Полгода полярной ночи

Городские ночи ничуть не похожи на полевые. За время блужданий по обширным лугам и мелким пригородам Америки Коннор успевает порядком от них отвыкнуть. Городские ночи тревожные. Они пустые и тихие, и каждый новый шорох в их каменных джунглях воспринимается как что-то угрожающее и незримое. Они небезопасные, потому как в городах бесконечным потоком курсируют безвольные рабы кордицепса, что порождают порочный круг непрекращающихся в своём многообразии обращений. В конце концов ночи в городах самые густые, ибо пребывание в полностью ограждённом со всех сторон помещении лишает даже самого глазастого путника природного источника освещения. Но, несмотря на это, городские ночи Коннору симпатичны. Есть в них что-то такое, родное, привычное: бетонные стены не просто скрывают луну – они по-отечески оберегают, тишина хоть и царит, но не наполняет собой округу – эхо с радостью подхватывает любые неожиданные шаги и предупреждающе разносит их повсюду. И чувствуешь вроде, что пока ты в пределах цивилизации, ты на всём белом свете не совсем один – берутся же откуда-то новые заражённые. До места нынешнего ночлега путники добираются глубоким вечером, когда усталый день неуклонно стремится к ночи, а раскрасневшееся светило украшает алым заревом ребристый от небоскрёбов горизонт. Вот-вот отгорит последний лучик света, и каменный город медленно погрузится в кромешную тьму. Чтобы избежать этого, незваные гости находят себе сухое – по меркам Чикаго – жилое помещение и убивают щелкуна, бесцельно патрулирующего коридор. Спор нет, Коннор чувствует – можно смело объявить стоянку. Мужчины баррикадируют себе комнату диваном, широким, старым, прогнившим от высокой влажности, и раскладывают на полу не унесённый рекой инвентарь. Инвентарь Хэнка, преимущественно. У Коннора с собой теперь почти ничего, только резная шкатулка, нож да пистолет в кобуре – его постоянные спутники – и серебристый четвертак, бесполезным грузом оставшийся лежать в кармане джинсов. Хэнк шутит, мол – на удачу. Коннор в удачу как-то не верит. В желании отыскать что-нибудь в могилах старых домов, в глубинах подтопленных погребов или в руинах обрушенных этажей, ещё до финальной остановки приятели бродят от постройки к постройке, но их мародёрский поход оканчивается ничем. Утерянного не вернуть, как и не найти тому эквивалентной замены, однако в конечном счёте при друзьях хотя бы остаётся их едва не оборвавшаяся жизнь. Утешение, конечно, жиденькое, но Коннор говорит себе твёрдо – не нуждается он в утешении. Он вообще ни в чём не нуждается: ни в тёплом пледе, ни в сменной рубашке, ни в любимом наборчике для бритья... А нет, вот в нём, пожалуй, всё-таки нуждается. Юноша сидит на поскрипывающем диване и наощупь выбривает свою якобы заметно выступающую щетину. На помощь ему приходит стоящее рядом блюдце с холодной водой. Лезвие затупившегося ножа с большим трудом скребёт смоченную влагой кожу – без отцовской бритвы всё подряд идёт тяжело и медлительно. Но делать нечего, надо учиться работать новым инструментом. Если жизнь даёт тебе лимоны – делай из них лимонад, так ведь говорят обычно? Из хорошего... хотя бы мысль о том, что мистер Андерсон больше не ворчит и не возникает, немного подбадривает. Лишь смущение от собственной слабости, от момента, в который он чуть не выдаёт Хэнку свои секреты, свербит в груди и неприятно покалывает. Да уж, Коннор, совсем ты размяк под его неуловимым влиянием... Сам Хэнк стоит напротив, у окна, и, упираясь плечом в испещрённую трещинами стену, задумчиво смотрит на засыпающий под покровом заката город. Собранный взгляд сосредоточенно скользит вдоль развалин, обросших мхом, желая выследить или предотвратить угрозу в момент её первого появления. Ибо встреча с незнакомыми людьми Хэнка безумно тревожит: он не знает