Полгода полярной ночи

Осенний ветер тормошит дрожащие листья. Подхватываемые незримым потоком, срываются они с усталых деревьев и, засохшие, жёлтые, находят своё последнее пристанище на холодной, влажной земле. Причудливым золотым ковром рвано устлан целый малахитовый окоём, и даже подножия придорожных строений щедро облеплены этими сухими лиственными завитками. Коннор зябко кутается в рубашку мистера Андерсона, цветастую, трёх разных оттенков, с неровными вертикальными полосами, её испещряющими, и усиленно растирает продрогшие плечи прямо на ходу. Не то чтобы в это время года холоднее, чем в работающем холодильнике – всё же реальная осень с её промозглой моросью ещё не скоро вступит в свои права, – просто Коннор в его тонюсенькой разодранной ещё минувшим летом футболке за время пути успевает нормально так околеть. Хэнк это замечает: не в силах выносить его немого превозмогания, он просто раздевается сам и впечатывает в грудь продрогшего паренька часть недостающей тому одежды, за небрежным жестом на деле скрывая беспокойство глухое и заботу свою, огромную и безбрежную. Подачку Коннор с превеликим удовольствием принимает – пускай и строит из себя человека к таким вещам глубоко равнодушного, – накидывает пёструю рубашонку себе на плечи и вроде кое-как согревается. Почувствовав себя по-хозяйски свободно, он даже продевает руки в расправленные рукава! И Хэнк глядит на него, идиота, иногда смыкая губы в улыбке: слишком Коннор нелеп сейчас, в этой большой, безразмерной одежде, что висит на нём, худом и щуплом, как типичный наряд из безумных восьмидесятых или дутых джинсовых девяностых. Коннору бы пошло, наверное – утопать в мешковатом свитере или ядерно-ярком бомбере, носить просторные голубые джинсы или маленькие спортивные шортики... Полоумная, ядовитая и контрастная, эта мода Хэнком нежно любима – как-никак она приходится на безбедный период его школьно-дошкольных лет. О многих вещах из тех бородатых времён он хранит только самые тёплые воспоминания – о мамином пироге, например, или о весёлых передачах по телевизору, – и цветастые гавайские рубашки в этом списке не становятся исключением. Есть в них своеобразный шарм, своя исключительная изюминка. Словно ностальгический якорь или путеводная нить соединяют они Хэнка и его далёкое пёстрое прошлое, свободное от невзгод и подчинённых кордицепсу марионеток. К тому же, на его скромный взгляд, в этих экстравагантных кусочках ткани он производит впечатление убийственно сексуальное. По крайней мере производил, когда в последний раз задавался целью закадрить себе красивенькую подружку... И партнёрши, что после секса нацепляли на себя его одеяния, точно так же казались ему не менее сексуальными. Теперь его рубашка надета на Конноре. Старая, поблекшая, пропитанная его запахом, она вбирает в себя следы его насыщенных приключений: на спине красуется шов от пули, правый рукав вообще приходится пришивать сызнова. Всё в ней принадлежит ему, Хэнку, всё кричит о том, кто её обладатель. И теперь, когда она так легко и непринуждённо обнимает Коннора со спины, почему и ему она придаёт ту же неповторимую нотку послеразрядного очарования?.. Андерсон крепко жмурится и озадаченно протирает глаза. Нет, наверное ему просто чудится... И вообще, главное, что одежда скрывает изувеченное шрамом плечо! Уже за это можно смело говорить ей спасибо. Неуклюжий след остаётся запечатлён на нежной коже не без участия Хэнка Андерсона: в стёжках грубый и подчас торопливый, он зашивает первое в жизни пулевое ранение Коннора топорно и ни капельки не изящно. Это большое горизонтальное безобразие на месте недавней травмы становится для Хэнка лишним напоминанием об ужасных событиях минувших дней – каждый взгляд, невзначай обращённый на проклятую отметину, пробуждает в нём тупое чувство вины, которое он, по-видимому, заглушить не в силах. А вот сам Коннор, что удивительно, новым шрамом, похоже, в извращённом смысле гордится. На одной из многочисленных их стоянок он как-то признаётся с волнением, что этот опыт, его маленький обряд инициации, выходит крайне познавательным и интересным. Интересно ему, блин, засранцу! Хэнк тут места себе не находит, а ему, видите ли, интересно! Анализ собственных ощущений приводит Коннора в неподдельный