Полгода полярной ночи

Страшная лихорадка настигает Коннора следующим утром, и Хэнку, чтоб его, Андерсону, впору наречь себя трусливым идиотом – ведь где-то там, в глубине души, он уже давно ожидает такого исхода, но не делает ровным счётом ничего для его предотвращения. И пускай логика подсказывает, что это ни коим образом не зависит от Хэнка, его слов или действий – ведь Коннор, право, давно умный и самостоятельный мальчик... – едкое чувство вины, пронзает до самых костей и подступает к горлу удушающим комом. Умный мальчик, самостоятельный... но излишне гордый подчас, самоуверенный. А начинается всё, можно сказать, анекдотично: задремавший на своей вахте Андерсон ни свет, ни заря просыпается от тревожного хрипения из глубины помещения. Пугающая неизвестность пускает по телу морось колючих мурашек, и Хэнк сразу же напрягается. Первое, что приходит в голову – неужели, поддавшись коварным грёзам, он безрассудно позволяет заражённому проникнуть в гостиную? И только лишь эта мысль касается его беспокойного разума, всякую сонливость снимает как рукой. Ужас, клокочущий где-то внизу живота, отрезвляет его оплеухой, и Хэнк с отвращением признаёт – если сию же секунду он не мобилизует своё мужество, его и Коннора ожидает смерть. Сжимая кулаки с тихим хрустом, подавляя предательские эмоции, готовые пролиться матом из его напряжённого рта, Хэнк поднимается с кресла и достаёт из-за пазухи нож. Сам не зная к чему, он готовится: готовится нанести удар, тихо и быстро, готовится повалить гостя мордой в прогнившие доски, готовится придушить его руками, ногами или вообще, чем придётся, готовится, готовится и готовится... но обнаруживает просто Коннора, калачом свернувшегося на скрипучем диване. Его натурально трясёт, и бедные деревянные ножки едва выдерживают это бесконечное ёрзанье. Хэнку хочется выдохнуть – мол, слава, блять, богу, это просто ты тут лежишь, подыхаешь, – но выдыхать пока что неправильно: без шуток, приятелю плохо и надо бы с этим что-нибудь сделать. Анекдотично же. Только Хэнку отчего-то совсем не весело. Да, идиота этого действительно лихорадит. Горящий лоб покрывается мелкой испариной, дрожат сухие бескровные губы. Тело ломит со вчерашнего вечера: до боли ноют ноги в коленях, нещадно щемит горящую поясницу. Заприметив в комнате какое-то шевеление, Коннор хочет подняться с дивана, но с ужасом сознаёт, что едва ли может безболезненно шевелиться. Это похоже на пытку – каждый мускул, каждый сустав ощущаются остро, увесисто, и кажется даже, будто бы за день до того он пробегает целый невидимый марафон – настолько усталость сжимает в тиски его продрогшие конечности. Коннор бледный, Коннор горячий, Коннор не рвётся наружу с первыми солнечными лучами, и совокупность этих неприятных, однако закономерных факторов ощущается попросту отвратительно. Обеспокоенный, Хэнк подрывается ему на выручку, отбрасывает нож куда-то к камину и укладывает пацана на диван, обратно, подталкивает под спину небольшую подушку – отдыхай, давай, не выеживайся, — а после, как струна напряжённый, отходит к окну в своих молчаливых бездонных раздумьях. Податливое тельце сразу же обмякает, и Хэнк, если честно, совсем не рад отсутствию привычного норовистого сопротивления. И даже возгласов навроде: «Не хочу, чтобы ты видел меня таким!..» – что, может, и звучит для Коннора несколько драматично... – не имеется. И это пугает до чёртиков, ведь отсутствие раздражающей Хэнка спесивости и засунутая в жопу гордыня являются признаками грядущего пиздеца и предвещают грохочущий шторм и страшнейшую бурю. Может, не такую ужасную, как разрушительный торнадо минувшим августом, но тоже не особо приятную. И лишь одна радостная весть ярким лучом озаряет всю отвратность ситуации – болен Коннор не тем паршивым не оставляющим шанса на выживание кордицепсом. И в сущности это навевает Хэнку мысли об эффекте плацебо: так безнадёжно утопающий цепляется за невесомую соломинку, так потерявший ногу солдат с налётом иронии рассуждает, что по крайней мере у него ещё есть вторая. И да, в этом ключе, пожалуй, это одна из лучших новостей за последнее время! Искать плюсы в сложившейся ситуации Хэнку жизненно необходимо, ради Коннора, может, а может ради себя, отчаявшегося. Ведь по слепой доверчивости своей он как обычно не обращает внимания на мелкий шрифт, гласящий, что Коннор волен заболеть, помереть – о, а ещё зарыться глубоко в твоей душе, ведь так, чёртов Андерсон? – а потом сиди и переводи на него последние нервные клетки. Лет так двадцать назад Хэнк, может, и мог бы накачать его организм ударной дозой таблеток, заставить пропить жаропонижающих и оставить дома на пару дней, в окружении заботы, тепла и любимых сериалов, но сейчас... сейчас даже сезонный насморк способен перерасти в нечто большее и погубить заболевшего не хуже кордицепсного заражения. А в случае с Коннором это самое паршивое – ему свойственно преуменьшать масштабы приключившихся с ним проблем. Стоило забить тревогу ещё тогда, когда с уст парня сорвался первый невнятный хрип! Хэнк ведь чувствовал, всем сердцем чуял, что рано или поздно это ходячее безобразие простудит себе всё, что только можно. И что нельзя, к слову, простудит тоже! И вот оно, распишитесь: слабость, озноб – типичное для его состояния недомогание. На дворе не весна, всё-таки, без рукавов да в дырявых джинсах мотаться под дождём и промозглым ветром – не самое безопасное развлечение. Хэнк по себе знает. Не советует. И пусть с недавних пор перед ним предстаёт «Коннор, утеплённая версия», похоже, делу это помогает не очень-то. Не зря беспокойство скреблось у Андерсона изнутри, но