Полгода полярной ночи

Насколько возвышенным – во всех обозримых смыслах – оказался захватывающий конец сентября, настолько же низменным стало начало второго осеннего месяца. Что-что, а уж провести его, уподобясь помойным крысам, определённо не входило в планы Андерсона на ближайшую вереницу дней. Однако дурацкое стечение обстоятельств, как обычно уже решило всё за него: не только на небесах, но и на земле пришлось скрываться от назойливого преследования, скитаться среди паутины и пыли и отсиживаться там, куда ни один нормальный человек не догадался бы сунуть нос. И да, проводника Коннора сложно назвать брезгливым: биография его насчитывает множество самых разных мерзких вещей, но даже для него беспокойные ночи в вонючих подвалах, что, словно канализации, до краёв пропитаны водой неизвестного происхождения – это слишком. Точно осторожные, пугливые тараканы, украдкой перемещались Коннор и Хэнк от одного срамного угла к другому, пережидали патрулирующие волны противника и восстанавливали здоровье, доедая остатки так удачно заготовленного оленя. И, слава богу, к исходу тех ужасных, крайне напряжённых дней ситуация всё же нормализуется: к десятому числу они покидают пределы подтопленного Миннеаполиса и вот уже несколько дней во всю движутся – если верить огрызку карты – в сторону так необходимого Коннору Орегона. По бокам от них минуют поля и леса, и маленькие частные территории, на которых незваные гости устраивают свои ночлеги. Дорога выдаётся спокойная; лишь орда мигрирующих заражённых, большая, намного больше той летней горстки заплутавших бродяжек, напрягающе мелькает где-то на фоне. Благо всё, что она делает, это только мелькает, потому что нового смертельно опасного столкновения потрёпанные друзья банально могут не пережить! Самый старший из них оказывается вне игры, ещё какое-то время не способный в достаточной мере орудовать ни топором, ни револьвером, ну а младший, насколько бы хорошим он сам ни считал себя, не справится с несколькими десятками свирепых больных в одиночку. К слову о способности в достаточной мере орудовать топором или револьвером – как и следовало ожидать, после стычки с бандитами у Хэнка опухают ладони. Пальцы на обеих руках покрываются гематомами и на время восстановления натурально деревенеют. Волей-неволей приходится Коннору переложить на свои плечи большую часть чужой повседневной ответственности. Недавние уроки стрельбы из лука не проходят напрасно – более бесполезный, Хэнк не имеет возможности охотиться на дичь или как-то её готовить, а потому Коннор, уже награждённый минимальным полевым опытом, вынужденно справляется с этим сам, в одиночку. За одну только ту неделю он выстругает новых стрел около сотни и примерно столько же тратит на попеременно удачные попытки подстрелить особо шустрых кроликов. Иногда куниц и фазанов даже! Его меткость значительно улучшается, да и мышцы больше не ноют от слишком сильного тетивы натяжения... Это несомненный повод гордиться собой – и старый Коннор определённо бы этим гордился, – но у Коннора новой версии нет ни сил, ни времени на такую в сущности бесполезную вещь, как гордость. Его будни наполнены исключительно заботой о Хэнке, о его руках, постепенно возвращающих себе былую подвижность. Левую уже отпускает отёк, а вот правая до сих пор хранит следы зеленовато-желтого цвета – так заживает большой синяк, от которого ещё недавно бросает в дрожь при одном только кратком виде. И все те дни Коннор варит другу обезболивающие отвары, накладывает мокрое тряпьё, ощущающееся ледяным в прохладном осеннем воздухе, и заставляет заниматься ненапряжными двигательными упражнениями – сгибать и разгибать пальцы для начала, а затем, когда капля ловкости к Андерсону возвращается понемногу, плести узлы и верёвки. Это, вроде бы, помогает, и к сегодняшнему утру Хэнк уже чувствует себя как огурчик. — Как твоя рука? — интересуется Коннор учтиво. Они идут вдоль лесополосы. Холодный ветер робко путается в их отросших волосах. Хэнк секунду хмуро молчит. Ощущать беспокойство младшего приятеля, конечно, здорово, но, с другой стороны, совершенно не хочется быть заклеймённым его причиной. — Бывало и лучше, конечно, но... жить буду. О произошедшем ранее думать не хочется никому. Хаотичные мысли Коннора, раздробленные и запутанные, до сих пор не горят желанием структурироваться в привычный единый ряд. Как уж тут структурируешься? Когда в самый кошмарный час в глаза бросается давно напрашивающееся откровение – простая истина, гласящая, что Хэнк ему чертовски не безразличен. Ведь только наглядное сравнение может дать слепому глупцу познать, что ни одна иная возможная или уже случившаяся смерть не способна тронуть Коннора с той же силой, как предполагаемая эта. Кончина матери, например, уже давно принята как данность; без конца поступающие известия о гибели бывших выпускников академии и одногруппников воспринимаются очевидным итогом выбранного ими пути; и даже смерть Карла Манфреда, некогда подцепившего КЦИ художника, его знакомого родом из детства, вызывает лишь разочарование от провалившегося отцовского эксперимента, нежели чем от его смерти как таковой. Но только беглая мысль о том, что Коннор никогда больше не увидит Хэнка, только худая мысль, что расставание с ним может стать окончательным и неотвратимым, едва не разбивает юношу изнутри. Это чувство не напоминает ни одно испытанное доселе, и Коннор пугается, потому что не имеет ни малейшего представления, чего ещё ожидать от его неожиданного проявления. Он закрывает этот страх глубоко внутри, откладывает в дальний ящик, ибо впереди внимания требует одна из самых напряжённых его недель. А потом переживания как будто теряют изначальный смысл, так как, едва он окружает Хэнка покоем, тревога утихает и под тяжестью навалившейся на него ответственности скрывается, как вода в земле. Только потом, в одну из череды бессонных ночей, Коннор отправляется в глубины своего подсознания, чтобы сопоставить воедино известные ему факты и обнаружить, что последний страх как минимум на восемьдесят пять процентов превышает аналогичный ему предыдущий – тот, который Коннор