экстаз – парню явно нравится говорить о том, как он каждый раз выносит из своего приключения что-то новое, – только Хэнку, его слушая, приходится всеми силами сдерживать себя, чтобы не бузить. Ибо темы для разговоров у него странные объективно, весьма необычные, зато пацан загорается от них, точно лампочка, говорит искренне и от чистого сердца, что заслушаешься потом и не заметишь. Так ли важно при этом, что он не против повторить любой пиздец, только при других обстоятельствах, если это делает его, ну, специфично счастливым? Андерсон убеждает себя, что нет, не важно, но, очевидно, что-то идёт не так, раз ему до сих пор неприятно даже думать о чужом пускай и почти зажившем плече. Слава всем известным в мире богам, что с рубашкой в цветную полосочку им обоим становится немного легче. Последние три недели не хочется вспоминать даже в ужасном сне! Тогда эмоциональный срыв и напряжённый побег из торгового центра натурально разрушают Андерсона изнутри: жизнь выжимает Хэнка как лимон, и только Коннор, тепло его поджарого тела, ощущение его тяжести на себе, его рук, слабо обвивающих больную спину – только это придаёт в моменте сил и успокоения. И Хэнк гладит его, прижимает нежно, чтобы не повредить испещрённой синяками груди ненароком, обнажает сердечность свою, утыкается в макушку носом, зарываясь в волосы всем лицом, и трётся, потому что слезы-предатели, найдя выход после продолжительного изнеможения, стекают из глаз большими прозрачными бусинами. И сказать-то, вымолвить даже нечего; и то душно, то жарко от слов невысказанных, и от близости пацана ведёт, так, что голова дуреет, а мысли окончательно улетучиваются. Только одна остаётся, ясная и отчётливая: никогда его Хэнк не бросит, ухватится крепко и ни при каких обстоятельствах не разомкнёт соединяющих их ладоней. Испустит последний вздох, но останется на его стороне – именно так он решает, когда после пережитых катаклизмов они с пацаном перебираются из дрейфующей лодки на берег. Но и на этом кошмары минувшего месяца не подходят к концу – для Хэнка начинается его главный повышенной сложности квест: «Заставить Коннора отдохнуть хотя бы денёк и восстановиться». Хэнк первым делом велит ему сделать передышку, дать ранениям затянуться, а костям – окрепнуть. Ну а Коннор, что ж... Коннор первым делом решает побриться. Смех один, заботу о внешнем виде он ставит превыше заботы о виде внутреннем. Более того, он плюёт на любые запреты Андерсона вообще! Плюёт, что больные рёбра решительно с ним не согласны, плюёт, что не согласны в довесок ни проводник, ни здравый смысл, ни логика, плюёт, что не может передвигаться с той же скоростью, что и обычно, и – как вишенка на этом сраном торте из наплевательств, – плюёт, что травма груди сильно сказывается на всём его состоянии в целом. Это же сущие мелочи, чтобы переживать о них, в самом деле! Компромиссным решением становятся небольшие путешествия в течение дня, медленный темп и много, много стоянок, во время которых Коннору запрещено передвигаться или заниматься чем-нибудь, кроме отдыха в принципе. С такими черепашьими скоростями за половину месяца они кое-как перебираются через границу Висконсина, да и то делают это исключительно потому, что в один из прекрасных дней Хэнк находит рабочую машину. Несколько минут рабочую, правда, но тем не менее. Отчего-то к сентябрю Коннору важно оказаться в пределах крупного поселения. Андерсон совершенно не возражает. Для чего ему лишать себя удобной возможности уговорить пацана на очередную долгосрочную остановку? Так, к началу нового дня они пересекают черту Стивенс Пойнта, города, со всех сторон поглощённого кудрявым сосновым бором. — Может, уже отдохнём, а? — с надеждой предлагает попутчику отчаявшийся получить желаемое проводник. — Что-то ноги устают сильно. Никакие ноги у Хэнка, конечно, не устают. Устают, точнее, просто Коннор, этот тощий упрямый пудель, никогда ради себя не остановится. Юноша задумчиво опускает взгляд. — Если тебе полегчает. Отлично! Каким вышним силам стоит сказать спасибо за то, что Коннор до сих пор не смог раскусить его глупый план? Ибо попытки эти, нелепые и натужные, кажутся даже дураку очевидными. Только Коннор почему-то снисходительно не обращает на них внимания и, как какой-нибудь