зря он это беспокойство проигнорировал. Вот, значит, и гадай теперь, кто из них дурак в высшей степени. Сейчас о дальнейшем походе не может идти и речи! Пусть Коннор сопротивляется, возникает и бесится, но Хэнк никуда его в таком состоянии не отпустит – привяжет прямо к дивану, если потребуется, цепями закуёт, а может даже наручниками. Но дурачок этот и сам, надо полагать, не горит желанием много дёргаться: только лежит полубоком да сиротливо вжимается в спинку. У Хэнка натурально живот скручивает от подобного зрелища. Видеть Коннора таким... непривычно. Чёрт возьми, да это охренеть как непривычно. Ведь даже там, в сраной клетке на нижнем этаже торгового центра, от воспоминаний о которой у Хэнка седеет оставшаяся часть волос, Коннор, побитый и слабый, держится подчёркнуто прямо. И пусть его рёбра изнывают, а ушибы горят от нечаянных прикосновений, он сохраняет лицо и эту пугающую и восхищающую Хэнка в равной степени маску невозмутимости. Но если сейчас, в момент сильного физического истощения, Коннор позволяет Хэнку увидеть своё кошмарное недомогание... что ж, пиздец это полный, а не кошмарное недомогание. Всё ему чуждо в этом новом ужасном образе. Возможно, именно оттого остро ощущает он потребность довести приятеля до прежней бойкой кондиции. Так, значит. Решено. Сейчас Коннору явно не помешает тепло. И горячий чай. Точно, и пуховое одеяло! В идеале даже таблетки: жаропонижающие там, или что-то от кашля... Где только достать все эти сокровища?.. Сколько с Коннором, клятым, мороки! Отлупить бы его за такое безалаберное отношение к организму, да только у Хэнка нет воинственного настроя. Вряд ли эти смешные меры эффективно подействуют на здоровенный лоб второй декады отроду... Бесполезно это, короче. Да и двусмысленно до кучи... Чтобы Хэнк шлёпал взрослого мужика по его аккуратной упругой... Хэнк чуть не давится затхлым воздухом, когда понимает, что шальные мысли уносят его в совершенно неправильном направлении. Какого, спрашивается, хрена?! Даже смущающе как-то, рассуждать о форме привлекательных ягодиц, когда хозяин их лежит прямо здесь, за спиной, весь скорёженный и изнывающий от своей самоуверенной глупости. Но предательской памяти плевать, очевидно, потому что сию же секунду перед глазами Хэнка расцветает почти позабытый образ Коннора в душевой кабинке... — Хэнк? Андерсон аж подпрыгивает, ощущая румянец, кипятком опаливший щёки. «Ты всё неправильно понимаешь!» – чуть не срывается с его губ, но благо мужчина вспоминает, что ничего компрометирующего свои честь и достоинство он пока ещё не пробалтывает. — Да, малой? — он окончательно берёт себя в руки и возвращается к дивану, присаживаясь перед изголовьем на корточки. Коннор слабо поворачивается в сторону голоса. От выражения его бледнющего лица у Хэнка пересыхает в горле. — Мне всё же нехорошо. — Правда? А я думал, ты тут к полёту в космос готовишься. Губ Коннора касается тень чахлой улыбки. Неловкие попытки разрядить обстановку определённо стоят этих мимолётных моментов. Шалость вроде бы удаётся, но вдруг и она омрачается новым приступом кашля. Коннор вновь съёживается и трясётся, трясётся, трясётся... Натурально напуганный, Хэнк тянет к нему взмокшие руки и в бесплодной попытке защитить или как-то утешить поглаживает по горящему лбу и мокрым растрёпанным волосам. Вскоре Коннор затихает, но рук от него Андерсон не отнимает – всё водит большим пальцем то вверх, то вниз, и не знает, кого из них успокаивает сильнее. Пряча отчаяние в глубине полушёпота, одними губами Хэнк произносит: — Как мне помочь? — подразумевая на деле: «Я пойду на блядский край света, если ты только прикажешь, если это поможет вернуть тебя в прежнюю форму». И ни единой шуточки на языке, ни одного пустого словечка. Коннор прикрывает глаза, явно задумавшись. Кажется даже, что он погружается в тихий сон, настолько безмятежным становится его увядающий образ. Но затем печать раздумий спадает, распахиваются замутнённые очи, и лепестки губ складываются в свистящую фразу: — Листок и немного угля, пожалуйста. Хэнк кивает, подрывается с места. Так, нужна газета, бумага... да что угодно на самом деле! Не теряя времени, он срывает со стены фотораму, разбивает на части и выуживает из осколков стекла некую фотографию. Разобраться со второй частью просьбы выходит проще. В растопленном со вчерашнего дня камине в пригоршне пепла дотлевают крохотные угли. Хэнк хватает один наугад, но чёрный комочек только крошится в его суетливо сжимающихся пальцах. Собраться, нужно собраться! Хэнк делает вторую попытку, на этот раз успешную, и всё же приносит Коннору маркий продолговатый кусочек. — Вот, держи-ка, — Хэнк протягивает мальцу уголёк и перевёрнутую обратной стороной фотографию. — Погоди... Коннор силится встать, но, точно жалкий, убогий калека, только путается в одеяле: ватные руки попадают в ловушку глубоких складок, а обмякшая спина не предрасположена даже к малейшему напряжению. Месяца два назад Хэнк, вероятно бы, посмеялся, а сейчас у него холодок по затылку проходится, и мерзкие мурашки покалывают взмокшую кожу. Он не контролирует своих действий и пускай знает, что Коннору это не по нраву, помогает опереться на спинку дивана, хватая, поддерживая за дрожащие плечи. Ожидаемо, Коннор сбрасывает с себя чужие ладони. — Не нужно, — он выпрямляется, насколько позволяет поганое самочувствие, и принимает листок в руки. — Лучше отойди, свет загораживаешь. Уже собравшаяся накатить обида вмиг отступает, стоит Коннору до конца произнести предложение. — Не вопрос, — Хэнк согласно кивает и делает крупный шаг в сторону. В то же мгновение