Полгода полярной ночи

Ведомый клокочущей яростью, в минуту сильной душевной слабости Хэнк, гордый в своём угрюмом молчании, покидает пределы торгового центра, покидает тихо, в нарочитом спокойствии, и отчего-то ни одна живая душа ему не препятствует. Навязчивая мысль бросить всё, стиснуть зубы и ускорить шаг, чтобы никогда в этой проклятой жизни не видеть той холодной, разрывающей сердце маски, соседствует с робкой идеей послать все чувства к чёртовой матери, повернуть назад, прижать пацана к груди, сказать: «Балбес ты, Коннор», – и самолично стереть с его лица то злосчастное мертвенное выражение, лишённое всякой эмоции и словно бы самой краски жизни. В жаркой конфронтации сливаются оба эти стремления, превращая Андерсона в сосуд для бушующего внутри него урагана: гремит гроза, и яркие вспышки агрессии колючими молниями прорезают затянутое пеленою сознание. Всё в глубине души его бурлит и перекручивается, пока не стихает эта странная катавасия. Тотчас на Хэнка опускается вуаль непроницаемого душевного смятения, и мысли все, все чувства, в последний раз вспыхнув чахлым всполохом, растворяются в зыбком забвенном мареве. Нахер эмоции. Хэнк отказывается их испытывать. Бледная как снег кожа, плотно сомкнутые уста и глаза, эти жестокие непроницаемые глаза, две стекляшки, бездонные, безразличные, что ещё утром сияют неподдельным энтузиазмом и трогательной человеческой радостью – лишь образ Коннора, новый, изменившийся, отторгающий, отпечатывается на внутренней стороне век и не пропадает, приросший, как ни старайся. Он довлеет над Хэнком, давит и душит, и Хэнк бежит – от него, от себя?.. – бросается прочь, не разбирая дороги, потому что лимит собственного унижения оказывается исчерпан ещё после разговора со старым коллегой. Остаток дня протекает под завесой душевного сумрака. Он не ведает, как покидает пределы Чикаго на моторной лодке – и как быстро, как удивительно легко оказывается совершить подобное путешествие! – не ведает и того, как после, остановившись на короткий привал, умудряется заснуть крепким сном, спокойным и почти безмятежным. К полудню следующего дня Хэнк обнаруживает себя в окрестностях сухого, обрамлённого надломленными деревьями Хомвуда, полный сердечного опустошения и безразличия к происходящему, и даже кусок еды никак не лезет в его пересохшее горло. Словно желая абстрагироваться от всего негативного, захмелевший рассудок услужливо накидывает на воспоминания непроницаемую чёрную вуаль – вчерашние переживания видятся Хэнку нелепыми. И почему вообще его разум так страстно занимали какие-то несусветные небылицы? Да наплевать на всё, наплевать совершенно! Его дело – доставлять товары, а не дерзких неблагодарных юнцов, и он свою работу делает честно. Залога, что Коннор оставляет перед тем, как затащить его в эту дурацкую авантюру, должно хватить, чтобы полностью покрыть весь ущерб – как физический, так и моральный. В жопу его. Просто в жопу. И как легко вдруг становится на душе, когда Хэнк отпускает себя, когда позволяет себе как прежде не думать о ком-то постороннем. Только он, его револьвер и рюкзак, обнимающий побитые плечи. Только ветер в волосах и пляска солнца на коже. И сама походка его словно бы легчает, становится воздушным размашистый шаг: Хэнк перепрыгивает препятствия одно за другим, обходит болота, как невесомый. И с бегунами встреча больше не кажется настоящим концом света, когда можно позволить себе играть по собственным правилам и не бояться, что один неугомонный балбес скатит ситуацию в одно место. Да, теперь, наконец-то, Хэнк попробует быть счастливым! Он больше не позволит апатии настигнуть его. В конце концов, ничего плохого вроде не происходит, а если и произойдёт, то тогда что с того? Это будет