испытывает, когда остаётся в торговом центре в Чикаго брошенным, в одиночестве. Но что кардинально меняется с тех пор? Какая новая переменная вклинивается в это, как кажется на первый взгляд, прозрачное уравнение? В голову не приходит ничего, кроме времени – возможно, одна из частей задачи напрямую от него зависит... Рассуждения об этом до сих пор нагоняют на Коннора только умственную тоску. Не находя решения, он откладывает его, как и страх, откладывает, и, видно, будет откладывать ещё много дней, пока в дороге не подвернётся более благосклонное к ответу время. Причина раздрая мыслей у Хэнка в каком-то смысле аналогичная – как-никак здесь именно он едва не превращается в мясной несъедобный блинчик. Пережитые события у любого оставят след на неготовой к такому психике – Коннор, вон, ходячее тому подтверждение, – однако счастливое стечение обстоятельств в лице всё того же Коннора уберегает Хэнка от столь незавидной судьбы. Забавно, но, вспоминая об этом сейчас, висящий на краю Андерсон не испытывал никакого страха перед падением: одна его во многом депрессивная часть уже давно смирилась с неизбежным. Что тут говорить, если последние года три тот Андерсон буквально жил ради одного такого момента? Тот Андерсон отдался на волю случая, ибо не питал фантастических заблуждений, будто его удача продолжит преследовать его бесконечно – рано или поздно она отвернулась бы от него точно так же, как отвернулась от его знакомых, друзей и семьи. Ведь даже те, кого миновала смерть, не справлялись с его непомерным горем и в конечном счёте просто-напросто уходили. Все постепенно оставляли его. Абсолютно все. И когда тот Андерсон утонул в бездне своего бесконечного одиночества, когда захлебнулся густой непроглядной тьмой, заполонившей сердце, тогда ядовитые стрелы апатии окончательно пронзили его, и он с горечью осознал – без человека, ради которого можно продолжать хватать судьбу за уздцы, какое, нахрен, это всё имеет значение?.. Ради чего влачить своё жалкое существование, приправленное страданиями и нервотрёпкой? Тот Хэнк искал ответы на дне недопитых кружек, но мутный осадок мешал разглядеть в них что-либо значительное. Разве многого он просил? Хотя бы одного, сука, одного единственного человечка!.. Того, кто не причинит боль, того, кто заставит сердце вновь быстро биться, того, кого не получится потерять, того... В общем, да, той своей частью Хэнк определённо считал, что готов отправиться на покой. Видит бог, тот Хэнк смертельно устал от жизни – если то, что вообще происходило с ним все последние годы, можно назвать этой гадкой, паршивой жизнью. Но что-то изменилось с тех пор, когда вереница подобных мыслей посещала его голову в последний раз. Что-то назойливое, шумное и строптивое ворвалось в его угрюмые будни и в одночасье перевернуло их набекрень. Чья-то внезапно протянутая рука незаметно, но крепко вцепилась в его, безвольную, и принялась вытягивать его из бездны затянувшегося отчаяния. И этот Хэнк, обретший, наконец, кого-то большего, чем первого встречного, начал подтягиваться ей навстречу. Вкус жизни снова проступил у него на губах. С недавних пор она даже приобрела значение. Из алкогольной комы очнулась другая его сторона, ныне главенствующая, что опасалась смерти сильнее незавидного существования в кошмарном сне, и Хэнк хватался за металлический прут, как за единственную ниточку, соединяющую его и то хрупкое, но значительное, что он уже успел построить за это время. Коннор был значительным. Его непонятная миссия была значительной. Она не принадлежала Хэнку, но давала достаточное топливо для движения вверх, и та его сторона, безумно не желавшая умирать, превозмогая боль, оттоптанными руками цеплялась за всё, до чего только могла дотянуться. Дрожащая ладонь Коннора, его напряжённые плечи и надёжно подставленная спина – пальцы Хэнка сжимали всё. И как всегда Коннор, этот щуплый долговязый Коннор, тростинка на первый взгляд, совладал с возложенной на него задачей и предоставил Хэнку опору, твёрдую, нерушимую. Метафорическое сплелось с физическим, и Коннор, сам того не подозревая, похоже, спас его от падения во всех обозримых смыслах. Единственная проблема – Хэнк совершенно не умеет нормально благодарить. Простого «спасибо», сказанного им уже сотни раз, слишком недостаточно для того, кто, рискуя всем, самоотверженно спасает его тяжеленный зад от участи кормить плотоядных рыбок. Так как же показать Коннору всю глубину того, что испытываешь к нему? Как выразить восхищение его стойким героическим поведением? Ведь преодолеть свой заклятый страх – это нелёгкий труд, требующий от человека немыслимой храбрости и такого же невероятного усердия. У Андерсона вообще до сих пор в голове не укладывается, что Коннор сам, без многочасовых уговоров, ради него вниз сигает!.. Как ради своей шкатулки. Может быть, даже значительнее. Сейчас бы сделать для парня что-нибудь – язык поступков, на его взгляд, доносит мысль яснее словесного. Как минимум, действие её подкрепляет и добавляет вес, и вот уже простая фраза не кажется бессмысленным пшиком в воздух. Андерсон чувствует в этом большую необходимость, желание бьётся в его мозгу навязчивым лейтмотивом. Но что Хэнк может-то, в самом деле? Он ограничен в своих и без того не великанских возможностях. Нет, лучше не прикрываться этим, словно оправданием – Коннор же запаривается постоянно, с медалью, вон, например... – чем Андерсон, в теории, его хуже? Своей не столь богатой фантазией, очевидно, потому что спустя полторы недели он до сих пор не придумывает ничего достойного или как минимум вразумительного. Можно списать это на утихающую боль в руках, но в том и дело, что она – утихающая. На следующей неделе и это оправдание перестанет иметь в его глазах весомую силу. Коннор вроде бы ничего не ждёт, кроме хороших новостей, но и игнорировать его как-то совсем не хочется. Порадовать пацана своим выздоровлением, что ли? Ну, это всё равно, что сделать целое нихера или забить на благодарность в принципе. Одно в сложившейся ситуации забавно, что роль переживающего за всё и вся члена команды внезапно достаётся Коннору, а не