ни кто они такие, ни каковы их намерения. Ещё и арсенал у этих ребят что надо – не всякий может позволить себе иметь гранатомёт в такое-то время. Для простых разбойников они слишком мирные, для военных слишком нескладные... Анализируя события сегодняшнего дня, Андерсон до сих пор не может сообразить, стреляли ли они по ним, по заражённым или вообще по всем одновременно. И это знание, что где-то в городе обитает противник с настолько серьёзным боезапасом, не предвещает Хэнку ничего хорошего. Ладно щелкуны, их действия хотя бы объяснимы. Люди – враг куда более серьёзный, непредсказуемый. Существует, конечно, призрачная вероятность, что незнакомцами могут оказаться союзники: Хэнк знает об опорном пункте в Чикаго, должно быть, Коннора там могут знать тоже. Больше всего на свете он желает, чтобы это предположение оказалось правдивым. Но разум Хэнка и его личный жизненный опыт уже не раз отравлены негативными впечатлениями и предательствами. Это Коннор без колебаний доверит свою жизнь воле случая. Не Андерсон. И если есть шанс, что за окном бродят враги, Хэнк не упустит возможности подготовиться и защитить себя с пацаном от любой напасти. В конце концов, такова его чёртова работа – защищать этого глупого, милого... кхм, то есть непутёвого мальчишку. Да, конечно же, непутёвого. Точно в подтверждение его блуждающих мыслей, Коннор вдруг шипит, режется, и свежая кровь тонкой полосой проступает на его раздражённой от неправильного бритья щеке. Хэнк оборачивается, переводит на приятеля беспокойный взгляд – он так совсем убьётся, горе, блин, луковое. Надо бы сделать хоть что-нибудь, пока это миловидное личико не превращают в настоящий фарш из мясорубки. — Эй, — басит Хэнк, выдержав недолгую паузу, — ты, эм, поосторожнее, что ли. Коннор, кажется, даже не обращает на его голос внимания, полностью погружённый в свою травмоопасную работу, и проводит по израненной щеке пальцами. Красноватые. — Всё под контролем. — Да, я заметил, — беззлобно усмехается Андерсон. Коннор вновь подносит лезвие к коже: — Слушай, ну правда, не могу я смотреть, как ты херней страдаешь. Ты делаешь всё из рук вон неправильно. Давай-ка сюда эту штуку. Хэнк расслабленно отталкивается от стены. Частички облупленной штукатурки оседают у него на плече мелкой крошкой. Он движется вперёд, настигает Коннора в два длинных шага и, согнув ноги в коленях, с тяжёлым вздохом опускается на скрипучий пол у дивана. — Что ты задумал? Коннор замирает и недоверчиво косится на попутчика. Хэнк отводит взор на мгновение, не то смущённый, не то о чём-то судорожно размышляющий. — Просто... просто отдай мне нож, договорились? Спокойный взгляд голубых глаз осаждает Коннора мягкой настойчивостью. Поддаваясь его гипнотическому воздействию, он покорно протягивает оружие мистеру Андерсону. Огрубевшие от тяжёлой работы пальцы касаются чужой руки и робко скользят вдоль поверхности покрытой лёгким румянцем кожи. У Коннора она очень мягкая на ощупь, пускай сам он – твёрдый, как камень, поджарый. Будто страшась разорвать этот хрустальный покров, Хэнк трепетно ведёт ладонь вдоль большого пальца, холодного точно снег в Миннесоте, и перехватывает рукоять охотничьего ножа с исключительной осторожностью. А у Хэнка вот руки тёплые, всегда такие, почти горячие. Поколебавшись немного – нельзя заострять внимание на температуре чужих конечностей долго непозволительно... – ладонь Коннор всё-таки отстраняет. Хэнк благодарно принимает лезвие, осматривает придирчиво и вдруг просто откладывает куда-то на диван, в сторону; затем дотрагивается до блюдца с водой и, хорошенько смочив пальцы, ласково тянет к себе за подбородок молодое лицо. Коннор поддаётся, расслабляя спину, опускается ниже и чувствует вдруг, как пылающей раздражением щеки робко касается чужая ладонь. Жестом хрустальной