потемневшие от угля пальцы начинают выводить на листке какой-то узор. Линия за линией непонятная мазня преображается в поразительной проработанности растение, настолько чётко выведенное, что впору спутать со схематичной иллюстрацией в ботанической книжке. Губы Хэнка сами собой раскрываются в восхищении, пока он вдруг не вспоминает – Коннор же ходячий фотоаппарат на ножках. Хэнк не особо-то разбирается в искусстве, ему не знакомы ни жанры, ни направления, и даже фамилия ни одного изученного в бытность ребёнком живописца не приходит на ум после долгих раздумий, но он уверен – у Коннора есть задатки художника. То, с каким особым усердием вырисовывает он контуры бесцветных лепестков, как бережно повторяет штрихи, виденные в учебных книжках – о, Хэнк уверен, его могло ожидать неплохое будущее. Толпы людей тратили бы время в очередях, чтобы иметь призрачный шанс попозировать ему, известному мастеру, в чьём стиле сочетались бы прямое отражение реальности и эта странная, лаконичная, но такая захватывающая внимание геометричность. Нарисовал бы Коннор и его портрет тоже?.. В эту минуту и он сам подобен произведению искусства, античной статуе, в чьём образе сочетаются красота и педантичная строгость. Он серьёзный до жути, внимательный, и есть в этом что-то своё, непосредственное. И словно сама болезнь отступает на фоне его сосредоточенности, потому что весь образ Коннора вновь расцветает, потому что одно маленькое занятие добавляет его лицу румяных красок. Хэнк и не замечает, как натурально засматривается этим зрелищем, присаживается на колени и наблюдает: за худощавой рукой, за угольком между пальцами, за тоненькой складкой, прорезавшей переносицу, за чёлкой, так и норовящей залезть в глаза, и за самими глазами, янтарными в свете пробивающегося сквозь облачную пелену солнца. Вот раскрываются уста, выпуская наружу облегчённый выдох. Рука срывается с холста, расслабляются напряжённые плечи, и Хэнк понимает – заканчивает. Коннор заканчивает свою работу. И вся усталость, вся та боль, что он отгоняет эти блаженные минуты спокойствия, накатывают на него с новой силой, и морят, и душат, заставляя вернуться в прежнее лежачее положение. И снова кашель, снова муть в глазах, снова тяжёлые, свинцовые веки. Изрисованная фотография покоится на хрипящей груди, и Хэнку не нужна подсказка, чтобы потянуться к ней и, наконец-то, разглядеть содержимое. На вид обычные цветы с корешками и всем вытекающим: что-то похожее на ромашку, только с многозначительной подписью «пурпурные» возле лепесточков, какой-то непонятный розовый – опять же, если верить подписи, – цветок, длинный, заросший, и нечто внешне знакомое, на тонкой ножке, с бутонами, красноречиво подписанными как «жёлтые». — Миленько, — срывается с губ первое, что приходит в голову. А затем хочется прикусить болтливый язык или лучше откусить его прямо там, начисто, покарать себя за столь вопиющую глупость. «Миленько» – далеко не то слово, которым стоит описывать чужое творение. «Миленько» – это слишком низко для такого человека, как Коннор. У него ничего не бывает «миленько». Правда сам Коннор, похоже, всё равно пропускает мимо ушей этот комментарий, ведь в лице никак не меняется. — Здесь лекарственные травы, которые тебе необходимо достать: эхинацея, солодка и фенхель. Для удобства изображены наиболее достоверно. Принесёшь их вместе с корнями. Если не найдёшь похожего, возьмёшь чего-то знакомого: ромашек, шишек, клевер... — Э-э-э... Любых шишек? Вопрос кажется Хэнку чудовищно несуразным – да и сам Хэнк, будем честны, кажется себе не менее несуразным в эту минуту... – но, справедливости ради, уточнить вещь, на первый взгляд неочевидную, никогда лишним не будет. Тем более тон этот, повелительный слегка, непреклонный, что пробирает Хэнка до, чёрт их дери, мурашек, не оставляет никаких возможностей для манёвра. Ты сделаешь это, и точка. Иное развитие событий тут даже не предусматривается. Впрочем, сам Коннор всё равно отвечает на уточнение со всей серьёзностью, той самой, что с чистой душою проявляет как к вещам, на взгляд Хэнка, масштабным, так и к вещам гораздо менее грандиозным: — Любых шишек, — чахлый голос звучит суховато и отстранённо, но даже так Андерсон прекрасно осознаёт, что за те короткие мгновения, проведённые в неловком ожидании ответа, Коннор продумывает его от и до. И Хэнк успокаивается, находя в этом что-то такое, развязывающее руки, что ко всему прочему гонит взашей возникшую было стыдливость и столь острое ощущение собственной необразованности. — Ага. Хорошо. Слушай, я, конечно, верю в силу твоей «индейской медицины», но ты не думал попросить меня поискать, эм... нормальных аптечек? — Сомнительно, — Коннор, весь из себя ворчливый, что, кстати, смотрится забавно на фоне его цветущей юности, хмурит тёмные брови. — Вряд ли ты найдёшь что-нибудь на неё похожее. — Твоя правда. Но всё же я бы рискнул, — отвечает Хэнк твёрдо. С кончика языка готово сорваться и более глубокое, сердечное откровение, от которого сами собой потеют кончики пальцев. Непрошеное слово скребётся в груди, и Хэнк уже открывает рот, чтобы произнести одну простую, но такую искреннюю фразу!.. — А отравиться своими эхинацеями ты всегда успеешь. Но что мы говорим откровениям? Не сегодня. Хэнк отворачивается. Надо бы собрать полезных вещей в дорогу. Или наоборот, выложить из рюкзака барахло всякое – освободить место под нарисовавшиеся нужды. Всё равно ведь возвращаться в эту халупу промокшую, а так хоть удастся налегке пойти и не надорвать и без того болящую спину. Но вот... чёрт возьми, подождите! Перед уходом стоит сварганить Коннору поесть – кто ж в мире ведает, насколько долго продлится этот крестовый поход за медикаментами? А закончится ли вообще успехом? А будет ли недееспособный пацан один здесь безопасности?.. А... От обилия всплывших вопросов у Хэнка натурально взрывается голова. Неконтролируемым потоком беспокойные мысли разбредаются кто куда, а собрать попытаешься – так запутаются несомненно, потом ходи, ищи, где у какой начало. Захочешь покопаться в этом дерьмище – так оно непременно навалится смрадной лавиной, задавит, задушит, накроет с головой мутным куполом. И это страшно, действительно жутко, ведь Хэнк уже давно отвык от переживаний за чье-либо самочувствие: сам-то он, как истинно закалённый, болел в последний раз году этак в тридцать первом, а вся его семья, что ж... Смерть вообще не лечат. Воспоминания сильны и навязчивы, до дрожи в пальцах, до холодного пота где-то на позвоночнике, но нужно собраться, оценить ситуацию трезво, без лишних эмоций, со свойственным Андерсону здравомыслием. Ради себя. Ради Коннора, чёрт возьми. Верно. Коннор. Хэнк делает это всё ради Коннора. Он насилу приводит дыхание в норму, и постепенно шальные мысли начинают обретать знакомые очертания. Надо разбираться с проблемами поступательно, так он себя убеждает. В жопу сумку, в первую очередь будет не лишним подумать о своём компаньоне. Значит, Коннору нужно тепло. В целом нынешнее помещение с этим неплохо справляется. Тут есть одеяло, есть камин, закрыты окна и нетронуты стёкла. Можно завесить их чем-нибудь плотным, чтобы не тревожить чувствительный к свету зрачок, когда на эту сторону улицы упадут первые лучи солнца, или можно завалить их чем-то тяжёлым. По вкусу. А что? И приятная полутьма, и баррикада в одном флаконе. Лишь разжигать огонь кажется предприятием слишком рискованным – вдруг Коннор в одиночку не совладает? Огонь потухнет или вовсе станет неконтролируемым. Достаточно ведь одной маленькой искорки, чтобы спалить эту жалкую хату ко всем собачим херам и щелкунам с топляками в придачу. Нет – тут же одёргивает себя Хэнк, – нет, Коннор всё-таки не беспомощный. Уж он-то точно сделает всё возможное, чтобы дождаться своего друга в целости и сохранности. Ещё и понтанется в довесок своей бойкой самостоятельностью! Это же очевидно: Коннор явно чувствует себя некомфортно за то проявление слабости, которое аки партизан тщетно силится скрыть на протяжении целой недели. То есть как минимум одной целой недели. Коннор не пропадёт, этому парню палец в рот не клади. Сомнений никаких быть не может. Вопрос с едой решить немного сложнее. Остатки дичи доедены буквально вчера, о каких-либо снеках или консервах речи нет ещё со дня рождения... что ж, затруднительное выходит у них положение. Даже запасов на чёрный день не найдётся – любой из дней в нынешних реалиях является чёрным. Придётся сходить на охоту, не то в лес, не то в чужой холодильник – пойди ещё разбери, что окажется продуктивнее. Жаль только, что на это потратится много время. До темноты важно успеть закончить все свои приключения. Коннор скажет ему непременно: «Всё хорошо, Хэнк, ты всегда можешь уйти, а я останусь здесь, стану сидеть, страдать и терпеть, потому что слишком горд, чтобы признать наличие человеческих потребностей в еде, воде и здоровом отдыхе». Ну, то есть конкретно так он явно ему не скажет, но... да, картина будет аналогичная. Безусловно, за время их турне по Америке Коннор привыкает гораздо чаще пропускать обед за обедом, но прямо сейчас это развитие событий ощущается как-то... неправильно? В данный момент его увядающему организму нужны все возможные силы на восстановление, и будь Хэнк проклят, если он не предоставит парню всех рекомендуемых им самим же условий. В конце концов, ему платят за доставку груза в живом состоянии, а не в полуподохшем. ...И тут до Хэнка начинает кое-что доходить. Иисусе, а ведь это даже в мыслях звучит до нелепого иронично! Что там Хэнк лопочет пару месяцев назад? «Не моё это дело, что там с тобой случится?» Ага, как же. Сама собой улыбка поднимает кончики его тонких губ, потому что воспоминания о старом ворчливом себе на фоне новых выглядят неловкими и уморительными. Старый ворчливый он... ещё наивный, не утративший маску напускного безразличия, скрывающий личину истинных эмоций под панцирем грубости и язвительности – о, этот старый ворчливый он ещё не ведает, в какое дерьмо вляпается в дальнейшем, как погрязнет в этом грёбаном болоте и даже не пожелает оттуда выбраться. И пусть его грубость до сих пор гнойными язвами просачивается наружу – всё-таки нелегко изменить отношение к миру в мгновение ока, – Хэнк меняется. Меняется в пугающую его, но определённо хорошую сторону. — Я приготовлю тебе поесть, — констатирует Хэнк свои планы спустя время. — Чего тебе хочется? — Устриц в томатном соусе... Чахлая шутка звучит нелепо, но сам факт того, что её произносит Коннор, заставляет Андерсона прикусить губу, чтобы не выдать своей неуместной в данный момент весёлости. — Придурок! — он придаёт своему тону подчёркнутой нравоучительности: — Вообще-то их употребляют с лимонами. — Тогда, — Коннор прячет улыбку в подушке, — не нужно ничего. Я подожду и заварю себе чай, когда появятся травы. — Я не согласен, — серьёзный, Хэнк скрещивает на груди массивные руки. — Тебе стоит поесть. — Что ж, если это тебя утешит... — Коннор вдруг лезет в карман и достаёт оттуда подтаявший шоколадный батончик, — лёгкий перекус найдётся. Андерсон усмехается. — Вот чертёнок, всё это время в твоих карманах были вкусняшки? — Отнюдь. Но в чём-то ты прав. Они – мои козыри. Хотел приберечь их для особого случая. Живот Хэнка обдаёт