Хэнку, хотя и тот, и другой так или иначе испытывают физические трудности после Миннеаполиса, просто в разной степени. Хэнк уже даже забывает, каково это – быть на месте жертвы. И, если честно, освежение памяти ему не требовалось. Так вот, раз уж сентябрь можно признать официальным месяцем беспокойства Хэнка, то октябрь похоже – полноправный месяц для беспокойства Коннора. Эти два волнующихся дурачка даже ведут друг с другом как две капли воды похожие беседы: — Уверен, что всё хорошо? Мы могли бы устроить привал... У Хэнка натурально каждый раз в башке вспыхивает ощущение грёбаного дежавю, и это уморительно настолько же, насколько закономерно. Мужчина точно припоминает, как кучу раз произносит похожую фразу своими собственными губами, а Коннор кучу раз противится и усиленно игнорирует его. Ироничнее, пожалуй, только то, что и Хэнк теперь отвечает на манер Коннора, правда, не от упрямства или гордыни. — Коннор, детка, по сравнению с первым днём мне охуенно. Стрелочка поворачивается, и это, чёрт возьми, веселит. Пусть Коннор поволнуется теперь! Может, хоть поймёт, каково это, когда на твои просьбы не перенапрягаться не отвечают согласием. Андерсон просто не может не воспользоваться такой возможностью и не простебать парня от души! Не в злорадном смысле, конечно... Так, в поучительном. В отличие от него, Хэнк все рекомендации по улучшению своего состояния соблюдает. И соблюдает гораздо лучше некоторых. — Знаешь, — продолжает Хэнк свои пространные размышления, — мне в каком-то смысле эти полторы недели даже зашли: сидишь себе, не паришься, ещё и еду за просто так получаешь. Отпуск «всё включено» практически. — Только сильно не привыкай. В конце концов, я плачу тебе не за это. — Значит, если я хочу нормально отдыхать, придётся падать вниз и ушибаться почаще, — Хэнк смеётся. — И да, прежде чем ты заведёшь свою тупую шарманку, мистер Зануда, это была просто шутка. Я не хочу ломать себе ничего. И отбивать, кстати, тоже. Слабая улыбка проступает у Коннора на губах. Шутит – значит, на поправку идёт. Как минимум, имеет на это силы. И лазурный взгляд шкодливый-шкодливый, и лучистые морщинки у глаз проступают по обе стороны. Коннор засматривается на это зрелище и совершенно не замечает, как впечатывается ногой во что-то твёрдое и неподвижное. Он едва не падает ничком вниз, но Хэнк быстрее, чем успевает подумать о том, что делает, подхватывает его накренившееся тело. — Воу-воу, ха-ха, полегче, это же не значит, что тебе обязательно перенимать на себя эстафету, дружище. Секунда недоумения, и Коннор обнаруживает себя в объятиях Хэнка. Сильные руки придерживают его за талию и аккуратно разворачивают к себе. Шкодливое озорство ещё не совсем пропадает с бородатого лица, но рядом с ним, Коннор видит, соседствует новое выражение – лёгкая обеспокоенность, смешанная с потрясением. Нелепость ситуации пробивает Хэнка на тихий смех, и Коннор, загипнотизированный до румянца, вновь засматривается на его широкую спонтанную улыбку. — Прости, — спохватившись, что причиняет страдающим ладоням Андерсона дискомфорт, Коннор отстраняется. Об этом маленьком эмоциональном происшествии с потерей себя в пространстве и времени он подумает когда-нибудь потом, как и о куче других маленьких эмоциональных вещей, уже отложенных им до востребования. Ну а пока карие глаза спешно опускаются вниз, а пальцы возбуждённо сжимают край осенней куртки: — Я споткнулся, только и всего. — Плохое время ты выбираешь для того, чтобы витать в облаках, слепыш, — подмечает Хэнк не то шутливо, не то нравоучительно. — Обо что, кстати? Я что-то ничего не вижу. И кто тут ещё слепыш, называется?.. — Оно было твёрдым, это наверняка. Хэнк заинтригованно присаживается на корточки и раздвигает зелень руками. К своему удивлению, в высоких зарослях он обнаруживает железнодорожные рельсы, припорошенные густой травой. Заросшие дальше некуда, они становятся совершенно не различимы на беглый взгляд... по крайней мере конкретно здесь, потому что правее – Хэнк интереса ради поворачивает туда голову, – если присмотреться, трава действительно проседает в их предположительном местоположении. — А, так это ж/д пути, — объясняет Хэнк, когда во весь рост выпрямляется, — ну, то есть, железнодорожные. Раньше по таким поезда гоняли. — Как в метро? — Ага, что-то вроде. Поезда... Звучит интригующе. — Я никогда не видел таких поездов. — Эх, да что же ты у меня такой незрячий? — мягкая поддразнивающая улыбка вновь касается бледных губ. — На то мне и нужен проводник, — Коннор не теряется, — чтобы водить меня на экскурсии. — Ха, да как скажешь. Поезда, они, знаешь, похожи на прямоугольные металлические коробки с окнами, большие прямо-таки, длинные. Собственно, от вагонов метро отличаются незначительно. Конечно, это при условии, что они предназначены для перевозки людей. Если они грузовые, то это просто, ну, контейнеры на колёсах. Ты же видел огромные такие контейнеры? А, ещё иногда цистерны бывают, вот. Едет их сразу куча в ряд, так много, что в конечном счёте получается что-то типа ползущей змейки. И поезд мчит, трясётся, а главное – издаёт этот свой неповторимый звук... Андерсон пытается спародировать рокот движущегося вагона. Коннор не может удержать смешок. — Что же в нём такого неповторимого? — Сама атмосфера, наверное? — Андерсон пожимает плечами. — В вестерны этот звук вписывался весьма недурно. Эм, и вновь предвосхищая твой тупой вопрос, вестерн – это такой жанр кино про ковбоев. Это, э, чуваки, которые рассекали на лошадях, носили прикольные шляпы, пистолеты и пончо. В их времена как раз были популярны поезда. Это как-то связано с золотой лихорадкой там... Короче, тут уже территория не фильмов, а истории. — Хэнк, от тебя я бы послушал даже про доисторический век. — Ха, ну уж нет, ни за что, — открещивается Андерсон смущённо. — Я не помню, что случилось на прошлой неделе, а ты предлагаешь мне вспомнить что-то, что я знал почти полвека назад? Да ты мечтатель и оптимист, Коннор, если думаешь, будто мой пересказ получится без косяков! Я даже не уверен, что мой рассказ о ковбоях – не абсолютная херотень. Я максимально недостоверный