нежности, обнимая рукой лохматую голову, Хэнк аккуратно стирает выступающую кровь мокрой подушечкой. Мягко и сосредоточенно проводит он большим пальцем по свежей ранке, одним движением этим вливая в Коннора затаённую в недрах души заботу и свою трогательную мужскую нежность, подчас неловкую, но неизменно сердечную. — Сильно болит? — Хэнк проходится по израненной скуле. — Царапался и похуже. — Я про другое. Коннор склоняет голову набок, не совсем понимая, что «другое» имеет в виду мистер Андерсон. Лишь ласка та и та невесомость, с которой он поглаживает пальцами саднящее место, наводит Коннора на догадку, но незначительную. Кулак Хэнка целует его сегодня днём. Точно. — А, это. Я почти забыл, — бросает Коннор небрежное. Он вообще не придаёт тому удару значения. Но Хэнк, очевидно, придаёт и не забывает. Страшась навредить пацану ненароком, он водит подушечками по коже, точно прицениваясь, проверяя искренность чужого ответа: Коннор не дёргается, не шипит, не брыкается – не врёт, значит. Или стойко выдерживает, что в разы хуже. А Коннор, до глубины души поражённый, не смеет даже пошевелиться, зачарованный магией робких успокаивающих прикосновений. Овеянный чувством внутренней безмятежности, он застывает, боясь моргнуть лишний раз и вспугнуть Хэнка в момент редкого сердечного радушия. Так скоротечен он порой и неуловим, что Коннор не хочет упустить из виду ни единой его секунды. У Хэнка приятные руки. Проходит боль, а на её место восходит тепло больших грубых пальцев, их неторопливое поглаживание и лёгкая, невесомая хватка. С нежностью ладонь мистера Андерсона в извинении гладит его по лицу, и Коннор плывёт – от ситуации и от этих касаний, сокровенных и поразительно чувственных. Голубые глаза смотрят на него с нескрываемым сожалением, и Коннору не нужны слова, чтобы прочесть в них то, что лежит у Хэнка на сердце. — Ты прости дурака, я не хотел на тебя срываться. — Всё хорошо, — Коннор ободряюще кладёт ладонь поверх его широкой руки, и Хэнк, захваченный чем-то своим и неведомым, не пугается, не отстраняется даже. Касание остаётся словно бы незамеченным, и Коннор, этим пользуясь, оглаживает румяные костяшки, прежде чем отстраниться. — Без тебя я бы вряд ли опомнился. — И всё же... — Хэнк опускает глаза, глубоко опечаленный, — мне не следовало давать волю своим эмоциям. Ты ведь прав, не моё это дело. Кто я такой, чтобы об этом так париться... Кожею Коннор чувствует, будто со словом каждым, с каждым вздохом и ласковым жестом внутренне Хэнк погружается в холодную пучину отчаяния, непроницаемую и далёкую, какую он сам неосознанно в себе культивирует. Не представляя, как лучше отвлечь его, как перевести всё внимание на себя и позволить Хэнку оставаться здесь, с ним, в спокойной, умиротворяющей реальности, Коннор погружается в волны седых волос пальцами и массирует, поглаживает переполненную раздумьями голову. — Хэнк, — с тёплой улыбкой Коннор невесомо касается его виска, — всё нормально. Если ты испытываешь вину, то не нужно, а если хочешь как-то её загладить, то просто сбрей мне уже чёртовы волосы. Неуловимо Хэнк усмехается. Раскрепощённость Коннора, кажется, его тоже немного раскрепощает. — Да, конечно. Он смачивает остальную часть лица, мажет по кончику губ ненароком, и, потянувшись за сумкой, достаёт незнакомый Коннору нож взамен тому, что забирает недавно. Предчувствуя немой вопрос, Хэнк говорит с хрипотцой, по-доброму: — Ты, видно, совсем дурной, если решил побриться ножом, которым мочишь всякую нечисть. Не боишься заразиться, что ли? — Я... об этом не думал, — роняет Коннор смущённо. Действительно, какая неосторожность! Губы Хэнка искривляются мягко, но иронично. — Ну, это не новость. Ты вообще редко о себе думаешь. Сиди смирно, договорились? Коннор слабо ему кивает. Хэнк представляется ему таким властным