Полгода полярной ночи

Весь день небо затянуто тучами. Вуаль мрака опускается на мир непроницаемым куполом. Тьма вытесняет солнце, и даже в часы полудня во всей округе царствуют приглушённые тона и оттенки. Землю покрывают слякоть и лужи, а грязь, смешавшись с прелыми листьями, грозится прокатиться по улицам небольшим, но разрушительным оползнем. Моросящий дождь барабанит по траве и почерневшему от влаги асфальту, журчащим ручьём с небольших пригорков стекает вода. Обычный осенний день, кажется – на памяти Коннора таких в это время года большое количество, – однако Хэнк кривит бесцветные брови и тайком корчит недовольные рожицы. То и дело Коннор посматривает на него втихомолку и с озадаченностью отмечает, как бледные губы смыкаются в тонкую полосу, лишь стоит Хэнку взглянуть на пейзаж по другую сторону улицы, как упирается язык в небритую щёку, когда мистер Андерсон задумчиво оглядывает территорию спального района, как взгляд и ноги, и словно бы сам корпус его устремляются к домам, к теплу да сухости, как всё сильнее слабеет шаг и сжимаются пальцы от неизвестного, но такого красноречивого предвкушения. А потом Хэнк просто останавливается прямо посреди улицы, весь промокший, прозябший, с серебристыми прядкам волос, обрамляющими взмокшие щёки, врастает в землю, как вкопанный, как дерево с корнями привязывается, лишь фыркает картинно и громко, точно ребёнок или упрямец ну просто невероятнейший, и говорит лаконичное – в жопу. Ну его в жопу, Коннор, разворачиваемся нахрен отсюда, подальше куда-нибудь – или лучше сказать поближе, – да вот хоть в эту халупу по соседству, она выглядит вполне себе сносно. Вздрагивают мокрые губы – Коннор склоняет голову в сторону и уже открывает рот, чтобы пояснить Хэнку несостоятельность такого подхода, – но взгляд Хэнка резок, серьёзен, а слова звучат уверенно, строго, и у Коннора не остаётся никаких вразумительных причин ему не подчиниться. Пробирает, однако, внизу живота до противного скрежета, смиренно смежаются веки, и из груди рвётся тихий полный обречения выдох. С досадой в последний раз Коннор оборачивается на ленту дороги, на затопленные колдобины и размытые тропы, что растворяются в молочном тумане на линии окоёма – далёкие, ускользающие, недостижимые, – вздыхает снова, и медленно, с неохотой плетётся туда, куда укажет ему проводник, его нежный, не переносящий даже лёгкой мороси мистер Андерсон. Не желает он, понимаете ли, мочить под дождём свои дряхлые косточки. А Хэнк меж тем матерится, плюётся, дёргает входную ручку остервенело, потом не выдерживает, пинает, толкает дверь, заразу – вначале раз, затем второй, третий, – пока деревяшка не лопается плаксиво и, окончательно треснув, впускает продрогших путников в глубину сухого, пусть и паршивого на вид помещения. Коннор и сам чувствует острую необходимость обматерить что-нибудь этакое – ненастье в особенности! – да поскорее, правда по причинам иным совершенно, но только опускает к носкам кучерявую голову. Хэнк, впрочем, всё равно замечает его смурную пассивность, не по виду, может, но по жестам, чуть более скромным и замкнутым, чем обычно, однако предпочитает это дело тактично проигнорировать и заняться вещами насущными. Со взмокшей каштановой чёлки стекают прохладные капли дождя, блестят от влаги замёрзшие руки, в горле свербит и до покашливания скребётся, но, несмотря на это, Коннор от дверей не отходит и рюкзака ни на минуту с плеч не снимает – держит при себе, так сказать, наготове. Не в силах глядеть на это жалкое зрелище, – потому что Коннор, честное слово, выглядит хуже дворняги, пускающей на улицу вязкие слюни, – Хэнк находит полотенце, проетое молью, отряхивает его от паутинок и пыли, и кидает прямо на Коннора – оботрись, мол, давай, чучело. Сосредоточенный и задумчивый, Коннор даже не сразу на него реагирует – так и остаётся стоять с махровой тканью