Полгода полярной ночи

Уже сама по себе волшебная ночь напоминает Коннору внеземную грёзу. Богатство жизни, в момент представшее перед ним, будоражит воображение и гонит сон – взамен ему перед глазами расцветает чудесатый пейзаж, где все проблемы и страхи расступаются перед неоспоримым величием небесного горизонта. На место им является бестревожная пустота, и в этой чистой, удивительной безмятежности зарождается надежда на глубокое внутреннее преображение. Не столько северное сияние, сколько Хэнк сеет семена этих крохотных изменений, и, Коннор уверен, в благодарность он хотя бы попытается их прорастить. Не мистер Андерсон, именно Хэнк, – мужчина, переживший множество страшных бед, успевший испытать на себе как леденящий ужас, так и горечь тягостного лишения – кому, как не ему, служить Коннору вдохновителем? Чьим ещё словам внимать настолько же доверительно?.. Он один способен разглядеть Коннора за всем его многообразием плюсов и минусов и остаться на его стороне даже в час тяжёлого откровения. Грубость и язвительность – его защитные механизмы, но и с ними, сквозь толщину наросшего за много лет отчуждения, буквально с первых минут делится он с Коннором своим искренним добродушием: когда пытается оградить от впервые убитого заражённого или когда старается перевести его, еле знакомого для сопереживания человека, между двумя связанными чередой стальных профилей небоскрёбами. Хэнк всегда готов его поддержать: и когда угроза нависает над их головами, и даже когда хочется показать что-нибудь восхитительное. Всякий раз Андерсон переступает через себя для него, переступает, не требуя ничего взамен, ворчит, раздражается, но не остаётся в стороне, чтобы в назначенный час подставить другу своё плечо. И если Хэнк так упрямо продолжает верить в него, если в этом не имеющем победного расклада состязании со страхом продолжает делать ставки на заведомо проигравшего игрока, разве Коннор имеет право не оправдать оказанного ему доверия?.. Прошлая ночь доказывает – Коннор способен противостоять своим демонам. Отвлекаясь на прекрасное северное сияние, он не замечает пропасти под ногами, а отвлекаясь на не менее прекрасного Хэнка – не видит по бокам от себя удушающей пустоты. Работая сообща, эти двое наверняка вольны сотворить с Коннором невероятные вещи. Осознанно или нет, Андерсон уже влияет на него. За это и за многое другое молодой человек безмерно благодарен ему – за то, что умеет слушать, за то, что в противовес тому иногда может поделиться и чем-то своим, – Коннор, что называется, готов натурально его целовать. Ведь именно так рассуждают люди, от ушей до пят кому-то признательные? Правда, настолько близкое взаимодействие наверняка будет воспринято Хэнком как что-то из ряда вон выходящее... Не в первый раз юноша замечает, как его прозванный лейтенант даёт заднюю всякий раз, когда граница близости приближается к незримой черте, которую Коннор про себя называет «комфортная». Обнимать Хэнка первым, например – превышение полномочий, а вот оказаться обнятым им спонтанно – да пожалуйста, распишитесь. И пускай невидимая черта со временем раздвигается, это всё равно происходит с престарелой черепашьей медлительностью – Хэнка мало, и к его касаниям вообще-то очень легко пристраститься. Чего только стоят участившиеся поглаживания по голове, что сперва вызывают в Конноре исключительно неприкрытое раздражение – ныне Коннор душу готов продать за то, чтобы ладонь Хэнка чаще путалась в этих с горем пополам уложенных волосах! Есть в этом жесте что-то на постыдном уровне согревающее, и Коннор, обычно честный с самим собой, впервые начинает юлить, опасаясь признаться, как же чертовски сильно и незаметно для себя самого на самом деле он к этим действиям притирается. Внимание