касаться уже людей Джеффри, вот и всё. Так-то, его совесть будет чиста. И потом, он уже и думать забыл о... о ком вообще ему там приходилось думать?.. Вот теперь-то всё будет идти так, как прежде. Всё уже идёт так, как прежде. А Хэнк ведь и представить себе не мог, что так скоро вернётся к своему привычному времяпрепровождению! К обеду к нему даже заглядывает аппетит, и Хэнк решает перекусить сэкономленным сладким батончиком. Позже на площади он замечает самку оленя и решает – гуляем! – выхватывает ружьё и, не заботясь ни о безопасности, ни о количестве потраченных пуль, прицеливается будущему ужину в шею. Кровожадное чувство овладевает им: волна охотничьего азарта захлёстывает с головой, заливая мир багровыми красками, и Хэнк послушно захлёбывается им. Палец, сведённый судорогой, покоится на крючке - всего одно движение отделяет Андерсона от окончательного безрассудства. Словно что-то извне берёт контроль над его одичавшей сущностью, и Хэнк без страха и сожалений пускается в жестокую пляску со смертью. Пуля находит цель, и олень, ошеломлённый, напуганный, невидяще пускается прочь. Хищным взором Хэнк наблюдает, как зверь пробегает несколько метров, но вскоре падает от бессилия. Только грудь ещё вздымается резко, отрывисто – так, с каждым выдохом самку покидает последняя жизненная энергия. Опьянённый своим успехом, Хэнк без утайки подбирается к жертве. Он уверен, он знает, что самка больше никуда от него не денется – все подбитые, глубоко раненные самой жизнью животные ведут себя одинаково. Она лежит перед ним, по траве растекаются капельки алых бусин. В его висках барабанит кровь, в её глазах отпечатываются ненависть, страх и беспомощность. Хэнк взирает на неё сверху вниз, как взирает король на раба, склонившегося в повиновении. Сейчас он властвует, и душа этой оленихи, её жизнь и смерть, сосредоточены в его плотно сжатой ладони. Рабу лишь остаётся смотреть, затравленно и пронзительно, и искать в сверкающих холодным блеском глазах своего спасения в скорой погибели. Ибо только король обладает привилегией даровать рабу эту милость. Но охота ещё не закончена. Хэнк более чем милосерден, и готов избавить бедное животное от страданий. Он присаживается на корточки, проводит вдоль шерсти дрожащей рукою. Всего один точный удар, девочка, а после вся боль прекратится... — Коннор, подай-ка... Хэнк застывает. Коннор не подаст ему ничего. Ужасная мысль пронзает его насквозь. Шквалистым ветром она сдирает с сознания чёрный покров, и до Хэнка наконец доходит, что как прежде уже не будет никогда, ведь за полтора эти месяца он привыкает, до нездоровой зависимости свыкается с мыслью, что Коннор, его друг и товарищ, всегда маячит где-то неподалёку. Это становится его новой устоявшейся нормой, его новым как прежде. И отсутствие Коннора поблизости разрушает его новое хрупкое как прежде на куски. Хэнк переводит на олениху рассеянный взгляд и пугается – в отражении её блеклых зрачков он видит себя, надломленного, загнанного человека, совсем запутавшегося в своём безумном отчаянии. Он отшатывается в сторону, глубоко поражённый чудовищным откровением, и чувствует, как конечности предательски наливаются тяжестью. Нет, нет, нет! Чушь, вздор, бред собачий! Хэнк сжимает виски трясущимися руками, жмурится отчаянно, будто желает сморгнуть то зловещее наваждение, но образ Коннора, холодный, жестокий, замкнутый, всё равно остаётся выточен в его глазах глубоким насыщенным отпечатком. Потому что Коннор – его молчаливый король, а Хэнк – подстреленная убивающим взглядом жертва. Король загоняет его в ловушку собственного сознания, и Хэнк Андерсон, рыча и брыкаясь, спешит разорвать оковы так, как умеет. Для начала, стремясь унять в груди запредельное сердцебиение, он