на плечах да макушке, точно вешалка, всецело поглощённый ревностным наблюдением за погодой. Потом Коннор подачку всё же принимает – и то, вероятно, лишь потому, что для его целей стоять с полотенцем на голове немного проблематично, – и, не меняясь в лице, неторопливо ерошит мокрые волосы. Из глубины коридора до ушей новоприбывших доносится слабое, глухое похрипывание. Коннор сразу же вызывается на разведку. Хэнк ничего не имеет против – пацану, похоже, жизненно необходимо рассредоточить своё внимание на чём-то ещё, кроме улицы. Он лишь кидает вслед что-то вроде «будь осторожнее, что ли», но всё равно проверяет, удобно ли достаётся из кобуры револьвер. Так, на всякий случай. Уже на подступи к источнику шума у Коннора напрягаются горящие мышцы, а дверь в закрытую комнату с трудом поддаётся. Кое-как оттолкнув её, тугую, он натыкается на привалившегося к стене щелкуна, что, полуживой, закоснелый, догнивает свои последние деньки в полном физическом истощении. Кривое расхлябанное тельце, испещрённое грубыми грибными наростами, оплетено врастающим в пол мицелием. Заточены в его ловушку и руки, и поломанные, избитые ноги. Инстинктивно Коннор тянется рукой к противогазу, но ядовитые споры, похоже, при всём убитом состоянии щелкуна ещё не успевают покинуть плодовые тела, что его окружают. Слепой, больной, обездвиженный, страдающий каждую минуту своего бессмысленного существования, в агонии безумия из последних сил щелкун поворачивает голову в сторону вошедшего. Из его осипшего горла вырывается неразборчивый свист и неуловимое в шуме дождя поскрипывание. Как долго сидел он здесь, всеми брошенный, и тщетно кричал на каждую пробегающую мимо крысу? Как скоро ослаб настолько, что его собственная болезнь приковала его к полу, а паразиты-грибы, считая его погибшим, пронзили собой даже вздувшуюся гипсокартоновую стену? Коннор заходится в новом приступе кашля. Надо бы проветрить комнату, чтобы убедиться, что это не последствие спор, которых он, возможно, почему-то не замечает. Открытое окно пускает в затхлое помещение немного прохладного воздуха. С улицы терпко веет дождём. С интересом Коннор опускается перед заражённым на корточки и, склонив голову набок, задумчиво разглядывает убогое обезвреженное создание. Глупый, измученный человек. Спасение рядом – отведай горяченькой плоти, восполни силы, чтобы показать своему хозяину, что от тебя ещё есть хоть какая-то польза, — протяни лишь ладонь немного, сделай одно небольшое усилие. Так отчего же он мешкает? Отчего предпочитает прозевать свой единственный шанс на существование? Отчего даже теперь остаётся верен воле грибка, приковавшего его к стене, и покорно идёт навстречу собственной гибели, когда перед ним открываются спасительные двери? Судьба не принадлежит ему, но ведь сейчас, в этот самый момент, словно бы сознательно он сам отказывается от последнего имеющегося подобия жизни! ...Забавно. Мальчишка закусывает губу, склоняет к плечу промокшую голову. Румяные пальцы касаются твёрдых наростов, некогда затмивших глаза, нос и скулы. Щелкун хрипит. Зачарованно подушечки скользят к разомкнутому рту. Почему ты даже не дёргаешься?.. Хэнк слышит стук. В гостиной объявляется Коннор и вытирает окровавленный нож первой попавшейся тряпочкой. — Есть что-то, о чём мне стоит побеспокоиться? — уточняет Андерсон с подозрением. Непроницаемые кофейные глаза его собеседника практически ничего не выражают. — Нет нужды. Но для безопасной стоянки я бы порекомендовал более... чистое место. Хэнк не возражает, хоть это и вызывает у него некоторое удивление. Всё равно распределить вещи по своим местам он не успевает. Так они и перебираются в дом по соседству, чтобы, как Коннору кажется, пойти на поводу мистера Андерсона и немного переждать ужасную непогоду. Пусть низвергаются небесные хляби, пусть шумит листва под хаотичными ветряными порывами – Хэнку до фени, пока он находится в тепле и относительной сухости, пока не хлюпает от воды грязная обувь и не встают дыбом промокшие волосы. Ощущая себя хозяином жизни, он беззастенчиво скидывает вещи на пыльный диван – разве что не прыгает за ними следом, – снимает с себя промокшую рубаху, отжимает, и, сломав у стульев на кухне деревянные ножки, кое-как разжигает ими камин. Серость заваленной комнаты разбавляет мягкое рыжеватое сияние, и вся гостиная наполняется неуловимым ароматом дымка и сажи, густо забившейся в дымоход. По виду Хэнк готов растянуться перед огнём прямо так, на полу, невзирая на пыль, грязь и липкую паутину. Заглядываясь на его маленькую нескрываемую радость, Коннор и сам немного отпускает себя. Уголки губ приподнимаются в непринуждённой улыбке, янтарным блеском сверкают расцветающие глаза – всё что угодно стоит того, чтобы видеть на лице Хэнка довольство и облегчение. Ладно-ладно, да будет так – часок или два посидеть на одном месте не так уж сложно. За окном ведь не мощный ливень бушует, стихия до темноты как-нибудь утихомирится. Ну а Коннор... что ж, он просто молчаливо подождёт у окна и будет игнорировать неженку Андерсона до самого окончания непогоды. Ага, как же. Когда на мир опускается настоящая непроглядная мгла, дождь даже не думает прекращаться! Кажется, он становится лишь сильней, словно бы насмехаясь над Коннором и его тупым бессилием. И раз уж неотвратимая близость ночи только больше вгоняет его в уныние, а от беспросветной скуки уже к семи часам до зуда чешутся пустые руки, Коннор готов поклясться, что вот-вот прокопает чёртов тоннель, ведущий к другому концу Америки, если это избавит его от траты такого драгоценного времени понапрасну. Какая же это тоска, в самом деле, как загибается тело и мозг без какой-либо полезной цели! У Хэнка таких терзаний, хвала богам, пока что не наблюдается. Возможно, он уже доживает до того периода в жизни, когда спешка в девяносто семи процентах случаев не приводит ни к чему, кроме очередного приключения на причинное место. Возможно, приключения – это то, чего жаждет Коннор, его молодая кровь, но совсем не то, что сейчас нужно Хэнку. Возможно, иногда, совсем чуть-чуть, перед сном Хэнка одолевает шальная мысль, не сделать ли это приключение своим последним, потому что, видит бог, нынешних переживаний ему хватит ещё на три, сука, жизни. А остановки и размеренный темп – это полезно, это хорошо. И нет, совсем не потому, что за каждый день простоя к оплате Хэнка начисляются дополнительные проценты... Тихо-мирно Андерсон обживает себе комнату для ночлега: очищает гостиную от излишек грязи, баррикадирует на ночь двери. Уборка становится важным пунктом на повестке его дождливого вечера: то и дело Коннор от пыли забавно чихает, но признаться, что это его беспокоит – не признаётся. Он весь съёживается в такие моменты, утыкается носом в ладони, что, впрочем, никак не скрывает от Хэнка его грубого и нелепого громыхания, так контрастирующего с образом утончённого и элегантного юноши, каким Коннор Хэнку всегда представляется, что не посмеяться или не умилиться с этого зрелища ну просто выше его возможностей. А Коннор только поглядывает на него из-под шкодливо упавшей чёлки, одаривает красноречивыми злобными взглядами, что, естественно, Хэнка раззадоривает пуще прежнего. И молчит главное, таит обиду немую, мысленно посылая приятелю ворох проклятий и – Хэнк уверен, – ужасающих оскорблений. Приходится самовольно идти пацану на выручку, ибо Коннор, вестимо, слишком горд, чтобы признать перед сраной пылью своё позорное поражение – он ведь сам, по заверениям, со всем справится, и плевать, что пыхтит при этом, как какой-нибудь прокуренный старый дед. Помочь-то не сложно, да и в целом дышать после уборки становится многим легче. Тоже бонус хороший. Но вместе с забавным чихом Коннора не скрывается от