Хэнка действует, как игла, но отчего-то Коннор никогда не обнажает того открыто. Обычно он просто отмахивается от его тёплых рук, дабы через секунду сразу же пожалеть об этом. А ведь мозолистой ладони самое место на его каштановой голове! Коннора натурально ведёт, да так, что всякий раз он готов растечься у ног Хэнка счастливой лужицей. Однако это всё внутри, а снаружи, на лице – разве что скромная улыбка. И вроде бы хочется крикнуть: «Не останавливайся!» – но вдруг это только спугнёт Хэнка? Ведь Коннор и сам напуган возможностью развеять то немногое, что уже имеет... Хотя и в голову не возьмёт, почему до сих пор боится, что однажды их дружба затеряется в потоке времени, словно в пустоте, и с выполнением своего обязующего контракта Хэнк уйдёт и растворится, как растворяется прекрасное северное сияние, и... ...И это забавно, на самом деле, как мысли Коннора всякий раз возвращаются к его лучшему другу. Рано или поздно каждая тема приводит к нему, человеку-магниту, и Коннор улыбается, изредка замечая за собой подобные рассуждения. Наверное, невозможно не думать о Хэнке, когда все последние несколько месяцев проводишь исключительно рядом с ним, когда засыпаешь и просыпаешься с его образом перед глазами. И кажется временами, что в мире, кроме них двоих, никто и не живёт больше, и чувствуешь благодарность за то, что последним человеком во вселенной оказывается именно Хэнк – такой интересный в своей противоречивости и такой очаровательный в своей заботе проводник. Коннор безумно рад, что не ошибается в нём ещё тогда, в баре, когда все известные данные и свеженаведенные справки кричат и предостерегают его об обратном. С Хэнком определённо не заскучать, и спектр эмоций от него всегда испытываешь самый разнообразный – такой, что пробуждается неведомая доселе эмоциональность, – и Коннор лежит, не смыкая глаз, потому что теперь, похоже, в его голове за первенство мысли сражаются уже два будоражащих воображение персонажа. Под утро, правда, сон всё равно настигает его. Два часа Коннор предаётся самозабвенной дрёме, прежде чем Хэнк уходит на свой заслуженный перерыв. Одно только остаётся неясным: бодрит его эта короткая передышка или только ввергает в сонливость большую? Коннор просыпается с полным баком энергии, однако с головой ужасно тяжёлой. Тысячи внеземных атмосфер пытаются расколоть её точно грецкий орех! И ведь не понежишься на бархатных шторах больше, не проведёшь короткий эксперимент, выясняя, поможет сон исправить ситуацию или всё же не очень. Неровен час, к обеду Коннора снова заморит слабость, и он захочет уснуть на две с половиной вечности! Ведь так коварен этот мнимый припадок сил, которым просто неоткуда восстановиться... До кучи и боль в коленях нисколечко не стихает. Посидеть бы по-хорошему на одном месте ещё немного, дать ногам отдохнуть, а опухоли сгинуть, да где-то там, за чертой безопасной комнаты, до сих пор разгуливают бандиты. Ради сохранности своего же здоровья стоит убраться от них как можно скорее, и в вопросе этом даже Хэнк, когда проснётся, будет с другом полностью солидарен. В обычное время он, безусловно бы, настоял – передышка для восстановления нужна, и даже Коннор достаточно претерпел, чтобы понимать это, – однако нынешняя ситуация немного выбивается из колеи. Пусть прекрасная ночь и преподносит друзьям покой вместе с иллюзорной безмятежностью, угроза, поджидающая их снаружи, по-прежнему существует. Каждая секунда, проведённая в стенах шаткого небоскрёба, только увеличивает шансы нарваться на неприятности, но и Хэнк, и Коннор не горят желанием с ними встречаться. Может, потом, когда опасность минует, они действительно по-нормальному отсидятся, восполнят силы и только тогда отправятся в дальнейший путь. А пока, в