сейчас, но не по-лидерски, а так по-доброму, по-особенному. Нет желания даже перечить его словам, нет желания делать всё наперекор странным прихотям. Ему нравится смотреть на такого Хэнка – вроде мягкого, но в то же время напористого, словно бы скорлупа его внешней грубости на секунду раскалывается и, наконец, открывает взору уязвимые теплоту и сердечность. В самом тоне его, в глазах, холодно-голубых, но жаром горящих, читается эта странная перемена, и Коннор ловит её, зрит в каждой детали, желая навсегда запечатлеть как нечто трепетное, но недолговечное. Хэнк подаётся вперёд и осторожно касается острым лезвием мокрой кожи. Он ведёт ножом вниз, прямо как Коннор, но у него это выходит так легко, так непринуждённо... Точно струящийся шёлк, метал гладко скользит вдоль роста волос, но не причиняет ни былого дискомфорта, ни былого ущерба. Действительно, чудеса творят только руки умеющего. Для Коннора это становится откровением, причём откровением весьма удивительным. Не вдаваясь в подробности, он слепо верует, что Хэнк ничегошеньки в брадобритии не смыслит, и, ослеплённый своей обидой на беспочвенные упрёки, совсем забывает подумать о том, что Хэнк, возможно, не всю жизнь носит бороду или вообще обзаводится ей недавно. Стараясь рассмотреть в темноте заката хоть что-нибудь, Хэнк придвигается ближе, пытается быть осторожным и очень внимательным. Он собран, напряжён, а Коннор наоборот – довольно расслаблен. К чему переживать, когда рядом с тобой такой профи? С удивлением Хэнк отмечает степень выказанного ему доверия: несмотря ни на что, Коннор здесь, сидит, не дёргается, готовый подставить под его лезвие собственную оголённую шею. Потому что не боится. Потому что знает, что Хэнк никогда не подведёт его. Осознание этого факта выбивает из-под ног твёрдую почву. Когда только Хэнк позволяет себе подпустить Коннора близко?.. Он ведь возводит барьеры один за другим, охлаждает незваного гостя, отталкивает. А Коннор? Кому ещё он разрешит прикоснуться к себе ножом так спокойно? Сложно представить себе момент полного доверия между двумя людьми лучше, чем этот. Сложно. И страшно. И чувство это становится ощутимым для них обоих почти что физически. — Не знал, что ты умеешь бриться, — шутит Коннор, желая немного разрядить интимность сложившейся обстановки. — Хех. Учись, пока я живой. Думаешь, почему моя борода такая классная и ухоженная? — отвечает Хэнк приглушённо, подхватывая его игривую интонацию, и гордо поглаживает подбородок широкими пальцами. Коннор усмехается. — Да кто вообще так думает? — Мамка твоя так думает, — Хэнк останавливает бритьё на мгновение: — Серьёзно, Коннор, ты там не дёргайся, если не хочешь, чтобы я нечаянно отрезал твой любопытный нос. На мой скромный взгляд, знаешь ли, косплей Волан-де-Морта – это явно не твоя фишка. Коннор покорно замирает, но, всё же не выдержав, уточняет: — Кто это? И Хэнк вздыхает, снова отстраняя лезвие в сторону. — Да был один лысый британский хер, своего рода злобный волшебник. Ну, ты понимаешь. — Волшебник? — фыркает Коннор брезгливо и добавляет потом со знанием дела: — Вообще-то магии не существует. — Да по барабану. Этот мужик всё равно не настоящий. Но, знаешь, в твоём возрасте я тоже думал, что, например, зомби – это бред собачий. Но посмотри вокруг, м? Где мы теперь? Я уже ничему не удивлюсь, если честно. Коннор косит голову вбок, готовясь выдать своё очередное занудство. — Технически заражённые не являются зомби в привычном нам понимании, так что этот термин... — Так, Коннор, — перебивает Андерсон, по-озорному помахав лезвием у него перед носом, и опаляет приятеля сияющим взглядом голубых глаз-щелочек, — человек с ножом априори не может быть не прав, ты не находишь? Оценив истинность этого утверждения, Коннор облизывает пересохшие губы. С резкостью гепарда