Хэнка и его молчаливая – и куда менее забавная, – раздражительность. Насколько Хэнк может судить, Коннору свойственно раздражаться только в одном случае – когда что-то идёт не по плану. Но разве есть смысл сетовать на дурацкий дождик? Это ведь неподвластное им двоим обстоятельство. Зачем портить настроение и себе, и, главное, Хэнку? Тактичное игнорирование проблемы решению разногласия не способствует, и в один прекрасный момент Андерсон не выдерживает: — Заварить тебе чаю? — предлагает он якобы между делом, памятуя о том, что у пацана в рюкзаке наверняка ещё лежат его полезные сорняки да коренья. Так, чтобы успокоить нервишки. — Ага, давай, — Коннор подозрительно бодрый, но от окна не отворачивается, — а потом, будь другом, принеси его на золотом подносе вместе с тёплыми пирожками на блюдечке. Хэнк не теряется, хотя, признаться, для того приходится приложить немного усилий: — Пирожков обещать не могу, но вот пластиковый поднос с жёлтыми уточками, так и быть, как-нибудь организую. — Уверен? Я-то думал, под дождём ты растаешь. — А я-то думал, в детстве ты не читал «бесполезных книжек». — Я хотя бы попросил у Оза мозги, в отличие от некоторых. И тут терпению Хэнка наступает предел. — А, так передо мной, выходит, сидит не иначе как Мегамозг? — фырчит Андерсон. — А что с лицом? — мужчина дёргает Коннора за плечо и бесцеремонно разворачивает к себе. Пацан отлипает от окна и упирается позвоночником во влажную стенку подоконника. — Будет неловко, если оно так останется постным еблетом, когда я его раскрашу. Я только одного не пойму, чего ты вдруг мне дерзишь? Жить надоело, что ли? — Мне надоело здесь прохлаждаться! — Коннор сбрасывает с себя чужую ладонь. Затем, стараясь избежать любого зрительного контакта, безмолвной фигурой лавирует к огню и садится на полу, прямо перед камином. — Мы бы давно уже были за городом, а теперь нет смысла покидать даже эту гостиную. Хэнк многозначительно скрещивает руки. — Ох, ну, простите, ваше высочество, сегодня я как-то не хочу подыхать от пневмонии или обморожения, лучше пришлите мне это деловое предложение во вторник. — Хэнк, мы с тобой пережили торнадо. Я не думал, что для тебя моросящий дождик – это такая большая проблема. Хэнк лишь вздыхает и со вздохом этим выпускает весь пар и негодование, зародившиеся после их короткой саркастичной размолвки. Конечно, нет ничего удивительного в том, что в силу своей неопытности Коннор не видит в этом никакой проблемы – как уж тут узнать об опасности, когда проводишь все дождливые дни в своей жизни под сухой, не протекающей крышей... Что есть дождь для него, Коннора, в самом деле? Лишь небольшой дискомфорт от смеси влажности и холодного воздуха? Запах мокрого асфальта по утру или игра света в отражениях в лужах? Нет уж, вряд ли. Коннор просто болван и горделиво переоценивает себя, свой организм и свои возможности. Но Хэнк не его отец и не его наставник, не ему объяснять Коннору, что такой взгляд на вещи – это собачья хрень. Он ведь парень не глупый и хоть немного, но должен соображать, что встреча с торнадо не похожа на всё, что он мог видеть до этого: ничто в мире не способно и на мгновение поравняться с первобытным гневом природы, с рёвом ветров и убийственным танцем стихии. Сравнивать это с дождём – просто бессмысленно, и занижать одно на фоне другого – тоже. Однако и дождь, простой мелкий дождик, может оказаться не менее опасным, чем природное бедствие, если относиться к нему так безответственно, как Коннор, похоже, относится. Вот только Хэнк уже знает Коннора как облупленного. Если хоть раз для разнообразия предложить ему подумать о себе, он вряд ли это предложение не проигнорирует. Это оксюморон: Коннор и послушание, в частности если у Коннора уже есть своя устоявшаяся позиция. А она есть, судя по всему, ведь иначе куда этот парень всё время торопится? Для достижения положительных