обстоятельствах, требующих от них максимальной собранности, сквозь недомогание и дискомфорт они будут пробивать себе путь к их персональному островку безопасности и спокойствия. Но прежде Хэнк воскресит в голове пейзаж, увиденный им на крыше. В отличие от Коннора, он не пытается вспомнить его красоту или познать персональный смысл, напротив – северное сияние над утопающим городом в меньшей степени интересует его. Куда больше его занимает сам Миннеаполис, погрязший в быстротечных глубоких водах. Всё же ему, как проводнику, престало заботиться о прокладывании маршрута. Но запоминать детали Андерсон не мастак – тяжело и туго идёт незримая реконструкция каждого следующего скайвэя. Пока анализ воспоминаний проясняет только одно: за пределами центра города обрисовывается долгожданный берег реки. Это радует – после межнебоскребных мостов идти станет гораздо легче. Обратная дорога всё равно теперь отрезана жуткой пропастью, а орда скучковавшихся обращённых караулит где-то на выходе. Остаётся надеяться, что следующий небесный переход приведёт туда, где ничего из вышеперечисленного не будет. Когда Хэнк сообщает, что уже ближе к вечеру они по-любому окажутся на привычном сухом асфальте, у Коннора натурально вспыхивают глаза. Скорый спуск так сильно воодушевляет его, что и вещи парень собирает с особенной расторопностью, и даже жесты, размашистые и отрывистые, выдают в нём его улучшившееся настроение. Да столь вдохновенно он даже из Детройта не улепётывал! Глупость, конечно, думает Хэнк, но глупость совершенно милейшая, и сам расплывается в довольной улыбке, потому что один взгляд на такого радостного обалдуя вызывает внутри счастье не меньшее. Резвой походкой направляется Коннор к лестничной клетке, и кажется даже, что дискомфорт в коленях не может в этом ему помешать. Сегодня он вообще держится как-то иначе – и под ноги меньше смотрит, и не показывает своей подавленности, – словом, годен сойти за обычного, не стремающегося высоты человека. Коннор целенаправленно не замечает развернувшейся за перилами пустоты – что даётся теперь трудней, когда они спускаются вниз сквозь множество длинных коварных лестниц, – и, видно, чтобы как-то занять себя, рассуждает и прокручивает в голове свои самые идиотские размышления. — Хэнк, — спрашивает он этаже на двенадцатом, — ты ведь достаточно стар? — Не понял вопроса, — Андерсон, конечно, хмыкает, но озадаченно хмурится. А не офигел ли ты, Коннор, часом? — Скажи, — продолжает молодой человек, по уже устоявшемуся обыкновению игнорируя замешательство Хэнка, будто его и нет, — в штате Индиана есть Индианаполис. — Ну. — В Миннесоте есть Миннеаполис. — Так... — Тогда почему в Мичигане нет Мичиганаполиса? Андерсона пробивает на громкий смешок. Искать логику везде, где только можно – так похоже на Коннора, если честно. Даже если это самый тупой и наивный вопрос на свете. И Хэнк посмеивается, едва ли способный удержать внутри свою заразительную весёлость. Впрочем, ответ на вопрос он не знает, и стратегически переводит тему: — А при чём тут мой возраст? — Мне показалось, как человек, живший в Мичигане до пандемии, ты должен знать. Хэнк вновь смеётся. — Может, скажешь ещё, что в моём детстве по Америке динозавры ходили? — Не знаю ни о каких динозаврах в Америке. — Ну да, ты-то тогда ещё не родился. Приятно видеть, как их ироничная игра, утрачивая язвительность, постепенно превращается в своего рода норму. Даже вчерашнее откровение кардинально не влияет на их привычное времяпрепровождение. Хэнк весьма доволен таким устаканившимся положением дел. Ведь любые резкие изменения способны оставить след на его хрупкой, хоть и мужской чувствительности. Закованная в панцирь из мнимой чёрствости, она трепещет и бьётся, и остро воспринимает любые