приводит дыхание в норму и медленно открывает глаза. Олень всё ещё лежит перед ним, хрипя, содрогаясь. Из чувства жалости и какой-то незримой к нему солидарности Хэнк желает прекратить страдания невинного зверя и вгоняет нож тому в самое сердце. Но потом что-то яростное и неистовое вновь охватывает его душу, и Хэнк, ведомый в страшный час как никогда до этого, несколько раз пронзает мёртвое тело, пока голова его бессильно не опускается ниже, и взмокший лоб не утыкается в скрюченные судорогой пальцы. Но скорбные, горькие чувства не исчезают. Совладав с новой волной гнева, Андерсон шатко поднимается на ноги. Грёбаное солнце застит ему глаза – Хэнку чудится, словно он пребывает в том особенном состоянии, когда каждая незначительная фигня способна заставить кожу на теле зеленеть, а штаны на ногах обращаться в разодранные фиолетовые шортики. Он сжимает ладонь в кулак и оборачивается – проржавелый кузов автомобиля выглядит так, словно уже давно нарывается на неприятности. Читая это в его уцелевших дверях и облупленном кузове, Хэнк берёт с земли обломок трубы и что есть мочи впечатывает его в то, что раньше называлось машиной. С разъярённым рычанием он покрывает ударами беззащитный шедевр отечественного автопрома, пока злость не высушивает его до самого основания, пока не уходят из тела даже физические силы. Тогда он устало припадает к земле коленями и позволяет себе – всего на долю минуты, – позволяет себе закрыть осунувшееся лицо ладонями, сомкнуть глаза до пляшущих в них разноцветных точечек и ощутить, как солёная влага робко касается подушечек его трясущихся пальцев. Какой же он идиот. Пелена ярости спадает. Хэнк будто просыпается от глубокого сна, не понимания ни где он находится, ни что он в сущности делает. Бросаемый из крайности в крайность, он чувствует небывалое опустошение, словно неведомые силы выжимают из него не только чувства, но и все соки. Где сейчас Коннор, что вообще происходит? Хэнк вспоминает медленно – всё случилось ещё вчера. Защищаясь, он не позволял себе много думать, но теперь, когда все внутренние барьеры разрушились, череда мыслей захлестнула его и унесла к чёрту на кулички. И Хэнк понял с ужасающей ясностью: он бежал не от Коннора – он бежал от себя самого, и в побеге том успел скрыться далеко, но всё ещё недостаточно, чтобы отвязаться от боли этой, от привязанности и от осознания всего происходящего. Думать о том, что Коннора нет рядом, означало принять тот факт, что Хэнк позволил себе поддаться разрушительному влиянию собственных гнева и смятения, означало так же сделать отсутствие пацана реальнее, ощутимее, что ли. И хотя ему казалось, что Коннор пребывал тогда в состоянии жуткого испуга и оттого едва ли задумывался, какие жестокие удары наносит Хэнку каждое его слово, но это он, Хэнк, из них двоих на самом деле был объят дичайшим страхом и оттого не видел, не замечал вокруг ничего более. Испугавшись, он сам позволил себе отпустить Коннора, потому что в последнее время пребывал в постоянном страхе, потому что посчитал, что знание о том, что Коннор был жив в последнюю их встречу, даст гарантию того, что он всегда будет жив где-то там, за гранью незримого, но черта с два, это так не работает! И теперь эта неопределённость съедает его, изнутри проглатывает, потому что можно было поступить иначе, но Хэнк просто не смог, не решился этим шансом воспользоваться. Он устало припадает головой к покорёженному ударами кузову и безуспешно пытается привести в порядок дыхание. Идиот, кретин, трус несчастный! Что-то вдруг шуршит в его заднем кармане – это карта, та самая ебучая карта, которую Хэнк забирает у Коннора на днях ещё перед Чикаго, потому что мальчишка доставучий опять тыкает ею в своего же, блять, проводника