источник информации. — И, тем не менее, мой единственный. А ведь действительно, Коннор воспринимает старый мир исключительно через призму восприятия Хэнка. В его власти обернуть события прошлого в утопическую обёртку или, наоборот, рассказать о них как о филиале ада на земле. Это же... Да просто охренеть! Кто бы мог подумать, что Хэнк станет архитектором чужой башки? Буквально с первого дня пути, бездумно разливаясь рассказами тут и там, он уже давно формирует у Коннора какое-то о былых временах представление. А Коннор подседает на его рассказы, словно на иглу, хоть, может, и не понимает больше половины из того, что слышит. Он проглатывает их как чистосердечные откровения, никогда всерьёз не придавая значения тому, что между реальностью и красивой ностальгической картинкой могут всплыть вполне нехилые расхождения. — А ты не боишься, что я наплету тебе чего-нибудь про захват Детройта пришельцами, а ты потом в эту белиберду уверуешь? — интересуется Хэнк искренне. — Я тебе доверяю, — так же искренне отвечает Коннор. Ну и зачем он его нахваливает?.. У Хэнка так и румянец проступить может! — К тому же, — добавляет малой игривее, — думаю, ты так не сделаешь. Тебя совесть замучает. Хэнк усмехается. — Что верно, то верно. И будет передаваться этот миф из уст в уста, как древнегреческий... только древнеамериканский, если натягивать контекст на существующую действительность. Коннор перескажет его кому-то, а этот кто-то перескажет пересказ кому-нибудь ещё: глухой телефон начнёт наращивать свою силу, и вот уже через пятьдесят лет по Северной Америке разлетится молва о великом поезде, опоясывающем мир, подобно змее из небезызвестной скандинавской мифологии. Уморительно. Воспринимать свой корявый рассказ в контексте мифа Хэнку намного легче. Всё равно человечество скоро сдохнет, так что какая, к херам, разница, что там надумает себе один его ни на что не влияющий представитель. Историю пишет живущий... и переписывает её, кстати, тоже. — Ладно, уговорил. На самом деле я имею представление о поездах лишь по фильмам, — признаётся Хэнк немного сконфуженно. Кажется, словно в глазах Коннора это сделает информацию недостоверной. Но Коннор продолжает идти, развесив уши, и, как и прежде, ободрительно Андерсону улыбается. Это немного мотивирует, и Хэнк находит в себе смелость, чтобы завершить: — Это не самый популярный вид транспорта всё-таки. Но, знаешь, в тех же вестернах была в поездах своя романтика приключений. По молодости у впечатлительного меня проскальзывали мысли незаконно оседлать какой-нибудь товарняк и отправиться колесить на нём по Америке. Безбашенно сорваться в опасное приключение, потому что кровь кипит, а глаза требуют зрелищ... — Так... почему же ты не ушёл? Интерес действительно распирает его. Коннор, и до того ощущавший с Хэнком незримое родство, вдруг находит с ним ещё одну точку соприкосновения! Он ведь тоже, в каком-то смысле, «по молодости срывается в приключение». Да, тяжело, да, волнительно... Только он делает это взаправду, а Хэнк, судя по всему, так и остаётся неудовлетворённым подростком-мечтателем. Что же этакое, чисто в теории, может помешать ему, горячему на сомнительные решения, поддаться зову, влекущему за край пылающего горизонта сердце?.. — Я бы сказал, не твоего ума это дело, но ты ведь от меня всё равно не отцепишься? — Хэнк одаривает его улыбкой. Воспоминания вновь накатывают на него. — Впереди меня ждало поступление в колледж, затем в полицейскую академию; не думаю, что в моём портфолио приветствовались бы административные нарушения. К тому же, порывы горячего сердца не всегда до добра доводят... это была глупая мечта наивного человека, насмотревшегося приключенческих фильмов. — Что в ней глупого и наивного? — Примерно всё? — упрекает Хэнк мягко. — Не каждой подростковой мечте суждено воплощаться в жизнь, Коннор. Нотки осуждения слышатся Коннору в этом возвращающем в жестокую реальность голосе. Хэнку то, почему свободолюбивый пацан щетинится, очевидно на все сто. Непонятно только, почему Коннора вообще волнуют неудовлетворённые фантазии бурной молодости. Причём даже не его собственные. Стремясь развеять повисшую недосказанность, Андерсон вносит небольшую ясность в свой ответ: — Стал бы я тем, кто я есть сейчас, если бы каждый раз поддавался импульсивным желаниям? Не-а, нет, вообще не думаю. Общество, оно, знаешь, всегда ждало от меня чего-то. Не думаю, что я имел право так фривольно его подводить. — Сейчас общество не ждёт от тебя ничего, — как бы невзначай подстрекающе проводит языком по губам Коннор. — К чему ты клонишь?.. О, Хэнк это чувствует, Коннор уверен – жажду азарта, участившееся сердцебиение. Они слишком между собой похожи, чтобы не думать об одном и том же. — Хотел бы узнать, куда эти рельсы тебя приведут? Со мной за твоим плечом. Парень выжидающе прикусывает губу. И это, чёрт возьми, похоже на предложение. Это похоже на протянутый мир, сосредоточенный в его костлявой руке. — Почему бы и нет. Возможно, старость – это подходящее время для исполнения давних желаний. Возможно, старость посреди апокалипсиса благоволит этому лишь сильнее. Хэнк соглашается на свою голову, не вполне уверенный, что получится из его простенького согласия. Ибо не так уж сложно пойти по железнодорожным путям, гораздо сложнее понять, пролегают ли они в нужном направлении. Например, по левую сторону точно лежит Канада – значит, глубоко на север рельсы не заведут никогда в жизни. Естественное ограничение в лице границы не позволит путешественникам сбиться с пути больше необходимого – как минимум, они останутся в пределах Америки и с большей вероятностью действительно продвинутся на запад, а не на юг. По правую сторону же варианты, куда пойти, увеличиваются в геометрической прогрессии... Тогда, если поворотов не туда станет слишком много, придётся забросить эту мальчишескую затею. А пока почему бы просто не дойти до ближайшей вокзальной станции? На этом пробудившийся ото сна интерес Хэнка можно будет считать удовлетворённым. Ведь пойти за Коннором... не то чтобы это сильно отличается от его обычного распорядка дня. Коннор обладает