сраный робот, продолжает работать по одним и тем же паттернам: вот сейчас Хэнк подойдёт к нему и поможет снять с плеч новый бордовый рюкзак, а Коннор возразит, что уже не калека и может сам о себе позаботиться. Андерсон всё равно настоит на своём, и Коннор, краснея от... наверное, раздражения, просто смирится с судьбой и в конечном итоге позволит заботливо над собой «издеваться». И, экая неожиданность, именно так всё и происходит! Едва Хэнк осторожно касается его плеч, Коннор вспыхивает, как свеча; на затылке встают дыбом пушистые волоски, тонкие губы поджимаются не то от внутреннего напряга, не то от смущения. Сражённый невидимым ураганом бушующих внутри него ощущений, Коннор неловко опускает глаза. «Просто перетерпи», – убеждает он себя. Эта противоречивая навязчивая забота – такая унизительная, тёплая, раздражающая, окрыляющая, вроде искренняя, но и обидная в то же время… – продиктована банальной необходимостью. Она пройдёт, хочет того Коннор или нет. Хэнк же не будет трястись над его грудной клеткой вечно? Конечно, прямо сейчас он грандиозно добр и снисходителен, и Коннор млеет от того, что мистер Андерсон превращается в настоящего галантного джентльмена, но… Коннор не уверен, что это всё произрастает исключительно из благородных и бескорыстных побуждений. Сухие ладони Хэнка бывают убедительно нежны, когда их обладателю это необходимо. И как паршиво, как радостно от их прикосновения на душе! Разве могут остаться у Коннора силы к сопротивлению? С тенью улыбки, на мгновение промелькнувшей на его лице, в очередной раз он позволяет другу одержать над собой победу и отдаёт тому тяжёлые походные принадлежности. Небольшую стоянку решено организовать возле замшелого бетонного блока. Хэнк скидывает к нему обе сумки и помогает Коннору присесть на ныне бесполезное дорожное заграждение. Он хочет даже плед подложить, чтобы сделать поверхность чуть-чуть теплее, но Коннор отнекивается – вот это уже определённо будет излишним. — Я не мог не заметить, что ты замерзаешь, — как бы невзначай упоминает Андерсон и подсаживается к парню следом. Коннор красноречиво цепляется за воротник предоставленной ему рубашки: — Больше нет, — и любовно поглаживает его пальцами. И это последняя вольность, которую он себе позволяет, прежде чем зафиксировать своё тело в одном контролируемом положении. Нога к ноге, подтянутая осанка – Коннор управляет собой удивительно хорошо. Хэнк, разглядывая его, только диву даётся: наверняка же и познавшему дзен мудрецу недостанет выдержки медитировать настолько бездвижно. Коннор там вообще человек?.. Может, всё же кен, сбежавший к Хэнку из коробки с пластиковой игрушкой?.. По крайней мере замерзает он ну прямо как настоящий мальчик, а отнекивается от правды словно Пиноккио при сверчке. Андерсон склонен не доверять любым заверениям Коннора о его самочувствии – его позиция подчас бывает крайне необъективной. — Ты же знаешь, я всегда готов остановиться на хороший долгосрочный привал и найти для тебя большое тёплое помещение, — напоминает Хэнк со всем дружелюбием, что имеет. — Я знаю, Хэнк. Расслабься. Ага, знает он. А если знает, то отчего тогда так отнекивается? Любой другой на его месте уже давно б уселся Андерсону на шею… Но нет, это Хэнку приходится бегать за ним и назойливо предлагать свою сраную физическую поддержку. — Ладно, — тянет он, раздосадованный очередным от ворот поворотом, — может расскажешь тогда, зачем мы здесь? — Конечно, — лукаво звучит уклончивый голос Коннора. — Я хочу остановиться на хороший долгосрочный привал. И хочу, чтобы ты нашёл для меня большое тёплое помещение. А это точно не звуковая галлюцинация? Хэнк даже уши трёт – так, на всякий пожарный. Пацан, наглец, каких ещё поискать, передразнивает его практически слово в слово! — Серьёзно? То есть... ого, — Андерсон запинается. Неужели он вообще доживает до такого момента? Чтобы Коннор, ещё и сам, решил где-то остановиться? — Не иначе как всю неделю будет валить снег. А то и чего похуже. — Думаю, что не будет, — отвечает парень сконфуженно. Малой выглядит так серьёзно и озадаченно, что Хэнка эта картина и умиляет, и забавляет в равной степени. — Да я же образно выражаюсь, глупышка, — голос Хэнка теплеет. — Просто это такое редкое явление, сам понимаешь. Я