результатов – как, вероятно, назвал бы это дело сам Коннор, – необходимо разыграть с ним противоположную карту, которую Хэнк не особо-то любит разыгрывать. Подумав немного, он подходит к приятелю и присаживается возле него на скрипучий подлокотник дивана. — Коннор, я ведь не молодой, — поясняет он немного сконфуженно. Переводить стрелки на себя до сих пор ощущается... странно. Совсем не комфортно, но зато действенно, а потому хрен с ним. В жопу. — Я не могу, как ты, резво скакать по кочкам. От непогоды у меня иногда болит голова и стреляет в колене. Знаешь, я ведь даже рад, что пока ты такого не понимаешь, просто это... — Я понимаю, — перебивает Коннор, осторожно поднося ладонь к груди. Хэнк озадаченно поджимает губы. — Иногда понимаю. Хэнк неловко чешет затылок. Пальцы Коннора наверняка покоятся на том округлом рубце, сокрытом от глаз под слоями мокрой одежды. — Ты, эм... ты никогда не рассказывал. — Ты не спрашивал. — Ну, э, суть-то в том... — Хэнк прочищает горло, — я не хочу лечить от простуды твою тощую жопу. И свою менее тощую не хочу тоже. Уж лучше посидеть здесь, в тепле и сухости, и остаться живым и здоровым, чем пытаться угнаться за бесполезным числом пройденного в день расстояния и словить букет всевозможных заболеваний. Ты меня понимаешь? Взгляд Коннора так и не поднимается. Забавно, как его воистину монашеского терпения иногда не хватает на простые, базовые вещички. Одно дело, когда останавливаешься из-за накрапывающего дождя, и совсем другое, когда делаешь такую же поблажку ради большого сгустка заботы и беспокойства, что смеешь называть кем-то вроде приятеля. — ...Я понимаю. — Вот и славненько. А теперь не бузи и сваргань-ка мне чая. Уголок губ Коннора приподнимается в слабой улыбке. Смирившись со своей скромной судьбой, к исходу дня он окончательно пересаживается к огню и угрюмо натягивает на голову капюшон толстовки. Наэлектризовавшаяся чёлка забавно прилипает к ткани и поднимается вверх маленьким шоколадным хохолочком. Заключив колени в кольцо рук, он поджимает к груди ноги и зябко кутается в два одеяла, точно гусеница, желающая поскорее обрести положенные ей красоту и свободу. Хэнк усмехается себе под нос, глядя на это зрелище. Невзначай – и эта мысль такая маленькая, беглая, странная, – он даже думает, что для полноты картины не хватает только двери, которую Коннор, выпуская пар и бурлящую в жилах кровь, мог бы драматично захлопнуть, выражая протест и своё вселенское негодование. Какой же это фарс, в самом деле! Подобное поведение совсем Коннору не идёт. Это ближе к нему, Хэнку, в его возрасте, ближе к любому другому человеку, пережившему тяжёлый подростковый период в девяностых или нулевых, какими Хэнк их запоминает. Это почти кощунство – подумать о Конноре так же низко и заурядно. И Хэнк одёргивает себя: да, Коннор ведёт себя под стать возрасту, максималистично до жути, но в остальном сходства с нормальными молодыми людьми на этом заканчиваются. Вероятнее Коннор просто прострелит неугодному голову, чем закроется в своей комнате и будет дуться на оставшихся в живых людей. Он – сплошной ходячий контраст, от которого бросает то в жар, то в холод, и Хэнк больше не уверен, понимает ли он вообще современных подростков. Коннор не то чтобы вписывается во все его представления о юности, основанные как на собственном опыте, так и на наблюдении за тогдашними сверстниками. ...