события, происходящие за её тонкой, ветхой скорлупой. Да, панцирь крепнет, но где-то там, внутри, по-прежнему сидит она, слабая и уязвимая. И так радостно, что Коннор, не страшащийся перемен, бережно обращается с ней и – ну, по большей части... – не устраивает ему крутых эмоциональных качелей!.. Ведь когда Коннор, представлявший из себя ста восьмидесяти сантиметровое бревно в понимании Андерсона, глядит на Хэнка выразительной мордашкой, как остаться к такому зрелищу равнодушным? Хэнк улыбается, и улыбка эта почти сводит его заалевшие скулы. В коридорах второго этажа идиллию безмятежного спуска нарушает эхо отдалённых шагов. Похоже, за ночь бандиты таки успевают обойти небоскрёб с другой стороны и теперь готовятся устроить беглецам западню. И отчего только эти крысы столь злопамятны?.. Сами собой руки Коннора тянутся к кобуре. Напряжённый, Андерсон прижимается к ближайшей стене. Осторожной поступью добирается он до поворота к небесному переходу и бесстрашно высовывает голову из-за угла. Всё чисто. Жестами обрисовывает Хэнк дальнейший план: сейчас быстренько пробежим открытый участок моста, а там уж незаметно постараемся миновать неприятности. Вот только сами неприятности решают иначе – едва нога Коннора ступает на скайвэй, из противоположного коридора выворачивают преследователи и встречают гостей огнём. Шальные пули прошибают позади путников бетон. Трещит и падает со стен отделочное стекло. Хэнк инстинктивно закрывает голову руками и кричит Коннору уносить ноги, пока у них ещё есть такая возможность. Им бы только перебежать этот чёртов скайвэй! Дальше они окажутся в безопасности от обстрела и смогут что-нибудь сообразить. Бандиты неотступно идут за своей добычей. Коннор пытается отстреляться от них на ходу, но в какой-то момент вместо выстрела слышит глухой щелчок. Чёрт, патроны! Цокнув с досады, он убирает пистолет. Видно, магазин Хэнка тоже не полон – Андерсон не спешит доставать револьвер. Пробежав злосчастный скайвэй, Хэнк сворачивает на лестничную площадку, дабы увести преследователей в узкие коридоры верхних этажей. Там, воспользовавшись преимуществом, он и сам сможет устроить на них засаду – по крайней мере, так подсказывает паникующее сознание. Правда, враги и сами не лыком шиты и всякий раз, как их добыча пробует ускользнуть на какой-нибудь этаж, обстреливают двери. Загнанным беглецам не остаётся ничего, кроме беспрестанного подъёма наверх, пока в какой-то момент здание просто не обрывается на половине. Этого незаметно с лестницы, но едва мужчины перескакивают единственно пропустивший их дверной порог, вместо привычной череды стен и потолка они видят площадку, напоминающую недостройку. Обнажённый металлический каркас здания, арматуры, торчащие из повреждённых бетонных плит – небоскрёб разломан пополам, а его верхняя часть покоится в Миссисипи. — Хэнк, укройся возле двери, пока я отвлеку их! — разгоняя общую оторопь, кричит Коннор. — Рехнулся?! — Хэнк, ты сильнее меня. У нас будет больше шансов если мы разделим противников! У Хэнка отсутствует время для возражений – преследователи совсем близко. Приходится согласиться – явно на свою голову... – и занять позицию возле лестничной клетки. Как лёгкая и заметная мишень, Коннор напряжённо ожидает своих преследователей. Едва чья-то макушка показывается на этаже, он ловко ныряет в лабиринты подножий стен, прежде чем пули отбивают камень на его прежней позиции. «Ну же, неосторожный дурак, — думает он, — сунься ближе! В ту же секунду твоя пушка станет моей». И, осознавая своё очевидное преимущество, враги действительно действуют уверенно и беспечно. Один выходит на площадку и занимает позицию в ближайшем укрытии. За ним, не догадываясь о ловушке, выскакивают ещё трое. Совсем скоро они поймут, у