и сетует на излишнюю зигзагообразность выбранного им маршрута. Хэнк достаёт из кармана эту насмешку судьбы, сжимает крепко одеревеневшими пальцами: вся помятая, с размытыми от воды следами угля, с презрением взирает на него Северная Америка, и словно бы с укоризной вторят ей поблекшие нацарапанные полосы, летописцы их с Коннором насыщенного приключения. Хэнк бессильно опускает к коленям руки и просто смеётся, заходится громким истеричным хохотом. Долбануться. Натурально долбануться. Какая же всё это бредятина, ей богу. Так и хочется завернуться клубком и где-нибудь сдохнуть. Хэнк жаждет порвать дурацкий листок, но его решимости не хватает даже на это – чёрт бы побрал его ссаную сентиментальность! Он сминает страницу в комок, но потом, опомнившись, снова выпрямляет, разглаживает любовно, чтобы в следующую секунду выкинуть наземь, как что-то мерзкое и горячее, растоптать презрительно. Потом уйдёт – хватит с него этого дерьмища! – чтобы опять вернуться, как привязанный, поднять листок в руки бережно, отряхнуть от грязи и зарычать от боли и бессилия, от ненависти к себе и тому, как быстро он привыкает к людям. Затем вроде бы надорвёт его немножко, но потом судорожно, с испугом попытается соединить бумажные волокна воедино, потому что вшивый листок хранит на себе отпечатки чужих прикосновений и тепло незримого чужого присутствия. И как итог, Хэнк говорит себе – это ты выглядишь просто жалко, Андерсон. Ты, совсем не Коннор. Нет, к чёрту его. К чёрту всех людей на планете! Коннор повыпендривается немного, как избалованный простак, впервые столкнувшийся с сопротивлением, да и забудет об Андерсоне уже на следующую неделю – Коннор всё равно редко выглядит как человек, кого такие вещи заботят. Ему будет безопаснее в окружении нескольких вооружённых ребят, нежели чем в компании одного, такого ненадёжного, запутавшегося и экспрессивного человека. К чёрту. Хэнк почти возвращает себе самообладание, как вдруг со всех сторон его окружает толпа людей, сбежавшихся на странный шум. У него нет сил даже тянуться за ружьём, револьвером, ножом – или на что там пальцы натолкнутся, – или поднимать руки в знак примирения. Он просто опускает голову вниз, как бы говоря, что ему плевать, даже если прямо сейчас его возьмут да расстреляют. Впрочем, один из кольца людей, темнокожий паренёк в портупее, узнаёт в Хэнке того самого мистера Андерсона, что пару дней назад ужинает с ним и капитаном Фаулером за общим столом, и убеждает своих людей опустить заряженное оружие. Но как же Хэнк в тайне желает несмотря ни на что начистить их поганые рожи. Вот прямо сейчас, лишь сожмёт кулаки и... — Мистер Андерсон, — говорит паренёк, подбежав к Хэнку вплотную, и отдаёт честь, точно своему командиру. Представляется: — Офицер Миллер, сэр. Простите за это недоразумение. Хэнк его, впрочем, почти не слушает. Сейчас ему вообще не хочется иметь ни с кем дела, а потому он, поборов агрессивное настроение, небрежно интересуется у Миллера, как свалить отсюда да по-быстрее. Офицер, рассудив, что мистер Андерсон не в духе, хочет предложить проводить его на другой конец города, но потом замечает ещё не освежёванную оленью тушу и решает пригласить его к себе – пойдёмте, мол, в лагерь, мистер Андерсон, отведаем вместе оленьего мяса, с сержантом я поговорю, и он всё устроит. У Хэнка, может, и есть силы ответить отказом, но сейчас ему так плевать на всё, плевать совершенно. Он просто следует за парнишкой куда-то – в лагерь, ему сказали? – да какая теперь, нахрен, разница. Какая вообще ему может быть разница. Как выясняется, небольшой отряд из семи человек останавливается на несколько кварталов южнее: Хэнк видит расставленные там палатки и тяжёлые вещи. Похоже, они часто делают остановки