмиг прогоняя все лишние мысли, выравнивают положение стрелы и лука относительно корпуса, а напористая нога толкает ноги Коннора на расстояние пошире. Убедившись, что стойка Коннора становится приемлемой и эффективной, Хэнк доверительно склоняет голову у него над самым плечом, так, что Коннор вдруг чувствует на щеке его горячее дыхание. Седые волосы невзначай щекочут чувствительную шею. — Представь себе цель, — говорит Хэнк, словно нашёптывая ему правильную технологию на ушко, — никогда не натягивай лук бездумно. И на людей тоже не наставляй, если не решил пристрелить их, уловил? Давай, посмотри вон на ту травку. Видишь самое плотное место в середине? Да, оно самое, — Коннор немного разворачивает руки под чужим командованием и глядит теперь ровно на широкий сноп, расположенный на дальней стороне опушки. — Теперь натяни тетиву, вот так. Смотри точно в цель. Не дыши. Спина, — коротко Хэнк шлёпает его по позвоночнику. Коннор вытягивается, выпрямляя и спину, и руки. — Не держись так за стрелу, дурак, возьми тетиву фалангами, — Хэнк обхватывает чужую ладонь и аккуратно разгибает напряжённые пальцы, продолжая буравить сухую мишень неотрывным взглядом. — Вот так. Когда почувствуешь натяжение, плавно отпусти пальцы. Плавно... Если сделаешь всё правильно, она полетит вперёд, как умасленная. Ладони Хэнка ободряюще упираются ему в плечи, массируют едва уловимо. Коннор задерживает дыхание. Он в точности следует указаниям мистера Андерсона, ощущая, как руки напрягаются от такого тяжкого натяжения. Уверенным, направленным взглядом сверлит он середину импровизированной мишени, прицеливается... Пальцы выпускают плетёную тетиву. Стрела точно пёрышко вылетает у него из рук. Разрезав воздух с неповторимым свистом, она вонзается в землю у самых корней соседнего дерева. Хэнк усмехается. Коннор досадливо кривит брови. Невообразимые ощущения от первой в жизни стрелы омрачаются тенью глупой и до глубины души досадной оплошности! Что пошло не так? Почему стрела полетела по совершенно другой траектории? Стрелять из лука, оказывается, действительно не так просто... Свист, с которым она разрезает июльский воздух, впечатывается Коннору в память, заедает и прокручивается там, как виниловая пластинка. Приятно. У стрел Хэнка такой же специфичный звуковой шлейф, но что-то личное, неповторимое чувствуется в его собственных попытках. — Ничего, — говорит проводник, утешительно хлопнув Коннора по плечу широкой ладонью, и касанием этим вливает в юношу толику уверенности, — я и не ожидал, что у тебя получится попасть в цель с первого раза. Давай-ка ещё раз. Только теперь не дёргайся вслед за стрелой, стой прямо. Коннор сосредоточенно сводит губы. Он натягивает тетиву без чужой помощи, тянет почти до самой щеки. Раздражение от ожидаемой неудачи подпитывает его силы. Осторожными касаниями Хэнк мимолётно правит его движения, и в жесте этом Коннору видится что-то успокаивающее. Напряжение из рук пропадает на мгновение. Второй снаряд пролетает над коротким зелёным снопом и ударяется о кору дерева, едва не разломившись на две части. — Бери ниже, — советует Андерсон, не замечая этого урона снисходительно. Молодой человек достаёт из рюкзака очередную стрелу. Всё в мире исчезает, растворяется, остаётся лишь он, Коннор, и цель, которую он преследует. Стрела рассекает воздух. Её заточенное древко мельком задевает сноп травы, пролетает дальше и вместо положенной цели упирается точно в дурацкую стылую землю. — Неплохо, — хмыкает Хэнк удовлетворённо. — Я бы сказал – досадно, — смущённо отвечает юноша. Руку, держащую лук за середину, жжёт шипящая боль – это тетива