внезапным теплом. Клубясь, оно поднимается вверх, к груди, и находит метафорическое средоточение ближе к сердцу. Карманы Коннора набиты конфетами. Господи боже, это и в мыслях звучит чудовищно умилительно, а на практике... Да шокирующе это звучит на практике! И реакция Коннора, эта небольшая стыдливость – а стыдливость ли? – это утыкание носа в подушку и эти скулы, приподнятые в скрываемой, но всё же заметной для Хэнка улыбочке, это так... просто. Что-то от мира сего, приземлённое, словно якорь, что приковывает Хэнка к земле и позволяет увидеть в этом человеке всё новые и по-своему восхитительные грани, столь контрастирующие, но неизменно друг друга дополняющие. Коннор прячет от него конфеты, ебануться можно. Щёки Хэнка сводит внезапная судорога – он и не замечает, как стоит и лыбится тут как последний мальчишка. Приходится даже размять их ладонями, чтобы придать лицу прежнее язвительное выражение. — Намёк понят, сластёна. Но учти, что зубная фея не оценит твой запущенный кариес. Сколько ты там уже их втихомолку хомячишь? — Нисколько, — лицо Коннора вновь принимает серьёзное выражение. Он отлипает от подушки и проникновенно заглядывает Хэнку в глаза: — Собираю их для тебя. Сказать, что Хэнк получает от жизни апперкот – не сказать, нахрен, ничего. Этим лёгким, простодушным откровением Коннор проезжается по нему точно асфальтоукладчик. Дыхание натурально спирает, лицо опаляет адовым жаром, и, секундочку, это что, комната вдруг приходит в движение? Земная гравитация, не иначе, прибивает Хэнка к сидушке кресла, ноги становятся сахарной ватой, да и сам он чувствует себя не лучше расхлябанного маршмеллоу – по крайней мере ванна отрезвляющего кофе ему сейчас точно не помешает. — Хэнк? — Коннор поднимает брови и подаётся другу навстречу. — Всё в порядке? — Эм, да, — Хэнк приходит в себя и разминает лицо ладонью, — просто, э... просто... давление. Да что это, в самом деле? Не иначе слабость напала и на него тоже и превратила из грозного зверя в мармеладного мишку. Чёрт! А в голову теперь только и лезут, что мысли о шоколаде... И как это обычно бывает в жизни, одного апперкота ей оказывается недостаточно. Хуком справа она награждает его, когда Хэнк отнимает ладонь от лица и находит в себе силы вернуть взгляд на собеседника. Горящие янтарным блеском глаза ласково глядят на него почти вплотную и анализируют, заглядывают далеко, в самую душу. Лицо Коннора, такое близкое к его собственному вытянутому в немом шоке лицу, излучает любопытство и явное беспокойство. Нечто громкое внутри Хэнка кричит и бьётся, предупреждая о неправильности происходящего, но голубые глаза как заворожённые остаются прикованы лишь к глубине чужих зрачков, напоминающих хищную Марианскую впадину. Хэнка сковывает, натурально ловит в ловушку это странное гипнотическое что-то, царящее в атмосфере сокрытой полумраком гостиной, и затягивает, всё глубже затягивает на чёрное дно бескрайнего Тихого океана. И лишь холодная рука касается его раскрасневшегося лица, как до него, наконец-то, доходит – пренебрегая собственным самочувствием, ради него Коннор поднимается с дивана. Инстинкт заботы берёт верх над восторжествовавшим было смущением, и Хэнк, быстро проморгавшись, мягко отстраняет приятеля за плечо. — Ты чего встал... — прочистив горло, кое-как Хэнк возвращает взгляд к вещам куда более интересным, — ложись-ка давай обратно. Коннор не отступает. А паркет здесь, оказывается, очень даже красивый! Узор такой... узористый. — Ты упал, я подумал... — Слушай, возвращайся обратно. Тебе нужен покой. Коннор склоняет голову к плечу. Ой, а стена-то какая интересная! Пожелтевшая и... ещё пожелтевшая, и, э... Что это там, серебристая паутина?.. — Короче, идти мне надо. За сорняками твоими и всё в таком духе. Вот. Ощущая себя моложе Коннора лет на десять, Хэнк резко поднимается с кресла и, не обращая внимания ни на что более, семимильными шагами марширует к выходу из гостиной. Хук слева Хэнк получает, когда Коннор окрикивает его по имени: по спине пробегают мурашки, на руках встают дыбом седые волосы. Никогда Хэнку не было так страшно оборачиваться назад, как в эту явственно напряжённую минуту. Увидать за спиной толпу бегунов – перспектива и то куда более предпочтительная! Но вот внезапная паника и беспричинное сердечное волнение отходят на второй план, давая место новому рассудительному чувству. Хэнк берет яйца в кулак и, стиснув зубы, наконец, оборачивается. — Ну, чего ещё? — срывается с побелевших губ с вызовом. О да, Андерсон готов отлупить Коннору щёки, если потребуется! Батя всегда учил его разбираться с проблемами по-мужски – просто набивать рожу. И это даже помогает! Обычно. — Сумку забыл. С мягкой улыбкой Коннор указывает приятелю на рюкзак. И Хэнк плывёт окончательно, потому что уши вдруг краснеют сильнее помидоров, а сердце улетает куда-то в атмосферу Венеры. — Э, ага. Спасибо. Всё теми же шагами он снова минует комнату и забирает многострадальный тюк, оставленный возле Коннора, как что-то колючее и обжигающее. «Тактическое отступление, мать твою, тактическое отступление!» — кричит Хэнку помутившееся сознание, и напряжённое как струна тело не может с этим не согласиться. Пулей Андерсон вылетает из дома и, едва успев закрыть за собой дверь, прижимается к ней спиною – пытается восстановить к херам убитое дыхание и вернуть контроль в свои неловко дрожащие руки. Что это, ебать-копать, было?! Хэнка морит одышка, сила которой способна сравняться лишь с одышкой от резкой пробежки этаж этак на двадцатый. Без, мать её, остановки. Сердце стучит и выпрыгивает, отдаёт то в виски, то в самые