гипнотической способностью увлекать за собой, так что Хэнку не составит труда за ним следовать. Ржавые рельсы уводят путешественников в западном направлении, а Хэнк, как и обещает, рассказывает парню всё, что знает, о поездах. И пускай его знания обусловлены лишь масс-медиа, Коннор с интересом внимает каждому его слову: и про захватывающие ограбления поездов, и про невероятные путешествия вокруг света или даже во времени. О спасении из висящего над пропастью поезда в самый распоследний момент тоже не забывает упомянуть. Вскоре и рассказчик заряжается этим взбудораженным настроением и начинает бурно жестикулировать в такт своим красочным изречениям. Улыбка восторженного слушателя аккомпанирует ему, и шелест травы под ногами дополняет эту умиротворяющую картину. За разговорами они не замечают, как минует час. Луга засыхающей травы сменяются величественной анфиладой лесных деревьев, пока дорога вновь не выводит путников на пустырь. Железные полосы петляют по земле между маленьких островков-деревьев, и вскоре на ребристом от ёлочных верхов горизонте вырисовывается крохотное пятно. Бурое на фоне насыщенно-темной зелени, оно привлекает внимание Коннора как не вписывающееся в привычный пейзаж обстоятельство, и то, что с каждым футом оно увеличивается в размерах, только пробуждает в молодом человеке дополнительный интерес. Совсем скоро невиданное нечто приобретает форму виляющей полосы, а по мере приближения к оной становится очевидно, что это ничто иное, как затерявшийся поодаль от железнодорожных путей вагонный состав. Перекрученный и отнесённый стихией, он переворачивается набок – только передняя половина по-прежнему остаётся стоять в классическом положении. Его разбитые окна выкорчёвывает наружу, а удар невероятной силы выбивает наружу некоторую мебель. — Это... ого, — только и срывается с уст Коннора. Поезд действительно напоминает прямоугольную коробку с окнами, только помятую всю, пережёванную. Часть краски облупливается и облезает. У тех вагонов, которым везёт меньше, вообще отрывает крышу. Отнесённый сюда разъярённой рукой природы множество лет назад, железный скелет успевает обрасти всеми возможными сорняками, и даже большое сухое дерево, словно посчитав, что издевательств этому бедолаге недостаточно, валится на головной вагон и проминает его едва ли не до середины. — «Ого», действительно, — Хэнк озадаченно чешет репу. Кто бы мог подумать, что они наткнутся на такой артефакт из древности, не доходя до конечной станции? Сложно поверить, что обстоятельства вынуждают машиниста остановить свою махину посреди дикой местности вместе со всеми пассажирами и обслуживающим персоналом... Нет, наверняка за этим кроется тайна куда страшнее. Да и то, с какой жестокостью переломан его отлитый из металла корпус, свидетельствует о... — Эй, стой, Коннор, куда?! Додумать свои умные мысли у Андерсона не получается – любознательный молодой человек, ещё секунду назад стоявший рядышком, стремглав бежит к руинам пассажирского поезда. Да что там додумать, Хэнк даже моргнуть не успевает! Безбашенный каштановый ураган останавливается в двух шагах от своей цели, когда Хэнк его окликает. — Разве тебе не хочется узнать, что внутри? — кофейные глаза Коннора так и горят энтузиазмом. — Мне не хочется, чтобы ты подцепил там столбняк! Ты разве не заметил все эти выпирающие железяки? — Не ты ли недавно рассказывал мне об отважном приключенце, который забирался в ржавеющие места и похуже? — Это был персонаж видеоигры! Ноздри Андерсона гневно раздуваются. Коннор же не настолько непроходимый тупень – должен отличать выдумку от реальности! Ох уж это его неоправданное стремление сунуться туда, куда соваться вообще не следует!.. — Обещаю, Хэнк, я буду осторожен как никогда, — Коннор снова строит самодовольную невинную моську. Вот только тон такой, что с трудом верится. — И когда после этих слов тебя или меня ждало что-то безопасное?.. — бубнит Хэнк скорее себе, чем ему. Старший обречённо вздыхает, но всё же плетётся за младшим следом – надо ж этого дурака проконтролировать. — Хэнк, ты слишком пессимистичен, — ловкий, подобно белке, Коннор с лёгкостью забирается на вагон. — Скорее реалистичен. Хэнк уже опирается на кузов руками, чтобы залезть наверх, как вдруг Коннор протягивает ему ладонь. Андерсон с удовольствием её принимает, и парнишка тут же подтягивает его к себе. — Да брось, — он подходит к одному из выбитых окон и беспечно садится на край, готовясь в скором времени спрыгнуть в поезд, — что такого может произо... Ауч! С шипением парень резко отдёргивает от оконной рамы ладонь. — Коннор!.. Обеспокоенный Хэнк опускается перед ним на колено. Глаза, два лазурных озера, излучают неподдельный испуг. Как всегда опасаясь самого худшего, на автомате тянется он к руке Коннора, чтобы посмотреть, что служит причиной внезапного вскрика, и... не замечает ничего; лишь игривый взгляд из-под пушистых ресниц изучает запаниковавшего старика шкодливо. — Шучу, — и надо видеть эту его улыбочку, превратившую лицо в нахальную издевательскую рожицу!.. — Придурок! — Прости! Но ты так мило обо мне беспокоишься. Хэнк бросает его ладонь и оскорблённо выпрямляется во весь рост. — Надо, видимо, прекращать. — Да ладно, мы ведь почти добрались. Смотри! — внимание Коннора мгновенно переключается на внутреннее убранство вагона. Не так уж сильно он и переживает о чувствах Хэнка, похоже... — Я вижу столы и... скатерть? Теперь и Хэнк, заинтригованный, подбирается к оконной дыре. И действительно, к перевернувшемуся полу крепко-накрепко приделаны массивные обеденные столы. Даже стихия не может отсоединить их от платформы, а потому в некоторых местах, наиболее отходящих к перевёрнутой стене, отрывает их прямо с местом крепления. — Похоже, это вагон-ресторан, — констатирует Хэнк задумчиво. — И такие есть? — Коннор удивлённо обращает к собеседнику голову. По своей бесполезности в его глазах этот вагон-ресторан смело занимает место рядом с посудомойкой. — Чего только в мире нет, Коннор, — Андерсон пожимает плечами. — Твоего послушания, например. Юноша несильно ударяет его кулаком в плечо; затем, закончив