вдруг мажет по коже, когда Коннор выпускает её из пальцев. Оголённый участок запястья тут же краснеет, наливается неприятными мурашками, но Коннор старательно эту боль игнорирует. — Коннор, — причитает Хэнк нравоучительно, — ты никогда не научишься стрелять, выпустив всего три стрелы в своей жизни. Тебе надо выпустить их, ну, не знаю, как минимум... три тысячи! Ты меня понимаешь? — Коннор задумчиво опускает голову. Обречённость соседствует в его образе с доверием и решительностью во что бы то ни стало отстрелять свою десятую сотню. Хэнк довольно улыбается его энтузиазму. — Хорошо тогда, ковбой, ещё одна попытка. Кто знает, может, когда-нибудь ты даже научишься расщеплять свои снаряды. Взгляд Коннора озаряется ярким сиянием. — Ты правда так думаешь? — спрашивает он потрясённо. А Хэнк, интересно, когда-нибудь расщеплял стрелы?.. — Голова варит, руки на месте, чего ещё тебе надо? — улыбается ему Андерсон. — Только языком чеши поменьше, а там уж посмотрим, как карта ляжет. Коннор кивает ему уверенно, полностью погружаясь в новый для себя вид деятельности, открывая его с другой, неожиданной стороны. Коннор за работой и бездействующий Коннор представляют собой словно бы двух совершенно разных личностей. Хэнк уже замечает это удивительное преображение раньше. Пусть он и считает его ещё совсем юным, зелёным, такому Коннору он мог бы, не кривя душой, доверить любое тяжёлое поручение. Пускай остальные пять стрел он тоже выпускает мимо, он выпускает их с гордостью, с надеждой на будущие победы, и лишь одна, шестая, попадает если не точно в цель, то как минимум в сам сухой сноп. Хэнк торжественно сжимает Коннору плечо, немного треплет его, довольный пацаном и восхищённый его всё улучшающимися результатами. Затем пальцы расцепляются, и Хэнк подталкивает спину Коннора вперёд, мол, собирать стрелы ты тоже сам будешь. Коннор идёт, подчиняется, но в этом подчинении Хэнк уже не ощущает той странной, неестественной покорности, что сковывает мальца с начала недели. Хорошо. Вернувшись с полной рукою стрел, Коннор отстреливает их ещё раз. Всякий раз тетива больно бьёт его по предплечьям или шлёпает по щеке – на что Хэнк лишь сетует с чисто наставническим беспокойством и вновь вторгается в личное пространство, чтобы отодвинуть ведущую руку от лица, – но Коннор не обращает на дискомфорт внимания. Зато стрелы теперь летят более направленно, более ровно. На седьмой ли, на шестой заход количество прямых попаданий увеличивается втрое. Последняя стрела пронзает спрессованную траву как тряпичную куклу. Коннор ухмыляется довольно и упирает лук в землю. Нужно вновь собрать вместе все «деревянные патроны». Четыре из них оказываются всаженными в мишень. Коннор очень гордится своей работой, несмотря на то, что всё ещё относится к каждому промаху весьма критично. Ещё три стрелы лежат на земле неподалёку, а одна втыкается в чахлую древесную кору да там и застревает. Последняя же стрела улетает куда-то в кусты и так сходу найти её не представляется возможным. Коннор вспоминает – это всё ветер мешает ему, сдувает столь лёгкий снаряд с намеченного пути. Досадно, что в тот раз Коннор не учитывает его направления при выстреле. Горе-стрелок шелестит листьями, скрываясь за цветущими густыми деревьями. Да где же эта тупая стрела? Не иначе как растворяется в воздухе, сливается с землёй и другими опавшими ветками... Острый взгляд плохо помогает ему в поисках: тёмный травяной настил скрывает всё, что касается его поверхности. В один момент Коннор видит что-то, похожее на заточенное древко, но, лишь пальцы касаются его основания, предполагаемая стрела превращается