в тех местах, пока выбираются в город и его окрестности за припасами или хер знает чем ещё. Сержант приказывает освежевать тушу и подготовить мясо для жарки. Чтобы Андерсон не мешался под ногами, он отправляет Миллера занять гостя ненадолго. Хэнк думает о том, что следует сказать парню хотя бы спасибо – благодаря его хорошей памяти Хэнка не четвертуют на месте, – но словарный запас его резко нищает до простых утвердительных выражений. В противовес ему Миллер всё лопочет о том, какое уважение испытывает перед настоящей живой легендой, ведь капитан Фаулер постоянно приводит его в пример, как человека достойного, надёжного и ответственного. Андерсон даже гогочет про себя. Ага, как же. Достойнее некуда. Через какое-то время – Хэнк не удосуживается проследить какое, – на огне дозревает мясо. Как добытчика, Хэнка приглашают за общий стол, но еда опять не лезет ему в горло, к тому же смотреть на мясо конкретно этого животного становится отчего-то невыносимо. Убийство в пылу нездорового помутнения не может считаться похвальным, и Хэнк ковыряет свою порцию с кислым видом, не вполне уверенный, что вообще здесь в эту секунду забывает. События как бы текут своим чередом, но где-то там, за гранью его понимания, и Хэнк не хочет тратить никаких сил, чтобы в них хоть сколько-нибудь разобраться. Да пошли они, эти события, в жопу. С громким шипением просыпается чья-то рация. Сержант вскакивает со стула и спешит ответить на срочный вызов. А за столом меж тем не стихают весёлые разговоры: все люди кажутся удивительно довольными. Хэнка это раздражает невероятно. Он сжимает вилку в кулак и скрипит что-то невнятное. Миллер, заметив недовольное пыхтение под боком, спешит разузнать его причину. — Не понимаю, что я вообще здесь делаю, — угрюмо отвечает ему Андерсон то, что вертится у него в голове уже какое-то время. Хочется добавить, что радуются только идиоты, но он вовремя прикусывает язык и поджимает губы. — Мы все хотели отблагодарить вас, мистер Андерсон, сэр. — Меня? — удивляется Хэнк немного и хмурит брови. — Да, без вас капитан Фаулер никогда не придумал бы, как навсегда разобраться с Детройтским подразделением FEDRA. Офигенно. Ну хоть для кого-то он сделал что-то хорошее. На своё место возвращается сержант, и шумное застолье вновь продолжается. Весть о том, что скоро они могут упаковать вещички и вернуться обратно на базу, только больше раззадоривает офицеров, и все как один поднимают фляги в пьяном добродушном ликовании. Хэнк старается не обращать на них никакого внимания, потому что их беззаботный образ уже сидит у него в печёнках. Отобедав в безразличной ему компании, Хэнк надевает на плечи рюкзак. Что теперь? После всех эмоциональных качелей в голове его творится настоящая каша. Вернуться обратно в Детройт, притвориться, что ничего не было? Догнать Коннора и вмазать ему как следует, чтобы больше не перевирал его слова и не смущал их двоих своим отчаянием? Миллер, проявляя к Хэнку свою благосклонность, предлагает проводить его немного и скрывается в палатке – хочет забрать свою сумку. Ладно, Андерсон, подумаешь обо всём этом позже, а пока главное убраться отсюда как можно скорее. Но тут краем уха он слышит разговор двух захмелевших от угощения офицеров. Один из них говорит о том, что заснёт на неделю, когда всё это закончится, настолько он уставший, а другой рьяно с ним соглашается. Потом добавляет с пренебрежением и фривольностью: — А старый дурак-то, похоже, не знал, что Камски за своего отпрыска половину Детройта отгрохает. Знал бы, так сдал бы его с потрохами уже на следующее утро. — Так оно ведь и к лучшему. Может, теперь эти придурки от нас отвяжутся. — Хер там. Камски не успокоится, пока не получит назад своего сосунка и ту