паясничать, снова с головой окунается в событие, его интригующее: — Ты меня заинтересовал, — Коннор жадно глядит внутрь поезда. Видно, как ему неймётся поскорее изучить неизведанные глубины. — Жду не дождусь узнать, каким вагоном окажется следующий. С этими словами Коннор ловко юркает в оконную щель. Приземление выходит мягким и почти бесшумным. В последний раз бросает он взгляд на раздражённого оставшегося наверху Хэнка и уверенной походкой пробирается к переходу меж вагонами. Возможно, находись нынешний в своём нормальном положении, передвижение по нему не составило бы проблем, но... Ладно, и так сгодится. Пусть будет испытанием, таким же, как пересечение накренившегося небоскрёба, только легче. Правда, даже тут Коннора встречают раздражающие препятствия: столы и скамейки прикручены нереально крепко, их постоянно приходится обходить. Места для маневрирования мало, даже с небольшими конноровскими габаритами, а потому весь путь от точки А в точку Б занимает просто неприличное количество времени. Змейкой виляя меж преград, Коннор почти доходит до тамбура, когда слышит, как Хэнк грузно приземляется на осколки выбитого стекла ботинками. Пойманный врасплох, парень оборачивается. Нет, своим заразительным интересом он, безусловно, осознанно провоцирует Хэнка на это действие, просто... У Хэнка же до сих пор не полностью восстанавливаются руки. Хэнк любит ворчать и пыхтеть, когда ему приходится заниматься бесполезными акробатическими трюками. Хэнк не испытывает восторга от самой идеи залезать в ржавый артефакт прошлого века, хотя в нём самом ещё живёт тот бунтующий паренёк, мечтающий бросить всё и совершить одну рискованную поездку. А значит, шанс, что Хэнк отправится за Коннором в путешествие по узкой железной кишке, не равен нулю, однако всё ещё невелик. Так почему же чаша весов перевешивает так скоро? Почему по большей части не желающий этого Хэнк без долгих раздумий прыгает за ним?.. Если Коннор отложит очередной вопрос до востребования, в скором времени бедное метафорическое вместилище разорвётся от переполняющего его барахла. — Я и забыл, как сильно хрустят твои старческие колени, — иронизирует он, чтобы отогнать мысли. Но парень всё равно чувствует себя так, словно вынуждает Андерсона спуститься за собой грубой силой. И так паршиво на душе от этой возымевшей успех мимолётной манипуляции, что даже шутке для разряжения атмосферы утихомирить бурю чувств не удаётся... — Слушай, Хэнк... — изучение своих ботинок Коннор находит занятием куда более занимательным, — если ты не хотел, не стоило за мной идти. Однако Хэнк тех же терзаний, что и Коннор, вообще не испытывает. — Нашёл из-за чего загоняться, — успокаивает он на удивление, — просто мне тоже хочется узнать кое-что. Например, когда кончится твоё везение. Коннор дерзко ухмыляется. А вот это уже то, с чем он привык работать. — Тогда не отходи от меня ни на шаг, чтобы узнать это в числе первых. — Такими темпами я же буду и в числе единственных. Всё же хорошо, что Хэнк решает спуститься вниз – дверь в следующий вагон клинит, и без помощи надёжной, тяжёлой руки её с места никак не сдвинуть. Она ещё и под таким неудобным углом расположена... Коннор как раз наваливается поверх, но тщетно: то ли механизм с годами ржавеет, то ли что-то подпирает её с другой стороны. Хэнк, наблюдая его потуги, молчаливо пристраивается по соседству и, обнимая сжатые ладони своими – потому что места для двоих в перевёрнутом тамбуре катастрофически не достаточно... – помогает сдвинуть неподдающуюся дверную ручку с места. Скрипит полувековой механизм; с противным скрежетом открывается дверь, и мелкий плющ, зацепляя отколовшиеся крошки краски, безвольно падает к ногам путешественников. Внезапно, хотя этого и следовало ожидать, вход во второй вагон закрыт точно такой же дверью. — Дай-ка я... — говорит Хэнк, когда пробирается в щель следом. Со всей дури Андерсон ударяет по преграде ногой. Изувеченная под тяжестью лет железяка с грохотом проминается. Хватает ещё трёх аналогичных ударов, чтобы она, хрупкая, покосившаяся, слетела с положенного ей места и провалилась в глубину следующего помещения. Сила, которой обладает Андерсон, и поражает Коннора, и заставляет тревожиться в равной степени. — Не больно? — он изучающе разглядывает его ступню. Надо думать, нога Хэнка сделана из алмазов, если она способна без нареканий выдержать такое давление. — Всё зашибись, малыш, — в голосе Хэнка слышится бунтарский дух. Похоже, эта затея с поездом действительно резонирует с его душой. Немудрено, ведь он снова словно бы примеряет на себя шкуру мечтательного паренька, которому любая затея ощущается по плечу. — Давай, наконец, посмотрим, что ожидает нас за той дверью. У Хэнка натурально блестят глаза. Он перехватывает первенство в негласной исследовательской игре и, согнувшись в три погибели, пролезает внутрь. Вагон, по-видимому, пассажирский, с закрытыми купе и выпотрошенными у потолка проводами. Учитывая, что стены и пол до сих пор перепутаны местами, пройти его насквозь будет ещё сложнее предыдущего – тонкие ветхие перегородки, отделяющие от остального коридора жилой отсек, могут провалиться точно так же, как входная дверь. Неприятно получится, если упадёшь вниз и сломаешь себе что-нибудь... Шутки шутками, а взаправду калечиться никому не хочется. Так продолжается ещё два вагона, полных осторожного движения в полуприсяде, прежде чем колёса возвращаются к своему адекватному положению. Постепенно пол выравнивается, и вот, вагоне не третьем, друзьям открывается нормально перевёрнутый коридор, большой, роскошный, с панорамными окнами, испещрёнными грубыми трещинами. У него отсутствует половина крыши, и все сидения выкорчёвывает куда-то вовне. Через дыры в полу видны колёса и занесённые мхом технические компоненты, а оставшееся напольное покрытие вздувается и лопается в местах, куда попадает свет. Жадный неугомонный вьюн обвивает всё, куда только способен протиснуться – свисает с каркаса верха, прорастает сквозь расслоение стен – в общем, ведёт себя по-хозяйски открыто, точно единственный живой организм, помимо насекомых, ещё населяющий это место. И