про твоё решение. Снег в сентябре, пожалуй, выпадает чаще. — Подумал, стоит тебя послушать... для разнообразия, — живой чертёнок в образе ангелочка невинно щурит игривые глазки. С растянутых в улыбке губ срывается хриплый кашель. Теряя свою безукоризненную осанку, Коннор прячет нижнюю часть лица за ладонью. — Всё хорошо? — Хэнк обеспокоенно придвигается ближе. — Да... Подавился. Только что-то совсем на то не похоже. А если это последствия от недавней травмы груди? Впрочем – Андерсон утешает себя, – будь это реально что-то серьёзное, Коннор беспробудно «давился» бы ещё с середины прошлого месяца. — Ладно... — проводник доверительно, хоть это доверие и даётся ему нелегко, треплет Коннора по макушке. — Подавился, так подавился. Тактильности в последнее время Хэнку не занимать. Куда же девается тот мужчина, что готов замкнуться в себе от одного случайного знака внимания? Коннору по душе такое преображение – всё, кроме пятерни мистера Андерсона, что превращает его причёску в забавное лохматое безобразие. Всё бы ничего, но Коннору стоит больших усилий поддерживать её аккуратной, когда окружающие условия то и дело норовят её испоганить, и потому, оскорблённый, он с силой тыкает в Андерсона локтем. Хэнк только ойкает, но руку всё-таки убирает. — За что?! — потирает он отбитое место. Но Коннор, кажется, его игнорирует. — Есть в моём состоянии тактическое преимущество, — самодовольная ухмылка трогает его губы, — я тебя изобью, а ты мне не ответишь. — Придурок, — проводник улыбается. — Йети. Это прозвище Андерсон получает недавно, когда, приоткрыв странную дверь, оказывается перепачкан в муке, поставленной на её ребро в качестве неказистой ловушки. Белый с головы до пят, разъярённый, в тот момент он напоминает Коннору настоящего снежного человека, и его пробивает на смех, ещё чуть-чуть дискомфортный, но всё равно едва ли внутри удержимый. — Может, тебя и нельзя дёргать, но никто не запрещает мне этого! — Хэнк хватает Коннора за предплечье и скручивает в разные стороны кожу. Руку парнишки точно окатывает кипятком. — Нечестно! — окончательно теряя свою неподвижность, он сгибается от смеси звонкого смеха и хрипов боли. — Безнаказанность он ощутил, ага, держи карман шире! В последний раз Хэнк дурачится таким образом, наверное, в прошлой жизни. Погребённая под толстым слоем безразличия и хандры, засыпанная пеплом истлевшей радости, его беззаботность укрывается в самых тёмных и далёких уголках его спрятанной ото всех души. Но Коннор, словно расхититель гробниц, вандал, не ведающий о неприкосновенности личной собственности, каким-то образом её обнаруживает. И это так странно, что кто-то вроде него достаёт на свет что-то настолько пыльное и забытое, что Хэнк на секунду сомневается в реальности происходящего. Но предплечье в его руках – настоящее, и смех, доносящийся до его ушей – не надуманный. Он отчётливый. Хэнк моргает, но наваждение остаётся, намекая как бы, что не наваждение это вовсе, и уголки губ вдруг подрагивают сладко-сладко, а на коже у глаз прорезаются худые морщинки. Воодушевлённый известием о долгосрочной стоянке, Хэнк дожидается удачного момента, в который его воображаемая усталость в ногах подходит к концу, и помогает Коннору натянуть на плечи рюкзак. Ох, как не терпится ему поскорее взяться за поиски! А то работы-то предстоит немерено: надо будет отыскать сухое и тёплое помещение, без заражённых и без внезапных гостей в лице организаций с невыносимо вычурными названиями. Может, облюбовать себе домик в уединённом спальном районе?.. Этот вариант кажется ему наиболее предпочтительным. В какой-то момент, огибая Стивенс Пойнт по окраине, путники выходят к тропе, что ведёт их к заброшенной пивоварне. Хэнк ловит себя на мысли, как на самом деле скучает по вкусу пива из подпольного бара Джимми. Конечно, та самогонная моча с натяжкой тянула на звание настоящего алкоголя, но и причина, по которой Хэнк, как привязанный, возвращался к стакану снова и снова, по своему послевкусию не сильно от неё отличалась. Она иссушала горло и пускала по рукам сильный тремор, и единственное, что хоть как-то могло его заглушить, это стекло, зажатое в напряжённой ладони. Не пристраститься к напитку оказалось задачей невыполнимой, и пусть вкус его никогда