драгоценную шкатулочку, так что сидеть нам на иголках всю следующую неделю. Хэнка прошибает точно разрядом тока. — Да что в ней такого особенного? — Не знаю, хрен ведь её откроешь... Слышал, сержанта лично сегодня приглашали вернуться и развлечься с юнцом. Он-то мастер в выбивании информации, быстро отобьёт ему охоту играть в молчанку. Сложно описать то жестокое чувство, что завладевает Хэнком в момент, когда до него начинает доходить весь смысл сказанного. В очередной раз за день его словно бы выдёргивает из тумана, и беспощадная реальность наносит свою последнюю отрезвляющую оплеуху. Если бы человек мог превратиться в стихийное бедствие, Андерсон наверняка обратился бы в концентрированный торнадо. Это чувство похоже на огненный шторм, внезапно пронёсшийся над землёй, большой, шумный, разрушительный. Так дикий зверь желает защитить своё гнездо от посягательств превосходящих его в размерах противников – отчаянно, но с отдачей просто невероятной. Сама мысль о том, что в эту секунду с Коннором происходит что-то не то, придаёт Хэнку дополнительного мужества. Обуяв его разбитое сердце, оно наполняет Хэнка невероятной силой и пробуждает её из каких-то неведомых ему доселе источников. Хэнк и моргнуть не успевает, не успевает даже сообразить, осознать, на что в сущности собирается решиться, ведь кулаки его, две плотно сжатые ладони, вдруг сами собой обращаются в смертоносное оружие, и Хэнк набрасывается на дерзкого офицера, прицельным ударом выбивая тому его поганую раскрытую челюсть. — Эй, что ты творишь?! — второй офицер тут же выхватывает пистолет. Хэнк оказывается быстрее и достаёт из кобуры револьвер. Громкий выстрел разносится в тишине захмелевшего лагеря. Пуля пробивает вытянутое от удивления лицо, и противник тихо падает на землю, прежде чем кто-либо ещё успевает сообразить, что вообще происходит. Поочерёдно со своих мест вскакивают люди капитана Фаулера. Завязывается перестрелка. Хэнк успевает спрятаться за деревянным столом, который он же и переворачивает – остатки оленины и крепкой выпивки с грохотом приземляются на землю. Разбиваясь о внезапное препятствие, снаряды оставляют после себя лишь древесную труху, но не один в силу пьянства стрелков не достигает своей неподвижной цели. И Хэнк, вне себя от злости, точно берсерк с отрубившимся чувством самосохранения, не страшится показать врагам свою серебристую голову – убивает ещё троих, как если бы рука его в этот миг была ведома самой Девой Марией. Затем, обезумев от победы, он бросается на сержанта в рукопашную, с размаху ударяет его по животу. Но мужчина оказывается не слабым – отвешивает Хэнку пару ласковых, прежде чем Андерсон впечатывает окровавленные костяшки в чужой нос, и без того кривой и горбатый. Хэнк хватает сержанта за футболку у самой шеи, грубо наматывает её на кулак. — Мальчишка! Что ты о нём знаешь? Отвечай, ну! Но сержант оказывается недееспособен: на безвольно раскрытых губах проступает кровавая пена, и осколок кости, сломанной Хэнком в пылу яростного удара, входит тому в самую голову. Сержант заходится кровавым кашлем, пока кислород не покидает его грудь, и теряет сознание, повисая на руке Хэнка тяжёлой безвольной куклой. Хэнк шипит от досады, отбрасывает его умирающее тело в сторону. За его спиной слышится какое-то шебуршание – это Миллер возвращается назад со своей грёбаной сумкой. Хэнк оборачивается. Взмокший от усталости, с сверкающими блеском глазами, с волосами, прилипшими к разгорячённому лбу он, должно быть, производит не самое положительное впечатление. Миллер тушуется, пистолет в его руках мелко подрагивает. Видно, что парень пребывает сейчас в своего рода метаниях. Он стреляет в Хэнка нетвёрдо, но мажет просто безбожно, словно целится не в него