беглецов нет патронов, осмелеют, а значит, начнут совершать ошибки. Тогда-то Коннор и обезоружит кого-нибудь, немного уравновесив шансы. План таков, по крайней мере. Лишь Хэнк остаётся неизведанной переменной. В момент сильного беспокойства за жизнь и благополучие их обоих он может выкинуть что-нибудь необдуманное и уничтожить всю стратегию на корню. И хотя Коннор знает, что Хэнк вряд ли подведёт его, он до ужаса боится стать тем, кто сам нечаянно подведёт их. Бандит заходит за обломок стены, достаточно высокий, чтобы полностью скрыть его. Это отличный шанс!.. Коннор набрасывается на преследователя сбоку и предпринимает попытку оглушить того резким прицельным ударом в лицо. Мужчина валится на пол и хватается за нос, прежде чем получает добивающий пинок коленом. Адреналин закипает в крови, и Коннор, перехватив выпавший из рук неприятеля пистолет, напряжённо прижимается к стенке. От звуков борьбы дружки оглушённого активизируются и начинают палить туда, откуда доносится странный шум. Обеспокоенный за жизнь Коннора, Хэнк выпрыгивает из укрытия и захватывает ближайшего из стреляющих со спины. Один из бандитов замечает это. Он целится прямо в Хэнка, но сильный и хитрый Андерсон использует захваченного противника в качестве живого щита. Пули застревают в чужой груди, защищая Хэнка от выстрелов, и труп бездыханного подлеца ничком падает на пол. Коннор прикрывает Хэнка огнём и поражает затылок стрелявшего. В ответ и Хэнк прикрывает Коннора, подбегая к оставшемуся врагу со спины. Они сцепляются в нешуточном поединке, попеременно хватая первенство, пока крупный бугай не скидывает Хэнка с обрыва. У Коннора замирает сердце. С ужасом он глядит, как мистер Андерсон чудом хватается за выступающий край платформы и своей подстреленной накануне рукой с трудом удерживается на месте. Нет, не может быть!... Позабыв обо всём на свете, юноша выскакивает из укрытия. Он почти прибегает Хэнку на помощь, но пришедший в себя бандит наступает висящему на пальцы. С криком боли Андерсон разжимает ладонь. Коннор опускается на живот, старается протянуть руку другу, но опаздывает – сорвавшись, Хэнк начинает падать вниз. У Коннора перехватывает дыхание. — Хэнк! Мир сужается в крохотную точку, а секунда кошмарного момента растягивается до бесконечной. Тысяча безнадёжных мыслей проносится в каштановой голове, прежде чем затуманенный паникой взгляд успевает заметить, как Хэнк цепляется за выступающую арматуру этажом ниже. Коннор не верит. Не верит, но понимает, что срочно должен что-то предпринять. Ведь если сейчас Хэнк сорвётся окончательно, Коннор никогда себе этого не простит!.. Как проживёт он без Хэнка? Как сможет вглядываться в своё отражение и не испытывать ненависти за то, что когда-то не смог предотвратить? Ведь человек, сейчас свисающий там, внизу, пускает корни в его пробудившееся ото сна сердце, облюбовывает по-хозяйски, чтобы вдохнуть в мёртвую почву жизнь. Не способный более быть холодным по отношению к Хэнку, оказавшийся в зависимости от общения с ним – от его басистого голоса, насмешливых взглядов и даже тупых язвительных комментариев, – как может Коннор допустить его падение с высоты?.. Да лучше свалиться самому, чем позволит Хэнку разбиться о воду и утонуть в её бурлящей пучине! Но прежде чем Коннор успевает подняться, его и самого едва не отправляют в полёт. Он чувствует, как на спину наступает чужая нога, и эта боль, наконец, приводит его в чувство. Коннор хватает противника за другую ногу и опрокидывает того навзничь. Мужчины сцепляются на краю пропасти. Ярость, пробудившаяся внутри молодого человека, позволяет ему сбросить бандита с себя и ударить того в висок рукояткой украденного пистолета. Бугай лежит на полу без чувств. Разозлённый Коннор стреляет в