не претендовал на изысканный, на его уродливом фоне жизнь Хэнка не казалась ему такой уж невыносимой. Видит бог, назвать слабаком Хэнка не выйдет. Он не спивается, когда случается апокалипсис, весь привычный мир катится к чёртовой матери, на улице бушуют смерть и безумие, а железный запах крови въедается даже в волокна его одежды. Он не спивается, когда умирает его дорогая жена, и едкий аромат формалина преследует его всё последующее время. Он не спивается, когда, спустя много лет отслужив своё, обращается к нелегальной деятельности и начинает жить как изгой, тайком и украдкой. Но Хэнк спивается, когда его сын, последний, единственно оставшийся человек, благодаря которому он ещё держится на плаву, из-за которого буквально живёт, выживает эту сраную четверть столетия, его покидает. Но в момент, когда надежда на светлое будущее истлевает с посмертным вздохом его сокровища, а холодный стакан, спустя года, крепко занимает позицию лучшего друга, в его жизни объявляется он – юное чудовище с несуразной любовью ко всему чёрно-белому и его далекое-предалеко путешествие. На воспоминания о былых заботах банально не остаётся сил! Необходимость постоянно остерегать этого идиота от чего-нибудь необдуманного занимает львиную долю времяпрепровождения Хэнка. Но, вероятно, это необходимое условие для его стабильного выживания – иметь под рукой человека, ради которого каждый день придётся вскарабкиваться чуть ли не на вершину грёбаного Эвереста. Так ли важно при этом, что этим кем-то оказывается один нахальный и избалованный пуделёк, совершенно не знакомый ему до этого? Парнишка с заразительной любовью к приключениям и свободе, с обворожительной улыбкой, что изредка промелькнёт на его губах, далёкий во всех постижимых и непостижимых смыслах, иной, но ставший непростительно дорогим за столь короткий отрезок времени? Этот самодостаточный человек –его чудодейственное обезболивающее, что бередит даже затянувшиеся шрамы и распускает прошитые грустью стежки, но распускает исключительно для того, чтобы заменить их своими, нежными и целительными. Ни к кому другому Хэнк не испытывает тех же чувств, что испытывает к нему, никого не благодарит столь сильно за то, что вкус бодяжного пива остаётся теперь позабытым. Сам Коннор, к слову, при виде пивоварни плюётся, словно добропорядочный младшеклассник, которому строгие тёти и дяди на учебном совете говорят, что выпивать – это вредно и непростительно. Но, заметив, каким снисходительным взглядом мистер Андерсон одаривает его, он немного смущается и заверяет, что свою «алкогольную девственность» теряет ещё лет в тринадцать, когда на праздник в военную академию некто тайком проносит миниатюрный бочонок самогонного сидра. — А меня тётка лет в шесть выпивкой угостила, — делится Хэнк, под нос хмыкнув. — Не просто так, разумеется, но я уже и не помню, в чём там дело было. Помню лишь, обплевался весь и подумал, что никогда больше пить не буду. Коннор давит улыбку. Как наивны порой бывают детские обещания. — Рано ты начал. — Это, так сказать, была бета-версия. Ну а сам-то, а. Киряешь с тринадцати! — Не правда, — Коннор отводит глаза. — Такие акции, как правило, одноразовые. — Понятно, то есть пить ты фактически не умеешь, — хихикает Хэнк подстрекающе. Брови Коннора раздражённо сводятся к переносице. — Этого не нужно уметь, Хэнк. — Ну, я посмотрю на тебя, когда ты проснёшься под кустом в одних труселях, притом даже не на твоей кверху задранной заднице. — По опыту предостерегаешь? — Ха, да упаси боже, — Андерсон усмехается. — Просто иногда у людей твоего возраста в колледжах проходит на редкость буйная молодость. Порой и не такое случается! Со мной не бывало, лицо я держать умею. Максимум, что случалось, помню, напивался до потери сознания – блевал потом утром, у-у, врагу не пожелаешь. А пиво-то что, — Хэнк машет рукой брезгливо, — от него же хрен опьянеешь, оно же разбавленное, как молоко в ссаном чае. Впрочем Коннору любые разговоры о пиве всё равно кажутся отвратительными. Из-за дрожжей, надо думать, раз его искалеченный неудачными шуточками организм отвергает всё минимально грибоподобное. Ближе к вечеру путники набредают на подходящее всем озвученным требованиям помещение. Им оказывается небольшой двухэтажный дом с обилием