А пацан-то жмётся к теплу, как мотылёк, и поначалу Хэнк не придаёт этому большого значения – подумаешь, хочется парню прогреть свой организм немного, велико ли событие. Но совсем скоро это «немного» перерастает в «очень, блять, даже много», настолько, что ни через два часа, ни через три или четыре Коннор практически не меняет своего положения, а только дрожит да заворачивается в одеяло сильнее – даже дичь к ужину жарит на огне, не покинув пределов своего незамысловатого убежища. По выставленным к камину рукам Хэнк видит, как дрожат побледневшие худые пальцы. Коннора пробивает до мурашек на коже, словно бы даже сейчас, при всём окружающем его тепле, он испытывает жуткий холод и всё никак не может согреться. Конечно, ночью всегда холоднее, чем утром, плюс за окном дождь барабанит просто неумолимо, но ведь сейчас, конкретно в этой комнате, стоит такая сухость и духота, что Хэнк готов на стены лезть и нараспашку раскрывать окна! Причина, по которой Коннор не чувствует того же самого, остаётся ему непонятной. — Неженка, — бросает Хэнк первое, что приходит в голову. Коннор в недоумении сводит брови. Растерянный карий взгляд скользит в сторону окна, у которого Хэнк сидит на стуле и, продолжая нести свою тихую вахту, задумчиво барабанит пальцами по прохладному потрескавшемуся подоконнику. — Чего? — Неженка ты, говорю. Если мёрзнешь уже сейчас, то что будет в ноябре? Лучше-то погода явно не станет. Коннор отстранённо пожимает плечами, хоть ничего хорошего весь этот разговор в нём и не вызывает. И это даже звучит до нелепого иронично, ведь недавно Коннор и сам был о Хэнке похожего мнения! Тем не менее, он соглашается: — Вероятно, не станет. Это не вызовет много проблем. Мне хорошо. Просто озноб, — и красноречиво шмыгает носом. Нахмурившись, Хэнк поднимается с насиженного места и, полный искреннего любопытства, осторожно касается чужого лба тыльной стороной ладони. Горячий. — Коннор, блять, — Хэнк устало вздыхает, — почему ты мне раньше-то не сказал, пудель ты непричёсанный? — Не то чтобы раньше был повод для этого. Светлая, ангельская невинность Коннора может посоперничать разве что с его непроходимой, упрямой глупостью. Хэнк снова вздыхает, тяжело и звучно. — Ну, не скажу, что я сильно этому удивлён, — хмыкает он с причитанием, — ты слишком легко одеваешься. — Сказал человек, одетый аналогично. — В отличие от некоторых, у меня хотя бы есть немного подкожного жира, — Хэнк гордо хлопает себя по бокам. — К тому же я человек закалённый. А вот тебе такими темпами недалеко и до воспаления лёгких, помяни потом моё слово. Коннор сжимает пальцы в кулак. Кашляет. — Хэнк, я не... — беспомощный ребёнок? Не нуждаюсь в твоей заботе и постоянной навязчивой помощи? Он закусывает губу: — Не важно. Всё в порядке. — Какое, к чёрту, в порядке? Да ты же кашляешь, как скотина. Уже неделю как кашляешь! Теперь-то всё встало на свои места. По-твоему я должен забить на это хер и не обращать внимания? — Да. Ты ведь именно так и поступал. — Я просто не хотел тебя волновать! Так, блин, ладно. Всё. Всё! Вставай, давай. Вставай-вставай! — Хэнк тянет Коннора за плечо. — Катись-ка сегодня на боковую без дежурства. Можешь взять с собой свои манатки и даже на диване остаться, мне по барабану. — Хэнк... — Коннор цепляется за его горячие руки, чтобы после резкого рывка не упасть и не потерять равновесия. Хэнк же, кажется, не обращает на его сопротивление совершенно никакого внимания. — Да хоть с головой накройся, только носа, блять, не высовывай. И чтобы я до утра тебя потом не видел, пока ты не проспишься как следует, усёк? — Хэнк... — сопротивление Коннора становится всё пассивнее. В конечном итоге мистер Андерсон без труда усаживает его на диван, обложенный парой одеял и несколькими пыльными подушками. — Мне ещё мамка моя говорила – сон лечит. Так, может, и день быстрее минует, и ты перестанешь кукситься на меня хрен пойми за что, словно какая-то пятилетка. Так что ложись уже спать, придурок. Не хочу смотреть, как ты тут загибаешься. Ещё долго Коннор рассматривает чужое лицо в неясном оранжевом сиянии, обеспокоенное и неизменно сосредоточенное. Тёплый свет играет в серебряных волосах и любовно обрамляет большую фигуру. — Ладно. Коннор неловко опускает глаза, сжимая пальцами край проетого молью пледа. Едкая боль щекочет его воспалённое горло.