бросается он на Хэнка, вперёд: ловкая ладонь остервенело обхватывает запястье с ножом, а другая толкает мужчину на пол. Хэнк падает вниз, впечатавшись затылком в дощатые половицы. Коннор седлает Андерсону бёдра, пытается выхватить нож, но Хэнк, разбудив свою затаённую мощь, одним молниеносным ударом сбивает с себя в конец обнаглевшего человека. — Пиздюлей не хватило?! Но Коннор, кажется, не сдаётся, а нападает только сильнее. Хэнк ловит его руки, пытается оттолкнуть назад. Вместе они снова принимают горизонтальное положение, катаются кубарем, желая перехватить первенство в этой внезапной – и вроде бы шуточной?.. – битве, пока Хэнк, наконец, пользуясь преимуществом, не придавливает бедокура к доскам всем весом. Сдавливая его ногами, вжимая плечи в пол напряжёнными ладонями, Хэнк нависает над ним, поверженным, дышит тяжело и прерывисто – всё пытается восстановить сбившееся от натуги дыхание. Грудь Коннора вздымается тоже. Не теряя достойного, дерзкого вида, он смотрит на Хэнка снизу вверх, сдувает с глаз чёлку, и лицо его, до того напряжённое, расцветает чисто мальчишеским озорством. Выпустив из ноздрей воздух, он сгибает в локте левую руку и демонстрирует Хэнку проклятый нож, крепко зажатый в загорелой ладони. Не выдержав, Хэнк ослабляет медвежью хватку и заливается громким басистым хохотом. Подловил его пацан, ничего не скажешь: Хэнк так растворился в этом противостоянии, что совсем позабыл из-за чего оно, собственно, начиналось. Но, несмотря на то, что победа в итоге обратилась в поражение, он всё равно на удивление этим доволен. Коннор лежит под ним и больше не пытается сдержаться от шкодливой улыбки. Хэнк впервые смеётся с ним так громко и искренне. Как же прекрасен его чистый заливистый хохот... И он сам прекрасен не меньше, как большая луна, что серебристым светом своим освещает приглушённую тьму замурованной комнаты. Коннор обхватывает нож покрепче и немного привстаёт на локтях, врываясь в личное пространство мистера Андерсона как в своё собственное. — Похоже, прав всё-таки я, — мурлычет он довольно и надменно, опаляя лицо проводника своим горячим сбитым дыханием. Зачарованный магией карих глаз, Хэнк постепенно успокаивается. Внешняя улыбка медленно тает, но внутренняя, душевная становится только ярче. От Коннора и его чуть вьющихся волос пахнет улицей. — Да... прав, пожалуй. Хэнк поднимается на ноги и протягивает ему ладонь. Коннор принимает её и подтягивается следом. — Садись, надо добрить тебе вторую сторону. Коннор отдаёт острый клинок владельцу и вновь присаживается на диван. Через несколько минут работа подходит к концу, и щёки Коннора опять становятся девственно гладкими – хотя не то чтобы они, на взгляд Хэнка, такими и не были изначально. Отслужив своё, очищенное лезвие отправляется обратно в рюкзак. Хэнк присаживается на диван рядом и вдруг интересуется: — Слушай, зачем ты вообще бреешься? Ты ж итак круглые сутки ходишь как ощипанная куропатка. А так, глядишь, и за мужика однажды сошёл бы. Ну, знаешь, если сильно постараться. Закрыть правый глаз, потом левый... — Твои фантазии не сильно меня интересуют, — парирует Коннор сухо, но с подколкой. Хэнк едва не задыхается от возмущения. — Что важнее – борода отвратительна. — Эй, сам ты отвратителен. Тише, милая, — Хэнк касается седых волос пальцами, — этот гадкий недотёпа не хотел тебя оскорбить. Коннор смеряет его озадаченным взглядом. — Хэнк, я говорю серьёзно и в отличие от тебя могу это доказать. Во-первых, борода – это негигиенично. В условиях дальней дороги велик шанс подхватить какого-нибудь кожного паразита. К тому же, от бороды постоянно зудит кожа. — Брехня! — Хэнк скрещивает на груди руки. — Я чувствую себя прекрасно. В отличие от тебя, я не подвергаю свою кожу вот таким вот экстремальным испытаниям, как бритьё насухо, так что