него, не то чтобы выпустить пар, не то чтобы удостовериться, что он точно больше не поднимется. Покончив с одной проблемой, молодой человек переводит взгляд к другой: на нижнем этаже в напряжённой борьбе за жизнь Хэнк цепляется за короткую арматуру и, ослабший, мучимый острой болью по всей руке, постепенно утрачивает способность к сопротивлению. Да чёрт возьми! Пока Коннор спустится по лестнице, пока доберётся до нужной точки, силы Хэнка иссякнут совсем... Он отпустит своё спасение и спикирует камнем вниз. Должен же быть способ спуститься к нему быстрее! Иначе... Что Коннор будет делать без Хэнка? Что?.. Кровь ударяет в виски, укоризненно отсчитывая секунды до неизбежного. Коннор не собирается проверять это. Страх за сохранность Хэнка пересиливает любой другой страх, когда-либо испытанный им до этого. Отчётливее всего в голове стучит лишь одно: ради него Коннор готов поставить на кон даже сверх того, что имеет. Ради него Коннор отважится на безумный шаг, на который при иных обстоятельствах никогда не решился бы. Ибо самый быстрый путь вниз – это падение. И Коннор, не иначе как продав душу дьяволу, совершает свой отчаянный геройский прыжок. Вспотевшими пальцами Коннор цепляется за уступ, раскачивается в сторону безопасного места и тяжело шлёпается на бетон. Отбитые бёдра тут же дают о себе знать, колет где-то в коленях, но Коннор не обращает на боль внимания – прежде всего он должен затянуть Хэнка в небоскрёб. Молниеносно оклемавшись, юноша подползает к краю и протягивает вперёд руку. — Хэнк! — надрывно кричит он. — Хватайся за меня, Хэнк! — Нх, чёрт!.. Мышцы Андерсона болят от напряжения. Ещё и пальцы эти... У него у самого сердце стучит в ушах, а ступор и болевой шок не дают трезво мыслить. Но взгляд Коннора, молящий и бешеный, отрезвляет Хэнка и доносит суть происходящего пиздеца красноречивее лаконичных слов. В страхе Коннора он видит свой же страх, в его решимости находит собственную решимость. Приложив оставшиеся силы, Андерсон отцепляется от арматуры и протягивает руки другу навстречу. Коннор хватает его за израненную ладонь, но их общий вес утягивает парня вниз. Чтобы не нырнуть в Миссисипи навечно, тот зацепляется ступнями за обломок стены. Пробуждая в себе все возможные и невозможные ресурсы, с рыком вытягивает он Хэнка на устойчивую поверхность. Вместе они перекатываются на спины, обмякшие и измотанные, как никогда прежде. Живот скручивает от слабости, и Коннор готов поклясться, что его вот-вот вывернет наизнанку – как от прыжка на высоте больше десятка метров, так и от возможной потери Хэнка. Впрочем, Андерсон пребывает в шоке не меньшем. Во-первых, висеть на волоске от смерти – опыт не из приятных. Во-вторых, Коннор делает что, простите?.. Преодолевает страх, заглядывает в глаза бездне, срывается вниз, чтобы туда не сорвался Хэнк, и всё это ради него?.. — Коннор, ты... — поражённый и тронутый до глубины души, он совсем не находит слов. Невыразимо то, что лежит на сердце, и, растерявшись, мужчина скупо, скомкано интересуется, всё ли у пацана в порядке. — Да, надо... надо подняться. У Коннора кружится голова, и сердце стучит быстро-быстро. Спохватившись, Хэнк подскакивает на ноги и подаёт приятелю руку. Мягкая, дрожащая ладонь касается его собственной, и Хэнк с лёгкостью поднимает податливое тельце с пола. Ватные ноги не способны долго удерживать Коннора в прямом положении: он сгибается, и противное тошнотворное ощущение подступает ему прямо к горлу. — С-спа... — после резкого изменения положения во рту Коннора собираются слюни; корень языка неприятно тянет, и весь утренний перекус в конечном итоге выходит из пацана наружу. Как всегда понимающий, Хэнк только гладит его по спине, ожидая, когда малой успокоится и основательно проблюется.