нетронутой мебели. Это удобно: есть возможность наглухо забаррикадировать и окна, и двери, да и за безопасность Коннора не придётся сильней обычного волноваться… Хэнк ведь весь август стоит настороже в одиночестве: нападёт бегун – так он тут как тут; странный шорох в ночи – и чуткая дрёма Хэнка автоматически прерывается. Что сказать, это просто дело привычки: как-никак Андерсон много где и до Коннора в одного путешествует. Сам Коннор этому по-началу со свойственным ему упрямством сопротивляется – не калека же он, в самом деле! – но потом вроде как примиряется, тем более, что участившиеся ночёвки в домах располагают к расслабляющей атмосфере. Сами по себе четыре стены уже являются хорошей защитой, а закрытые окна и потушенный свет не привлекают к ночлегу излишне много внимания. Коннор свыкается с этой мыслью, утешая себя тем, что и мистеру Андерсону в забаррикадированных помещениях отдыхается гораздо сподручнее. Вот только временами Коннор всё равно едва ли может заснуть – его собственные привычки точно так же берут своё, и он просто лежит, всё утро всматриваясь не то в потолок, не то в затухающие белые звёзды. Иногда в такие моменты он, прикрыв глаза в воображаемой дрёме, чувствует, как чужие пальцы утайкой прикасаются к его волосам. Приходящая в движение чёлка ненароком щекочет его висок, но Коннор не реагирует, молчит, страшась развеять очарование ситуации, в которой поневоле обнаруживает себя. Рождённая под пологом темноты, эта стыдливая близость ощущается особенно хрупкой и скоротечной. Она не выливается во что-то значительное – лишь временами Хэнк заботливо накрывает его рубашкой, – и оттого ценнее, что она, эта пропитанная потом и кровью одежда, так открыто и официально касается его плеч. Скреплённая лучами осеннего солнца, в глазах Коннора эта сделка приобретает персональный вес, но хранит он свои чувства в секрете, как хранит и прячет всегда, когда Хэнк Андерсон ввергает его эмоции в неподдающееся анализу смятение. Не хочется разочаровывать этого бедного, ведомого своей горькой паникой человека. В слепой вере в свою абсолютную правоту, он упорно настаивает на том, что для полного восстановления рёбер необходимо подождать, ну, как минимум целый месяц! И пускай грудная клетка Коннора уже дня два как пребывает в удовлетворительном состоянии – Андерсон к этому никогда не прислушается. Конечно, в скором времени придётся этот балаган прекратить, но пока Коннор и сам не знает, так ли сильно желает его прекращения. Сегодня Хэнк опять велит Коннору провести всю ночь на диване, пока сам он с топором наперевес будет занят скучным обходом местности. Это первое правило выбора помещения для стоянки: новую локацию необходимо тщательно осмотреть – обыскать шкафы, комнаты и подвалы… – скрываться в них может всё, что душе угодно. К удаче своей, опасность минует, и на кухне Хэнк обнаруживает немного еды и стационарную газовую плиту. Неужели Господь наконец-то благоволит ему? Вначале вот просьба Коннора, а теперь ещё и горячий ужин… В продолжении этого парада чудес на втором этаже Хэнк натыкается на закрытый платяной шкаф, дверь которого Андерсон разрубает топором. В нём находятся полки, доверху забитые чьей-то одеждой. Что, к слову, очень кстати, раз на улице медленно заявляют о себе холода. Когда весь день наблюдаешь, как твой подопечный то и дело утопает в мурашках, невольно задумаешься о смене его – и своего, раз уж на то пошло, – гардероба. Лично Хэнк с собой сменных шмоток не носит. Это не такой уж обязательный атрибут, когда в рюкзаке значим каждый дюйм заполняемого пространства. Зачем захламлять его бесполезным тряпьём, когда оно разбросано в пустых домах в изобилии? Конечно, Хэнку с его размерами приходится попотеть – не каждая вещь налезет на него, большого, в плечах широкого, – но немного везения и упорства, и необходимый предмет одежды окажется у него на руках в пределах тех же суток. Правда, в таком большом путешествии, когда необходимо задуматься о комплекте на смену, Андерсон оказывается впервые. С непривычки он совершенно забывает это учесть! Интересно, кстати, а что там Коннор? Он-то явно не из тех, у кого ветер свистит в голове. Жаль только, что ответ на немой вопрос Хэнк, наверное, никогда не получит – все «оригинальные» вещи