в простую опавшую веточку. Он путает так около двух или трёх вещей, но так и не натыкается взглядом на то, что ищет. Отчаянию почти удаётся завладеть его мыслями – и лёгкое смущение за вторую безвозвратно утерянную стрелу робко обжигает его уши, – когда нога Коннора ступает на что-то очень мягкое и рассыпчатое. В ту же секунду земля под ним исчезает; с треском и шелестом проваливается куда-то однотонный лиственный ковёр. Падение, равное двум ударам сердца приносит Коннору сильную боль в запястьях и грудной клетке. Что-то грозно хрустит у него прямо под руками. Коннор приходит в себя в то же мгновение, с гудящей головой обнаруживая, что находится в выкопанной кем-то ловушке. Лежит животом вниз, ушибленными локтями упираясь в стылую землю... Жуки и черви ползают по ней хаотичными группами – противно. Противно ровно до того момента,как взгляд карих глаз неожиданно натыкается на гнилую руку, присыпанную землёй наполовину. Юноша резко вскакивает до сидячего положения и беспокойно пятится назад, но упирается спиной в холодную земляную стену. Высокие заострённые пики – толстые деревянные брёвна, – на подобии шипов высятся вверх перед самым его носом. Коннор удивлённо выдыхает: а ведь ещё бы чуть-чуть, и он венчал бы их смертельно опасную верхушку. Сердце стучит как бешенное, когда к Коннору приходит полное осознание случившегося. Что это за яма такая, в которой он очутился? А главное, кто её, чёрт возьми, выкопал? Потерянная стрела пронзает голую грязь меж заострённых брёвен. На одном из них проткнутыми насквозь висят чьи-то истлевшие останки. Судя по рваным лохмотьям и грибку, пронзившему висок из самого мозга, бедолагой этим некогда слыл живой заражённый. Ещё один такой сидит в углу у соседней стены, уронив на грудь заросшую голову. Более разложившиеся останки скрываются неглубоко под землёй, выпирают то головами, то руками, то стопами. В яме стоит гнилостный смрад, оседающий в лёгких тяжёлым осадком, а у самого дна летают маленькие трупные мушки. Коннора передёргивает. Рядом с ним на земле валяется безнадёжно сломанный лук. Кажется, это он хрустит тогда, при падении. Вот чёрт, мистер Андерсон его собственноручно придушит, когда узнает об этом... — Коннор?.. — доносится до ушей юноши глухо. Вспомнишь солнышко, вот и лучики... Коннор замирает, воодушевлённый и напряжённый в равной степени. — Хэнк! — выкрикивает он в ответ его имя, пряча позади себя длинные деревянные обломки. Лучше не рассказывать Хэнку об этом инциденте с самого начала... вдруг не вытащит. — Я здесь. Заслышав странный трещащий шум, Хэнк тут же пускается за мальцом в чащобу. Окрикнув его пару раз обеспокоенно, он и сам натыкается на вырытую кем-то яму. Сердце уходит в пятки, когда он замечает картину, перед ним открывшуюся. Постреляли, блин, из лука, называется. — Коннор? Коннор! Какого хрена? Ты там живой вообще? — Да, в отличие от некоторых, — слабо отвечает молодой человек, косясь на тела заражённых неподалёку. Хэнк переводит поражённый взгляд на два тлеющих трупа. — Долбануться, что ж творится. Он беспокойно оглядывает уставленную кольями яму и сжимает висок прогнувшимися пальцами. Какому чудику пришло в голову выкопать её в глухом лесу? Для кого? Для заражённых, для оленей? Для заражённых оленей? Судя по количеству останков, что Хэнк видит даже отсюда, это что-то первое. — Выбраться-то сможешь? — говорит он после, оценивающе оглядывая три с лишним метра пропасти. — Не уверен. Коннор осторожно поднимается на ноги, выпрямляется в полный рост. Всю верхнюю часть тела до сих пор ломит после падения – основной удар, похоже, приходится на неосознанно