пятки... Господи, Андерсону казалось, что все эмоциональные горки останутся позади, стоит им с Коннором вновь воссоединиться! Кажется, словно из человека он превращается в один сплошной котёл для эмоций, и там под воздействием внешнего мира они смешиваются, образуя гремучую смесь, способную вынести мозг уж если не всему человечеству, то Хэнку Андерсону конкретно. Он даже не может разобрать всех намешанных в нём ингредиентов: удивление, задор, страх или рассеянность и хрен пойми что ещё смешиваются в нём в одно сплошное недоразумение. Каким же клоуном, надо полагать, он сейчас выглядит! Наверное неловкостью своей Хэнк способен вылечить сраную инвалидность: любой калека захочет встать с коляски, только чтобы не видеть его жалких попыток обуздать свои грёбаные эмоции. Их переизбыток ведёт к перегреву мыслительного процессора – такой вывод делает Хэнк, с ужасом прокручивая в голове прошедшие мгновения: вначале ему становится просто неловко, потом жутко неловко за свою прошлую неоправданную неловкость... порочный круг набирает обороты, и вот уже он стоит на крыльце как в тумане и едва ли может унять свои трясущиеся поджилки. Мысль о явственно промелькнувшей человечности Коннора смешивается с мыслью о заботливом Конноре, наслаивается на его глаза, на увядающую, но всё ещё тёплую улыбку, такую знакомую, и... чёрт. Хэнка натурально разъебывает. Разрывает на тысячу маленьких Андерсонов-эмоциональных-неудачников. И только сейчас, обретя подобие шаткого душевного равновесия, Хэнк осознаёт всю абсурдность причины своей бурной реакции, осознаёт, быть может, впервые настолько чётко и откровенно. Ещё Джеффри невзначай шутит об этом за стаканчиком виски, а Хэнк, дурак невероятнейший, пропускает фразу мимо ушей, как пропускает любые подколы людей, направленные в его сторону. Сложно сказать, в чём это выражается, но теперь Хэнк признаёт – вероятно, самую малость, Коннор действительно вписывается в его предпочтения. Может, внешними чертами, может, поступками, такими нелепыми, непрошеными, но всё же искренними. Может, своей самодостаточностью и самобытной дерзостью, что добавляет огонька в их взаимоотношения. Или, что вероятнее, Хэнк просто-напросто долбанулся, потому что, чёрт возьми, Коннор не так уж и плох, как то поначалу кажется. Потому что действия Коннора, его слова и решения, навевают Хэнку воспоминания о чём-то прекрасном, о чём-то тёплом и спокойном, таком родном и излучающем безопасность, потому что спонтанные проявления чего-то чистого и невинного возвращают ему веру в не такое уж безнадёжное человечество. Ведь если даже Коннор, этот удивительный человек, до сих пор способен на такие дурачества, значит, возможно, и Хэнк не так уж и безнадёжен. Сами собой губы Хэнка расплываются в лёгкой улыбочке, сами собой приподнимаются заалевшие скулы. И так тепло на душе от этой мысли, простой, ненавязчивой, так свободно становится сердцу, во льдах много лет закованному – от Коннора, шалопая, от всей неловкой, но всё же такой приятной ситуации. Конфеты в карманах, господи боже. Для него. Нет уж, Хэнк не позволит какой-то дурацкой болезни забрать из его жизни такой ослепительный лучик солнца. Он поднимается с порога и отряхивает пыльные джинсы, закидывает за плечи рюкзак и, бросив последний взгляд на закрытую дверь, наконец выдвигается в дорогу. Хэнк успевает пройти целую половину квартала, прежде чем его голову посещает одно маленькое, но очень дельное замечание: где листочек-то, горе ты луковое?.. Гортанный рык рвётся из горла наружу, сжимаются на лямках напряжённые пальцы. Ну как же можно быть таким идиотом! Приходится возвращаться назад... снова. Краснея точно помидор, Хэнк переступает порог халупы – нет, могилы своей униженной гордости, – и, не говоря ни слова, забирает изрисованную фотографию из рук понимающе ухмыляющегося парнишки. Лисья мордочка Коннора отпечатывается на внутренней стороне хэнковых век, и пускай излучает она не издёвку, а искреннее веселье, ему всё равно становится до одури некомфортно – за глупость свою и свою неоправданную неловкость. Но вот со спорными моментами остаётся покончено, и Хэнк перенаправляет энергию в новое русло. Он берёт в руки листок с нарисованными цветочками и задумчиво вертит его в руках. Кажется, со всеми этими переживаниями Хэнк совершенно забывает, что изображено на обратной стороне фотографии: эхинацея, что-то ещё и ещё что-то... слова дофига заумные. Хэнк не ботаник всё же. Хорошо, что Коннор заботливо выводит на бумаге их изображения – он явно знает, с кем дело имеет. В теории найти их будет не сложно – мало ли травы сквозь асфальт пробивается? – вот только травы пробивается действительно много, и глаза у Хэнка натурально разбегаются. Газон, мать его, это просто газон. Для Хэнка что пшеница, что осока – всё едино, а потому желтеющий ковёр под ногами представляет собой сплошную мешанину однотипных растений. Да эти навороченные ромашки разве что по цвету сыщешь! И то не факт, ведь даже сейчас, навскидку, Хэнк может сказать, что наблюдает перед собой как минимум три, а то и четыре сиреневатых растения. С лупой теперь ходить, что ли, и скрупулёзно разглядывать форму каждого листочка? Нет уж, спасибо. Лучшим решением Хэнку видится его первоначальный план – отыскать каких-нибудь медикаментов. Наивная надежда, но другой у него попросту не имеется. Во времена своих нелегальных вылазок в отдалённые районы Детройта Хэнк частенько натыкался на оставленные кем-то аптечки, а иногда, когда рейд завершался успешно, даже прятал в тайниках свои собственные – выражая тем самым своеобразную, но всё же солидарность коллегам по цеху. Да