теперь, когда можно не корячиться, а идти, когда можно насладиться зрелищем, а не напрягать колени, пребывание внутри вагона начинает доставлять Хэнку удовлетворение. Он будто Индиана Джонс, исследующий покинутую гробницу! С обилием всех этих лиан и проводов вокруг действительно ощущаешь себя как в каком-нибудь знаковом для приключенцев месте. Не хватает только рубашки, пикантно оголяющей половину груди... хотя нынешнее время года столь жаркому образу немного не соответствует. Помесь восхищения и тоски читается в поглощённом ностальгическим чувством взгляде Хэнка. Он пробегается глазами вдоль дырявых стен и вспоминает кинематографичные картины: не будет больше ни погонь, ни минирований, ни связанных верёвкой жертв, трагично выброшенных разбойниками на рельсы... У Андерсона скребётся печаль в груди – с такой провожают дорогой памяти сериал на пенсию. Коннору его не понять, как сытому никогда не понять голодного. Для него это просто пустой вагон, слишком скучный и заброшенный, чтобы разглядеть в нём что-нибудь интересное. Благо даже закрытые межвагонные двери не могут помешать ему спастись от накатившей скуки в разгар бездействия – когда-то давным-давно стихия заботливо пробивает в дальнем тамбуре стену. Молодой человек ловко выпрыгивает в образовавшуюся дыру и с облегчением замечает, что в другой вагон по улице пройти можно тоже. Вперёд, к закрытым комнаткам пассажиров! К сожалению, салон купе оказывается не таким интересным, как мог бы: просто по-спартански мизерное пространство с койками на четырёх человек, каждая из которых, как домино, располагается перпендикулярно следующей. Весь салон, как на подбор, одинаковый и пустой, но иногда бывают и исключения – где-то за дверью догнивает диван, где-то чьи-то мумифицированные останки. Сухие, укрытые паутинной вуалью, они даже не вписываются в общий интерьер! Окончательно сморённый этой безликой однобокостью, Коннор разочарованно покидает однообразные помещения. А Хэнка снаружи до сих пор не видать... Где он там бродит, кстати? Пора бы и честь знать и отправляться по рельсам дальше. Чем там можно заниматься такое долгое время? Но вот Андерсон, наконец, появляется. На выходе он поправляет рюкзак, словно бы снимает его недавно, а после прячет в карманы руки – на улице всё же не июль месяц. — Неужели душа наисследовалась? — усмехается проводник криво, когда подходит к Коннору вплотную. У Коннора вопрос схожий. — Успел обойти состав три раза, пока ждал, когда ты отвиснешь. Уже насмотрелся. — Прямо три? — Андерсон, раскусивший его враньё, щурит глазки. — Ладно, ты меня подловил. Четыре. Хэнк, не удержавшись, прыскает. — Хорошо, прости. Так и быть, не буду зависать дольше необходимого. — Да я не в упрёк... — Коннор вновь ощущает себя неловко. Почему вдруг чудится, что он опять Хэнком манипулирует? Тот так послушно идёт за ним и так послушно извиняется за то, за что извиняться совсем не следует... Что происходит? Хэнк всегда так делает? И сердцебиение почему-то в разы подскакивает... — Из-за чего вообще там можно зависать? — Да так, — наступает черёд Хэнка выглядеть сконфуженным. Он отводит глаза в сторону и медленно трёт ладонью затылок: — Искал кое-что. Кое-что? Странно, что без конкретики. Зачем отвечать расплывчато? Только если Хэнку есть что скрывать... Или от чего испытывать раздражение. Со всем этим спонтанно накатившим чувством вины Коннор не может не предположить, будто сегодня давит на Хэнка больше необходимого, будто требует от него сверх того, что он сам по себе готов Коннору предложить. Язык жестов выдаёт маленькую утайку Андерсона с потрохами, и Коннор, разумеется, горит желанием разгадать этот странный, замысловатый секрет, но... Одно гигантское, жирнющее «но». Похоже, Коннору настолько привычно добиваться того, чего хочет он сам, что иногда он совершенно не замечает, чего на самом деле хотят другие. Задумываясь об этом теперь, пропуская обнажающую правду мысль через себя, Коннор ощущает острый укол вины за свои осознанные и неосознанные манипулятивные действия. С чего вдруг? Почему? Это Коннору неизвестно. Но он будет последней эгоистичной сволочью, если решит докопаться до Андерсона, когда тот ясно даёт понять, что докапываться до него не следует. Разве не заслуживает Хэнк немного личного пространства, личных секретов?.. Разве не будет это справедливо и уважительно по отношению к нему?.. Но Андерсон нарушает тишину первым и, тараторя, сразу меняет тему: — Раз уж мы оба на всё насмотрелись, предлагаю пуститься в путь. Если ты не против, конечно. — Я... — Коннор не знает, расстроиться ему или сказать спасибо. — Да, не против. — Или, — Андерсон вдруг диаметрально меняет своё предложение, — мы могли бы заночевать здесь, всё равно дело к ночи близится. Судя по его разгоревшимся глазам, эта идея, совершенно внезапно поразившая его, нравится Хэнку куда значительнее. — «Здесь» – это где? Внутри поезда? — Коннор неодобрительно косится в сторону маленьких комнатушек. — Можно и не внутри... Из окна я видел пару диванчиков в кустах. Мы могли бы достать их, а потом покемарить у костра. — Они же ледяные. — Не беда, — Андерсон не отчаивается. Похоже, он решает во что бы то ни стало убедить Коннора остаться на ночь конкретно здесь. — Когда я пробежался по паре-тройке купе, я нашёл настоящий склад из одеял и простыней. Представь, как мягко можно ими обложиться! Да и потом, это лучше, чем сидеть на рюкзаке. Не знаю, как далеко ты ходил, но если недалеко, то ты пропустил шикарный номер люкс на два пассажира. Кровати там с настоящим матрасом. Даже винтажный письменный стол стоит, прикинь? Что ж, этого Коннор и правда не замечает... — Ты искуситель, Хэнк. — О да, — растягивает он буквы довольно. — Пошли, покажу тебе, что значит «путешествие класса люкс». Ладно, почему бы и нет? Возможно, Коннор слишком быстро сбрасывает похожие на казармы купе со счетов. В разных вагонах поезда они действительно отличаются. Хэнк наглядно это демонстрирует, когда отводит Коннора на четыре вагона дальше. Визуально снаружи разницы никакой, но внутри... Внутри различия кардинальные. В шикарных комнатках купе царит