выставленные вперёд руки. Расстояние чуть больше метра отделяет его от долгожданной свободы. Он пытается подпрыгнуть, подтянуться на выступающих земляных участках, но всё без толку. — Не могу. Слишком высоко, — констатирует Коннор, — не зацепиться. — Твою мать, — сквозь зубы цедит Андерсон. — Ладно, погоди немного, сейчас я принесу тебе что-нибудь длинное. Ты какого чёрта вообще там делаешь-то? Тебя одного ни на секунду нельзя оставить, честно слово. — Стрелу искал, — невозмутимо отвечает Коннор. — Вот только ты, блин, только ты можешь пойти искать стрелу, а наткнуться на ебучий капкан, — вздыхает Хэнк устало. — Нашёл хоть? — Нашёл. Тёмные губы Коннора кривятся в победной улыбке. Он подбирает древко в руки и, игриво подняв брови, ловко вертит его меж пальцами. — Позёр, — беззлобно фыркает на парнишку Андерсон, и его серебряная макушка вновь скрывается из вида. Улыбка спадает, лишь стоит Хэнку развернуться в другую сторону. Коннор устало выпускает из ноздрей воздух и упирается плечом в кишащую червями и древесными корнями стену. Прежде, чем он успевает понять это, земля пачкает ему рукава рубахи. Он тут же отскакивает от неё, как от чего-то чумного, и отряхает почерневшую тряпку. Какая досада! А ведь дождь, кажется, только недавно смывает с него новый слой дорожной пыли! Пока Коннор приводит себя в порядок, букет шелестящих звуков наполняет пустую округу. В плеяде созвучий Коннор может различить глухие шаги Хэнка, шелест листьев какого-то дерева, треск веток, пение птиц и тяжёлое свистящее дыхание. Дыхание?.. За спиной его происходит какое-то шевеление. Юноша остолбенело оборачивается. Почуяв запах свежего мяса, заражённый в углу задирает вверх свою мерзкую косматую голову. — Хэнк?.. — тревожно повышает голос Коннор, не смея отвести взгляд от толстого неповоротливого существа, медленно поднимающегося перед ним на ноги. — Хэнк, думаю, тебе следует поторопиться. — Подожди, малой, — бросает Хэнк через плечо раздражённо, перебивая хруст сильно трясущегося дерева, — не так-то просто оторвать тебе нужную по размеру ветку, знаешь ли. Подожди хоть минутку. — Боюсь, у меня нет минуты. — Господи, о чём ты там бормочешь? Кряхтя тяжело и шумно, заражённый делает первый шаг. Коннор пятится, упирается холодной спиной в высокую стену, понимая с ужасом, что отступать больше некуда. Живот скручивает в неприятный узел. Он судорожно тянет руку к кобуре у бедра, но натыкается лишь на пустую ногу – пистолет остаётся валяться у рюкзака за ненадобностью. Нож, к сожалению, тоже. — Хэнк... — Да не ссы ты так. У тебя что, ещё и клаустрофобия? Заражённый шатается, стоит неустойчиво и вдруг медленно огибает заострённые деревянные шпили. Залитый красной поволокой глаз глядит на Коннора обезумев от голода. — Хэнк! — Ну что за люди... Скрюченные пальцы тянутся к его бледному лицу, застывшему в гримасе нескрываемого ужаса. Коннор крепко сжимает заточенное древко стрелы и делает агрессивный взмах рукой, как только полуживой от слабости больной кладёт испещрённую оранжевыми струпьями ладонь ему на плечи. Заострённый кончик вонзается под иссушенную кожу заражённого близ ключицы. На секунду древко застревает в покрытой грибковыми наростами плоти. Коннор тянет стрелу на себя, но заражённый словно бы не чувствует никакой боли. Он безмолвно наваливается на Коннора, вжимает в стену всей неуклюжей деформированной фигурой. Порванные губы обнажают страшный зловонный оскал. Заражённый лениво старается укусить Коннора в шею. Коннор вытаскивает стрелу из-под ключицы и что есть силы вонзает её в разодранную дряблую щёку. Заражённый хрипит, отклонив голову в