и потом, кто знает, что случится, когда окажешься там в следующий раз? Быть может, эта аптечка потом самому и понадобится. И пускай этот город – далеко не Детройт, Хэнк лелеет мысль о том, что люди во всех уголках Америки мыслят если не одинаково, то хотя бы очень похоже. С мародёрами такая логика, к сожалению, не работает. Эти эгоисты берут всё до последней крошки, а взамен ничегошеньки не оставляют. Хаос разве что да всякие разрушения. И пускай Хэнк прекрасно понимает их, ведь в сложной ситуации сохранить в душе частичку гуманизма бывает проблематично, любви к данному типу людей он не питает и всякий раз надеется, что их загребущие ручки ещё не успевают дотронуться до таких незаменимых и драгоценных сокровищ, как обезбол, бутылочка спирта или банальные ватные диски. Хэнк-то не мародёр. Это совсем другое! На территории карантинных зон ни военные, ни мирные жители никогда не замечали тонкую грань между мародёрами и контрабандистами, что раздражало Андерсона просто невероятнейше. Если мародёры выносили из заброшенных квартир всё без остатка, работая зачастую лишь на себя и свои сытые желудки, контрабандисты работали на заказ и доставали лишь те вещи, что в данную секунду были кому-то необходимы. В допандемийные времена и Хэнк счёл бы это таким же злом, просто меньшим, а сейчас... что ж, сейчас это куда более благородно, чем обнос жилья подчистую. Вот только запустение в маленькие города приходило совсем не так, как в крупные мегаполисы – не было столько паники, столько смертей и ужасов. Массовый отток людей не позволял жителям многомиллионников безопасно покинуть заражённую территорию: напуганные люди бросали на дорогах машины, создавая многокилометровые пробки, а общая атмосфера безумия мешала мыслить здраво. Вкупе с отвратительной скоростью развития всего происходящего она гнала людей в карантинные зоны налегке, почти без вещей и припасов. В Детроте найти что-то в чемодане с заднего сидения легковушки было делом привычным, а доверху забитая продовольствием квартира где-нибудь в центре казалась своего рода обыденностью. Но вот пригороды... В пригородах и удалённых спальных районах царило спокойствие. Дороги ближе к шоссе всё равно оставались перекрытыми, но времени, чтобы собрать свои вещички, у жителей таких мест было больше. Те, кому удавалось вырваться из смертельных объятий полиса, обосновывались потом в глуши, в тех самых неспешно покинутых домах, фермах и других земельных участках. Как раз они привозили туда свои немногочисленные пожитки, и Хэнк не обладал большой уверенностью, что добычи в таких местах будет много. Вариант заглянуть в аптеки или магазины даже не рассматривался. Эти места подверглись мародёрству ещё в первые месяцы новой жизни: в безумном желании выжить или заработать состояние на бесполезной наживе люди громили витрины и занимались настоящим вандализмом. Теперь найти что-то можно только в жилых помещениях. Хэнк решает проверить каждое поочерёдно. Он свято надеется, что рано или поздно в каком-то из них отыщется то, что ему необходимо, капельку хотя бы, совсем чуть-чуть... но, к несчастью, натыкается только на заражённых, запертых в забаррикадированных комнатах и желающих всеми силами вырваться на свободу. Он доходит практически до окраины, но поиски не приносят своих плодов. На горизонте виднеется последний необследованный дом, и Андерсон, скрестив пальцы, стремглав направляется туда. Вероятно, в городе есть и другие дома, не удостоенные его внимания, но время близится к вечеру, а вдалеке сгущается серый туман. Хэнку нужно вернуться к Коннору как можно скорее, потому что столь долгое пребывание в одиночестве в его-то расхлябанном состоянии может привести к не очень хорошим последствиям. Сердце Хэнка изранено едкой тревогой, и это мешает, не даёт нормально сосредоточиться. Он осторожно приоткрывает дверь, вслушивается: в шелест листвы за окном, в скрип половиц у него под ногами. В пустом коридоре царит полутьма. Вздымая клубы пыли, Хэнк проходит в гостиную, аккуратно разгребает развалины второго этажа – пусто. Расстроенный, он хочет сделать шаг назад, но чья-то скрюченная рука грубо хватает его за щиколотку. Душа Хэнка уходит в пятки, по шее пробегается мерзкий холодок. Он пытается отскочить, но заражённый держит крепко и неистово. Используя Хэнка будто трос, он силится выбраться из-под груды гипсокартона и сжимает, царапает плотные джинсы своими обломившимися ногтями. Андерсон дёргает ногой – бесполезно. Тогда, судорожно выхватывая из-за пояса нож, он целится в оплетённую мицелием кисть и разрезает бегуну сухожилие. Рука заражённого обвисает. Тяжело дыша, Хэнк выбегает на задний двор и здраво решает окончательно послать нахуй свою идею с «легкодоступными» медикаментами. Изрисованная фотография вновь оказывается в его руках. Так, розовый цветок, жёлтенький... Сложно, сложно, нихрена не понятно! Коннор вроде говорит, что можно найти даже шишек, но... чёрт, шишки? Это как-то слишком. Для Хэнка это звучит так же бессмысленно, как просьба отыскать камень и сделать из него нового друга. Раз уж пацан весь из себя умный, пусть сам и разбирается с дурацкими травами, которые Хэнк ему принесёт. Ну а Хэнк в свою очередь принесёт вообще всё, что отдалённо похоже на то, что от него требуется. Чтоб уж наверняка. Вначале он срывает немного клевера, что растёт у обочины, а потом смачно впечатывает ладонь в лоб, потому что невовремя вспоминает наказ о том, что эту клятую зелень на самом деле нужно вырывать вместе с корнями. Приходится стащить из чьего-то гаража маленький шпатель, делать «подкоп» острой его стороной и надеяться, что