парня теперь покоятся на глубине. Новый рюкзак забит лишь с нуля собранным по пути необходимым минимумом. И, конечно, шкатулочкой, забить бы её куда подальше... А сейчас Коннору как раз не помешает переодеться: его антрацитовые штаны постепенно выгорают на солнце, обувь изнашивается от постоянной ходьбы, рубашка теряется вместе с другими вещами, а некогда алебастровая футболка, его гордая отличительная черта, увенчана широкими дырами да ядрёными пятнами крови. Пережёванный и потрёпанный, Коннор похож на человека, грубо выброшенного на помойку судьбой, и Хэнку даже немного жаль, что он оказывается прав насчёт печальной участи его несуразно красивых шмоток. И всё же Андерсон убеждён, что даже в картонке, едва прикрывающей срамные места, Коннор будет нести себя с таким же достоинством, с каким несёт и в этих доживающих век обносках. Шутки шутками, а в драной футболке поздней осенью не походишь. Рассуждая об этом, Андерсон сгребает в охапку все мужские вещички, визуально напоминающие тёплые, относит их на первый этаж, на диван, на котором смиренно лежит его подопечный, и бесцеремонно скидывает их на того мятой горкой. — На вот, выбери, что налезет. В недоумении Коннор приподнимается на локтях и бросает взгляд на кучу разнообразного тряпья. — Что это? — Это, мой дорогой, зовут одеждой. Ну, знаешь, люди такое носят. Ты, может, и мог бы прикрыться фиговым листом, как статуя Давида, но у нас такое не принято. — Я знаю, что это, — с усталостью и раздражением поясняет Коннор. — Прости. Вероятно, следовало выражаться яснее. Я имел в виду, зачем ты это принёс? — Подумал, — Хэнк невинно вскидывает брови и почёсывает колючую бороду, — тебе не помешает сменить гардероб. К тому же хочу вернуть отжатую тобой рубашку. Точно сами собой пальцы Коннора робко касаются её ворота. — Можно мне... поносить? Хотя бы немного. Этот прямой в своей простоте вопрос ставит Хэнка в полнейший ступор. Коннор цепляется за рубаху, как за лямки своего рюкзака – на мгновенье, признаться, у Андерсона появляется впечатление, что он заставляет Коннора не отдать рубашку, а сделать что-нибудь аморальное. — Э, ну, да, конечно... — он неловко откашливается. — Только ты всё равно потом выбери себе чего-нибудь собственного, окей? — Принято. Забавно, как Коннор, по природе своей тяготеющий к одежде цвета бессмертной классики, приходит в восторг от диаметрально противоположной его стилю рубашки – безразмерной, пёстрой и давно уже до дырок заношенной. Но в новом мире нет места ни тугим галстукам, ни дорогим запонкам на манжетах. Возможно, про себя рассуждает Андерсон, даже хорошо, что Коннор постепенно начинает от этого отвыкать – познакомиться с новым типом вещей ему явно не повредит. Но что, если и не в рубашке дело? Что, если главное здесь не цвет, и даже не её своеобразный фасон? Что, если ответ скрывается там, где Хэнк даже не думает его обнаружить?.. Ведь не столько предмет одежды, сколько благородный поступок находит в сердце Коннора неожиданное прибежище. И пускай по-началу парень чувствует себя немного неловко за то, что оставляет Хэнка только в чёрной футболке – он мужчина горячий, с этим сложно поспорить, но на улице всё равно ветер дует, и мурашки покрывают загорелое тело, – он со временем привыкает, расслабляется, и понимает, что тепло-то становится не только физически. И греет Коннора больше это осознание, нежели прилегающая к телу ткань, хоть и звучит данное утверждение недостаточно рационально. Абстрактно скорее, в стиле мистера Андерсона, но общение с ним в целом плохо на Конноре сказывается. Едва Хэнк отправляется в коридор, чтобы забаррикадировать все окна двери, Коннор зарывается пальцами в кипу одежды. В ней он натыкается на большую толстовку, серую и тёплую изнутри, если судить наощупь. Коннор сразу же откладывает её в сторону, как предпочтительную, а когда из кучи тряпья отбраковываются и фланелевые вещички, оставляет подле себя только свитер и две простенькие водолазки. Водолазки для него немного туги, а чёрный свитер ощущается противным, шерстяным и колючим. И это не принимая во внимание то, что Коннор примеряет его поверх своей неснятой футболки! Зато толстовка сидит на теле тютелька в тютельку, что, впрочем, не мешает Коннору остановить свой выбор