сторону. Коннор вонзает стрелу в щёку снова и снова, пока не поднимается выше и пронзает выкатившийся алый глаз, пока не проламывает на лбу желтеющие грибковые наросты. Крючковатые пальцы судорожно сжимаются на его худощавых плечах и едва не царапают нежную кожу. Коннор остервенело вонзает стрелу в лицо противника, пока вся левая часть его морды не превращается в багряную кашицу. Заражённый обмякает в его руках, наваливается безвольной тушей. Вместе они падают на землю. Из последних сил больной сжимает пасть над его сморщенным носом и опаляет кожу лица гнилым трупным дыханием. Стрела в руках Коннора обламывается и торчит из глазницы заражённого неприятным деревянным обрубком. Коннор силится оттолкнуть от себя неповоротливое тело, но туша этой твари для него слишком тяжёлая. В последний раз щёлкают кровавые раскрошившиеся зубы. Хэнк отходит от дерева и переводит в сторону Коннора недовольный взгляд. Куда он спешит, в самом деле? Толстая ветвь волочится за Андерсоном по земле, когда он подходит к краю обрыва. В то же мгновение она стремительно выпадает у него из рук. Верхом на Конноре Хэнк замечает восставшего ото сна заражённого. Сердце его стремительно уходит в пятки, холодная испарина покрывает морщинистый лоб. Хэнк припадает к краю коленями, хватается за него пальцами и окликает Коннора в своём нарастающем беспокойстве. Парень не отвечает. — Нет, нет-нет-нет... Сдавленное мычание срывается с губ неудавшегося проводника. Хэнк царапает ногтями землю, сжимает её в кулак и бьёт что есть мочи. Старый дурак! Тушка заражённого мелко двигается. Хэнк сильнее сжимает в кулак руки, и лицо его искажается истой яростью. Через секунду из-под дрожащего тела высовывается взмокшая каштановая голова. Коннор с трудом отталкивает от себя разбухшего мертвяка и устало припадает спиной к земле, встречаясь с Андерсоном перепуганными глазами. — Коннор... Облегчение прошибает его словно разряд тока, принося вместе с тем и сильное эмоциональное истощение. Хэнк подпрыгивает на месте и суматошно тянется к притащенной им ветке, опускает один её конец прямо в яму. Упирая руки в колени, Коннор поднимается на ноги. Измазанный в крови, он крепко хватается за протянутую ветвь и позволяет Андерсону вытянуть себя наружу. Как только его ладони касаются края обрыва, он отцепляется от древесины и тяжело, до дрожи в напряжённых мускулах, подтягивается. Последние силы уходят на это незамысловатое действие – благо Хэнк помогает ему, тянет на себя, затаскивает, – и Коннор упирается в траву коленями, мечтая больше никогда в своей жизни не передвигаться. Хэнк откидывает бесполезную деревяшку в сторону. Беспокойство прорезает его лицо глубокими морщинами. Коннор опускает пристыженный взгляд и замечает в руке обломок древка, что сам собой продолжает сжимать оцепенело. — Хэнк, прости, — смущённо начинает Коннор, отводя взгляд куда-то к яме, — стрела сломалась, и лук... Коннор не успевает договорить. Сильные напористые руки заключают его в крепком медвежьем объятии. И лук, и стрела становятся вдруг совершенно неважными. Не говоря ни слова, Хэнк обеспокоенно притягивает Коннора к себе, вжимает исступлённо, будто отпустить, ослабить хватку на мгновение – означает потерять пацана снова, позволить ему безвозвратно исчезнуть. Хэнк молчит, но молчание его красноречиво. Коннор осекается, искренне поражённый этим действием, и, не зная, как поступить лучше, неуверенно касается чужой спины ладонями. Прежде чем Хэнк успевает расцепить кольцо рук, он понимает, осознаёт болезненно, что только что впервые всерьёз боится, что способен его потерять. Нет, так не должно дело делаться.