вовсе, а во что-то, что находится на метр левее. Хэнк, воспользовавшись этой фатальной заминкой, сбивает Миллера с ног тараном и впечатывает его податливое тело в рядом стоящий ящик с припасами. — Ты, — рычит на него Хэнк угрожающим утробным басом, тёмным от рокочущего внутри него гнева, и вдавливает искорёженное страхом лицо в небольшую пластмассовую поверхность, — говори, если дорого твоё жалкое существование. Пацан, который был со мной. Что ты о нём знаешь? Миллер давит готовый сорваться с губ отчаянный всхлип. Андерсон больно прикладывает заложника о крышку. Так, для сговорчивости. — Говори, мать твою! — Н-не знаю! — выдавливает офицер откашлявшись. — Капитан лишь сказал нам на брифинге, что он ему нужен, чтобы заключить с FEDRA какое-то соглашение. Клянусь, это всё, что я знаю! Но Хэнк всё равно не отступает, вдавливает бритую голову в ящик до скрипящего в чужом горле крика. — Что это значит? — Говорят, за него назначена награда. Или будет назначена, я не уверен!.. Наверняка капитан потребует от военных капитуляции на своих условиях! Хэнк заламывает Миллеру руку для мотивации. — Что вы с ним сделали?! — Ай, ай, ничего! Вероятно, он всё ещё там, у капитана. Вряд ли он исчезнет куда-то в ближайшую неделю. Хэнк брезгливо отталкивает офицера от себя. Убивать ради забавы не входит в его планы. Миллер падает на колени, заходясь в продолжительном приступе хриплого кашля. Что всё это значит? И Коннор, неужели он... Нет, Хэнк не хочет продолжать это предположение. Какой же он идиот! Нельзя было оставлять пацана, он ведь сердцем чувствовал. И теперь Джеффри запудрил ему мозги, притворился добрым самаритянином, когда на деле преследовал лишь свои эгоистичные цели – позволил, словом, Хэнку забыться и не думать о том, что в этом мире можно доверять только себе, да и то не всё время. Нет, не может Хэнк так просто это оставить. Если Коннору угрожает реальная опасность, он должен, просто обязан немедленно с этим разобраться. Ему нужно быть рядом, всегда нужно. Ведь парнишка прав в конечном итоге – как прав всегда, мелкий гаденыш... – безопаснее ему будет лишь тогда, когда Хэнк будет в этом на сто миллионов процентов уверен. А уверен он будет лишь тогда, когда убедится в этом воочию. Когда заявится обратно в торговый центр, сгребёт Коннора в охапку и скажет: «Бывай, Джеффри». Хэнк отнимает у Миллера рюкзак, достаёт оттуда рацию, кидает на землю и топчет, пока хватает искренней злости – а уж ее-то у Хэнка хоть отбавляй, – пока не остаются от этой коробки одни проводки да поломанные микросхемы. Затем поступает так и с другими средствами связи – никто не должен знать о произошедшем. Никто не должен предупредить Джеффри о его визите. Хэнк решает с той ясностью, какая не посещает его уже продолжительное время: он вернётся, обязательно возвратится обратно, даже если для этого ему потребуется перейти всё озеро вброд, даже если он пожертвует сном и остатком физического здоровья. Он обязан ответить за свою слабость, обязан пересилить её всеми возможными способами, но главное – обязан защитить Коннора и сказать заветное, что пока пацан находится под его тёплым крылышком – они уж точно друг друга не потеряют. Хэнк его больше никогда не отпустит, и потому боязнь привязанности он перенаправит в новое положительное русло. Как жаль, что он осознаёт это так не вовремя. Он убьёт Джеффри, если Коннора тронут хоть пальцем. Так Хэнк решает. Только дождись, Коннор, ты только его дождись... Хэнк уверенно поправляет лямки походного рюкзака – дорога впереди дальняя, – и прижимает к груди помятый исписанный углём листочек – на удачу. Офицер Миллер, съёжившись в клубок от нескончаемой боли, провожает его растворяющуюся вдали фигуру встревоженным замыленным взглядом.