бедный инструмент переживёт это неправильное использование или хотя бы доживёт до конца всех приготовлений. Оказывается, копать корешки – дело достаточно непростое, к тому же до одури непонятное. Как вообще транспортировать это дерьмище? Нужно ли очищать его от излишек грязи? А нормально ли это, что часть корней приходится оставить в земле, или всё, цветок безнадёжно испорчен? Как же много вопросов! Хэнк долгое время ломает над этим голову, но в конце концов устаёт, находит разодранный пакет на какой-то мусорке и обкладывает им дно рюкзака. Затем, взяв выдранные растения в руки, просто кладёт их вниз, одно на другое, надеясь, что потрёпанную подстилку можно будет просто вытрясти и избавить себя от необходимости выбивать комья грязи, забившиеся в самые недоступные участки его дорожной сумки. О, и червей, Хэнк надеется, там тоже не будет. Так, он набивает рюкзак почти под завязку. Внутрь идёт всё: и треклятые шишки, и непонятные цветочки, жёлтые, сиреневые, розовые и даже пурпурные. Найти их по осени – задача проблематичная. В общей сложности Хэнк тратит на неё лишние полчаса, а то и больше. В итоге, конечно, цели своей он достигает, и уже спешит вернуться назад, как вдруг вспоминает, что для того, чтобы отмыть всё это безобразие, а потом заварить из него чай, воды понадобится невероятное количество. Приходится сделать очередной крюк: найти десятилитровую бутылку и доверху наполнить её речной водой. Речку, к слову, найти приходится тоже. Сумерки уже вступают в свои права, когда Хэнк, усталый и измождённый тяжёлым путешествием, возвращается в их с Коннором пристанище и наконец, впервые с самого утра, смачно приземляется на кресло. Коннор по-прежнему лежит на своём месте и почти не подаёт признаков жизни. Когда Хэнк проходит к дивану, пацан даже не поворачивает в его сторону головы. Впрочем, Андерсон замечает, что в ладонях Коннора зажат острый нож, и он явно будет готов им воспользоваться, если посчитает что что-то опасное угрожает его жизни. Наученный горьким опытом, Хэнк не спешит разбудить приятеля робкими прикосновениями: вначале окрикивает его, а потом долго ждёт ответной реакции, прежде чем предпринять что-либо более действенное. И только когда Коннор сонно разлепляет слипшиеся глаза, Хэнк с тёплой улыбкой присаживается перед ним на колени. — Привет, — говорит он, поправляя выбившуюся каштановую прядку. Коннор вновь прикрывает глаза, но ладони, сжимающие рукоять ножа, всё-таки расслабляет. Хэнк нервно облизывает пересохшие губы: — Я принёс всё, что нужно. Хреноцею твою и шишек, и... Эй, — он тормошит Коннора за плечо, — слышишь? Клевер. Я вырывал клевер ебучим шпателем, представляешь? Коннор?.. Коннора мучает лихорадка. Он дышит тяжело и прерывисто, и мокрый лоб ощущается горячее грёбаного вулкана. Опасаясь сделать только хуже, Хэнк аккуратно хлопает приятеля по щеке. — Оставайся со мной, слышишь? Оставайся со мной. Пожалуйста. Коннор вновь открывает глаза. Кажется даже, словно он пытается что-то сказать, но губы лишь похлопывают беззвучно. Тогда Хэнк наклоняется ещё ближе и весь обращается в слух. — Воды... Хэнк энергично кивает и подрывается с места. На кухне он находит ещё не разбитую чашку, а в коридоре – наполненную им бутылку воды. Всё это он приносит к дивану и ставит на пол возле двух пустых скомканных фантиков, наполняет чашку до половины и аккуратно подносит к чужому лицу. Коннор силится привстать, протянуть к чашке руки, но Хэнк мягко его останавливает, сам помогает придержать голову и поит Коннора, пока тот не закашливается – новый приступ пугает Хэнка, и он отстраняется. Вытерев рот тыльной стороной ладони, Коннор наконец-то находит силы для осмысленного предложения: — Я не могу даже встать. Придётся всё сделать тебе. Хэнка едва не хватает удар. Как он может помочь Коннору, когда не разбирается даже в самых базовых штуках? Но Коннор, видно замечая его растерянность, спешит добавить: — Я расскажу всё, что потребуется. Хэнк берёт яйца в кулак и кивает. Он сам виноват во всём этом. Коннор предупреждал его, что поиск аптечки – дело гиблое, но Хэнк слишком поверил в себя и потратил драгоценную половину дня на самое бесполезное в мире дело. Страшно подумать о том, что творилось здесь с Коннором, какие муки пришлось пережить ему, больному парнишке, лишь потому, что Хэнк верил, что совершает благой поступок! Но, как известно, величайшее зло происходит только из лучших побуждений. Теперь Коннор слаб, недееспособен и едва ли может шевелить побледневшими губами. И если лекарства не сделает Хэнк, то его не сделает никто более. Он не может допустить, чтобы у Коннора ухудшилось его состояние, только не сейчас. Андерсон никогда не простит себе этого. Он делает всё в точности, как велит ему Коннор: промывает, разрезает и распределяет нарванную траву, часть отправляет сушиться, а часть – в камин, в кастрюлю. Коннор глядит за его действиями с худосочной улыбкой и одобрительно кивает во время каждого шага. — Всё же ты не такой бесполезный кусок говна, каким кажешься, а? — говорит он, находя в себе последние силы для шутки. И Хэнк улыбается, впервые с тех пор, как подходит к дивану, потому что Коннор, злопамятный чертёнок, возвращает ему его же собственную фразу. — Получается, не такой, — Андерсон треплет Коннора по макушке. — Отдыхай давай и не заражай меня лучше. К полуночи чай заваривается, и Хэнк разливает его по стаканам. Получившееся варево Коннор выпивает кое-как, а после, выжатый как лимон, ничком падает на диван и практически сразу же вырубается. Хэнк следует его примеру и расстилает себе плед у камина. Как же он устаёт, хренов боже.