все эти метаморфозы – лишь твоя рукожопая проблема. — Ладно, — Коннор раздражённо сжимает губы, — тогда второе: с бородой жарко. Лицо потеет. — Ну, это лишь летом, — отмахивается Хэнк скучающе. — Да и то не всегда. Зато остальные месяцев семь-девять очень даже неплохо. — За ней нужно ухаживать. — А, ну, то есть, твоё постоянное бритьё ухаживанием уже не считается? Губы Хэнка расплываются в лёгкой улыбочке. Коннор незаметно сжимает кулаки для успокоения. — Это неэстетично. — Вообще-то борода добавляет нам, мужчинам, мужественности, не говоря уж о том, что если ты рожей не вышел, то она легко может скрыть все твои недостатки. И это я ещё молчу про гигантский магнит для девчонок! Они-то бороду просто обожают. — Не соглашусь. Она жёсткая и колючая. — А вы, мадемуазель, по собственному опыту судите? — усмехается Андерсон шкодливо. Не растерявшись, Коннор запускает пальцы в серебро чужих волос. Хэнк замирает в ошеломлении, ощущая на щеках касание беглых подушечек. Холод чужих рук пробивает его до мелких мурашек. Коннор по-хозяйски проходится по всей бороде и, зарывшись в седые волны ладонью, пропускает отдельные волоски между пальцами. — Да, как я и сказал, — отвечает он потом, анализируя, — жёсткая и колючая. Позволять Коннору гладить себя удивительно... приятно. Восхитительно до встающих дыбом волосков где-то на коже. Хэнк уже несколько лет не разрешал никому касаться его таким образом. Со свойственной ему самоуверенностью Коннор делает это слишком легко, слишком просто, словно бы занимается подобным уже несколько жизней кряду, словно бы рука его идёт с Хэнком в качестве какого-то дурацкого приложения. И эта странная, во многом интимная близость, эта непринуждённая в своей естественности атмосфера вдруг пугает Хэнка до чёртиков. Нет, нельзя. Слишком опасно. — Ладно, хватит, — он хмуро отстраняет руку Коннора за запястье. Затем шутит, чтобы немного сгладить возникшую между ними неловкость: — Давай не будем превращать всё это в «Горбатую гору». — Во что? Хэнк не отвечает. Коннор склоняет голову набок, озадаченно разглядывая широкую фигуру мистера Андерсона. Он переборщил со своей вседозволенностью? Надо ли теперь извиниться за это? — Иди сюда, — говорит вдруг Хэнк мягче. Юноша заинтригованно придвигается ближе. Хэнк достаёт из кармана какую-то упаковку, точно из-под таблеток, но с размытым разноцветным узором. Она, пускай и непонятная, кажется Коннору до боли знакомой. Хэнк раскрывает её широкими пальцами и внезапно являет миру маленькие пластыри с ярко-красной клубничкой. Те самые пластыри, которые Коннор прихватывает в одном магазине чисто случайно. — Ты... — у юноши почти пропадает дар речи, — ты носил их с собой всё это время... Хэнк опускает голову и улыбается, смущённо оглаживая размытый узор большим пальцем. — Ну, я просто подумал: чего добру пропадать, да? К тому же я уже давно ждал удобного случая, чтобы посмотреть, как они будут на тебе выглядеть. Достав одну липкую полосу, Хэнк осторожно прикрепляет пластырь к пораненной щеке. Наклейка садится на Коннора как влитая, делая его растрёпанный образ насупившегося от возмущения парнишки невероятно умилительным. — Какая прелесть. — Хэнк, это несерьёзно, — Коннор тянется к пластырю тонкими пальцами. — А, а, а! Не трожь. Ты же не хочешь, чтобы рана загноилась? — Нет, но... — Не. Трожь. Коннор покорно отнимает от лица руки и устало упирается в спинку дивана. Хэнк что, решает отомстить ему, унизить подобным образом? Мелочно, мистер Андерсон, слишком мелочно. Но ему, похоже, действительно нравится – то и дело Коннор ловит на себе его беглые затаённые взгляды. — Хэнк, — начинает Коннор задумчиво, прервав застоявшуюся тишину между ними, — раз уж мы всё равно заговорили о волосах, не мог бы ты отсечь мои пряди? Хэнк удивлённо оборачивается в его сторону. — А