на пёстрой хэнковой рубашонке. Когда каждый вход и выход на первом этаже оказывается перекрыты, за неимением занятия лучшего Хэнк идёт оборудовать Коннору удобное пространство для сна. Последние три недели Андерсон строго на том настаивает – для быстрого и нормального восстановления костей, в его понимании, важна любая крохотная деталь. Теперь не только по доброте душевной жертвует он своим комфортом в угоду нанимателя – теперь он поступает так со всей серьёзностью и ответственностью. Иногда, когда он проходит мимо, пронося в руках очередное одеяло или подушку, мимолётом он замечает попытки Коннора влезть в неподходящую его размерам одежду. Забавно смотреть, как воротники один за другим плотно прилегают к его голове, и как острые черты лица, точно горы, рельефно выделяются на их однотонном фоне. Волосы на макушке электризуются, дыбом встают, смешно так, совсем распоясываясь. И Коннор выглядит как взлохмаченный одуванчик, кучеряво, дико и совсем для себя нетипично. Примерка заканчивается в тот момент, когда мистер Андерсон тихо копошится на втором этаже. Коннор забирает с собой рюкзаки, поднимается наверх и там, в спальне, видит Хэнка, грациозно согнувшегося над постелью. Тот бережно разглаживает ладонями белые простыни. Коннор опирается на дверной косяк и молча наблюдает за этой картиной. Хэнк, похоже, ощущает его присутствие чисто физически. — Подошло что-нибудь? — спрашивает он, так и не отрываясь от дела. — Да, немного. Тебе? — Не, на меня вещи вообще найти невозможно. Высокий рост, что весьма иронично, известен как проблема большая. Чаще всего величина неудобства прямо пропорциональна величине самого человека. Он, рост, может и выглядит весомо, солидно, но совершенно не дружелюбен к быту населяющих этот мир коротышек. То башкой о низкую полку брякнешься, то коленями в соседнюю мебель упрёшься, а что уж про ноги сказать, которые, если лежать, свисают и с диванов, и с кроватей, потому что те не рассчитаны на человеческую особь побольше! И одеяла не натянешь впритык без риска оголить на ночь продрогшие стопы. Коннор тоже мальчик не маленький, но его рост, тем не менее, пребывает в пределах допустимых значений. А ведь со своей высоты Хэнку легко позабыть, что Коннор – вовсе не коротышка, пока они не оказываются в окружении людей, на голову пацана ниже! Так или иначе, закончив с кроватью, Андерсон гордо упирает руки в бока. — Ну всё, как два пальца. Одно спальное место к вашим королевским услугам. А теперь отдыхай. Я буду внизу, если внезапно понадобится моя помощь. — О... — губы юноши огорчённо приоткрываются. Непроизвольно он сжимает крепче рюкзак. — Я надеялся, ты останешься. — Ну, кто-то же должен следить за дверью. Андерсон оборачивается, тоже замечает рюкзак: — О, Коннор, от души, — перехватывает его из рук приятеля и ставит на край кровати. Шипит подвижная молния, открывается небольшой отсек спереди; Хэнк выкладывает наружу своё барахло, а топор прицепляет сбоку, более бесполезный. Саму сумку он приставляет к изножью расправленной им постели. — Ну всё. Пускай здесь валяется. Коннор следит за движениями проводника неморгающим взглядом. Потом, задумчивый, опускается на матрас, сплетает пальцы в замок и понуро склоняет к коленям голову. Хэнк замечает это не без удивления и робко присаживается напротив. — Эй, — его пальцы неуловимо касаются чужого плеча, — ну как, порядок? Коннор по началу не отвечает. И на что надеется он, избалованный посторонним вниманием? Что мистер Андерсон даже спустя половину месяца будет рядом с ним, слишком близкий, чтобы дотронуться, и слишком заботливый, чтобы незаметно притереться?.. Кофейные брови насуплены, сухие уста напряжённо сжаты. — Порядок, — как ни в чём не бывало, улыбка расцветает на его губах. — Может, подогреешь продукты к ужину? Андерсон успокаивается. — Uno momento. Потрепав его по плечу ободряюще, Хэнк уходит. Коннор провожает спину приятеля не моргая. Когда тот скрывается из виду, молодой человек забирается рукой в небольшой отсек в чужом рюкзаке и нагло ворует оттуда фонарик. Многим позже, под полночным куполом темноты, когда мистер Андерсон погружается в сон, а тусклая луна мерно озаряет треугольные крыши, Коннор, приоткрыв окно на втором этаже, тайком покидает спальную комнату.