это-то тебе на кой? — Волосы в глаза лезут, — Коннор раздражённо подхватывает чёлку пальцами. — Да ладно тебе, классные кудри. Знаешь, у меня ведь в молодости тоже были. Побольше твоих, наверное, — Хэнк отводит глаза, точно вспоминая о чём-то светлом, хорошем. — Оставь. Но Коннор протягивает Хэнку свой нож в молчаливой настойчивости. Закатное солнце пляшет огнём в отражении его прохладной коричневой радужки. Мужчина отказывается ещё несколько раз, но Коннор не отступает. Тогда, тяжело вздохнув, Хэнк идёт на компромисс – мол, отрежу, но меньше половины, – и всё же отсекает тёмные кончики к херам собачьим. Отсекает, правда, неровно. — Вот чёрт, — Хэнк обеспокоенно откладывает нож на подушку дивана, — прости, малой, кажется я немного перестарался. Но Коннор, вопреки ожиданиям Андерсона, ощупывает свою чёлку, скошенную у виска несколько больше, чем около переносицы, с вполне довольным видом. — Ничего, — он проводит по прядям растопыренной пятернёй, но непослушные волосы всё равно падают ему на лоб, точно занавес. — Можем и тебя подстричь, если хочешь. Хэнк усмехается, наконец расслабившись. — Не, спасибо. Мои волосы – это всенародное достояние. Эх, а вот были бы сейчас барбершопы... Там бы тебе всё сделали, как полагается. Коннор озадачено хмурит тёмные брови, и его гладкий лоб прорезает морщинка. Сказанное Хэнком кажется ему каким-то неясным бредом, если не сказать ещё грубее. — Никогда бы не подумал, что раньше для этого строили целые заведения. Неужели в начале века люди были ленивы настолько? — Да не в лени же дело, ну, — Хэнк задумчиво поджимает губы. В голове его вертится несколько мыслей, но он не знает, как правильно их сформулировать. — Это, знаешь, скорее такое место, куда ты приходишь зависнуть в компании таких же мужиков, как ты, сделать модную причёску или выбрить по красоте бороду. Ты бы и сам мог, конечно, но зачем, когда есть умный человек, который всё тебе подскажет? Он спец, ему виднее, что тебе там надо. — Почему кто-то должен решать это за меня? — спрашивает Коннор с искрой зарождающегося внутри негодования. Хэнк, заслышав знакомую интонацию, спешит его успокоить: — Да господи, Коннор, никто за тебя ничего не решает! Ты просто приходишь туда, выслушиваешь всякие предложения. А прислушиваться или нет – уже твоё право. Коннор отвечает ему многозначительным молчанием. Непонятно только, обдумывает он услышанное или просто соскакивает с темы разговора. Но Хэнк, вновь окунувшись в воспоминания, всё же продолжает: — Раньше и я их не любил: дорого, народу дохренища... А сейчас, думаю, зря я туда ходил так редко. Классно было. Всё б отдал, что бы попить пива после короткой стрижки, — он вздыхает. — Там-то и специалисты, в отличие от тебя, ножами не пользовались. Ну, разве что только для того, чтобы выебнуться перед клиентом своим профессионализмом. Всё цивильненько, чин по чину, обслуживание, что называется, уровня «бог». Хорошая штука, в общем. Жаль только, что больше таким никто не занимается. — Действительно, жаль, — заключает малой. Мир Хэнка далёк ему, но интересен. — Да... — Андерсон чешет бороду задумчиво. — Знаешь, может я бы даже сводил тебя в такой однажды. Если попадётся по дороге. Наверняка там остались валяться всякие бритвы да ножницы – выберем тебе парочку про запас, если вдруг опять растеряешь. Хэнк придвигается чуть ближе и непринуждённо треплет Коннора по пушистой макушке. Он весь сжимается, отмахивается от тяжёлой лапищи и шутливо пихает проводника в левое плечо. Волосы на его голове вмиг обращаются в ещё больший, отвратительнейший беспорядок, чем до этого, ну а Хэнк выглядит так, словно только того и добивается. — Ну спасибо. Андерсон дарит ему самодовольную ухмылочку. Коннор улыбается тоже, неосознанно прикоснувшись к красноватому пластырю холодными длинными пальцами.