раздолье: роскошный пол застелен ковром, спальные места отделены друг от друга тонкими стильными перегородками, а обеденный и письменный столы представляют собой два разные объекта мебели. Это совсем не похоже на ту крохотную коробку на четырёх человек, где даже кровать на нижнем ярусе состоит из столешницы и сидения. В груди юноши вспыхивают восторг и неподдельное удивление. Почти как настоящая комната, только подвижная. — Чур, моя койка дальняя, — сразу обозначает Хэнк и оставляет рюкзак на вешалке у двери. Похоже, в том, что они останутся здесь, он уже абсолютно точно уверен. Едва Коннор проходит глубже, он замечает, что кровать, выбранная Андерсоном, не односпальная, а двуспальная. Ах он старый и хитрый жук! Ну ничего, зато со спального места Коннора открывается прекрасный вид на неподвижный пейзаж на улице. Молодой человек может только предполагать, насколько приятной картинка могла бы быть при других обстоятельствах – почти как живописный шедевр, проносящийся за стёклами движущегося автомобиля. Наблюдать за ним, лёжа в тёплой постели, должно быть, гораздо приятнее, чем наблюдать за ним, сидя на пассажирском сидении. Тем временем Хэнк, как и обещает, отправляется в кабину провожатого. Там, в специально отведённых ящиках, он находит запечатанные комплекты постельного белья. Одеяла и простыни в его руках – свежие и белоснежные. Более того – от них даже не веет сыростью! Такими можно любоваться, как музейными экспозициями или странными коллекционными предметами старых лет... Чистюля Коннор наверняка будет доволен этому раритету. Андерсон возвращается в люкс-купе, но, на удивление, никого в нём не обнаруживает. — Коннор? Эй? — басистый голос разрезает собой тишину. Только позже, улавливая звуки некоего копошения, мужчина выглядывает в окно: Коннор на улице возится с двумя сидушками и пытается подтащить их к самому костру. Мог бы подождать более сильного члена группы, серьёзно, а не таскать эти тяжести задом кверху... Раз уж Хэнка поучаствовать не приглашают, он остаётся в купе и, опираясь локтями на подоконник, свысока взирает на это зрелище. — Arbeit, Arbeit, — склабится он, когда Коннор подходит ближе. Сложно сказать, понимает ли трудяга значение сказанного. Наверняка видно лишь одно – он выпрямляется в полный рост и, раз уж Хэнк так легко выдаёт себя, запрягает Андерсона всякими маленькими поручениями. Заправь постель – и одну, и другую, – собери хвороста в ближайшем подлеске... Проводник соглашается, раз уж делать нечего. Всё равно физическое состояние больше не отягощает его, и ещё с утра мужчина ощущает растущую в пальцах силу. Вечер выдаётся спокойным: мигрирующая орда заражённых никак не выдаёт себя, а еды на двоих по-прежнему остаётся в избытке. Друзья усаживаются на противоположные диванчики и расслабленно прогревают кости. Вечерний холод вынуждает Коннора натянуть капюшон толстовки чуть ли не до бровей, спрятать руки в карманы и поджать ноги к самой груди. Вот уж кто из них двоих выглядит как капуста, действительно... не то что Хэнк, застёгивающий пальто разве что для приличия. Коннор заглядывается на его оголённую шею, вначале с негодованием, затем с любопытством. Но чем дальше, тем больше у него не выходит оторвать от неё ненасытных глаз. Словно если в скрывающей их двоих полутьме перестать следить за биением сонной артерии, собственное сердце Коннора может остановиться. Словно если не обратить внимание на мимолётное движение кадыка, можно в одночасье пропустить половину жизни. Оранжевые блики костра играются у Андерсона в волосах, и, следуя за их движением, Коннор ненароком обращает взгляд к лицу, выглядящему особенно умиротворённо в этом приглушённом свете. И, как обычно, когда Хэнку нечем занять себя, он тарабанит пальцами незамысловатые ритмические рисунки на коленке и напевает беззвучную мелодию, доступную и знакомую лишь ему. Коннору нравится воображать, как красиво разливаются по округе эти невысказанные слова, как окрашиваются они глубоким бархатным баритоном. В особо кульминационные моменты Хэнк вовлекается в исполнение всем лицом: то покачивает головой, то жмурится от наслаждения и экспрессии. И морщинки, прорезающие уголки светлых глаз, совершенно не похожи на те, которые появляются, когда он испытывает раздражение – нет, эти мягкие, скорее, воздушные, не обременённые чем-то тяжёлым, низменным. Андерсон улыбается не то что глазами – всей душой, и Коннор, окрылённый его беззаботным поведением, совершенно не представляет, где такие выразительные эмоции скрываются от мира прежде. Но иногда взгляд, направленный куда-то вдаль, задумчиво фокусируется на своём. Хэнк вообще много думает, и пускай Коннор не способен читать мысли напрямую, он всегда замечает, в какой момент они настигают его. Это проявляется в мелочах: в движении бровей, в носогубной складке, в напряжённых мышцах, но больше всего в глазах, иногда туманных, как Альбион, а иногда сияющих яркой краской. И сегодня они блестят, смыкаются довольно, потому что мысль явно хорошая. И ладонь дёргается в такт мелодии, потому что внутренняя музыка просто не способна не повести её за собой. Шальная мысль проскакивает в голове: Коннор вспоминает текстуру кожи на пальцах Хэнка, их теплоту и шершавость, когда в тамбуре они касаются его ладоней, и с удивлением обнаруживает, что немного завидует обласканному вниманием этих рук колену. Ведь Коннор тоже может внимать каждому ритмическому узору, тоже может по достоинству оценить музыкальный рисунок и нажим, характерный для каждой отдельной доли. Коннор разгадал бы это всё с радостью, с упоением – Андерсону только нужно предложить... Он предложит однажды, Коннор думает. Ибо всего за три с лишним месяца ядовитый бука превращается в совершенно незнакомого Коннору человека – шутливого, доброго, по-заботливому ворчливого, – что должно помешать ему продвигаться по пути дальнейших изменений? Андерсон даже выглядит теперь по-другому, расслабленнее, что ли, и этот новый Хэнк очень Коннору импонирует. Этот Хэнк скрывает свои иголки, этот Хэнк едва ли Коннора оттолкнёт... И Коннор улыбается, довольный тем, как справляется с одной из своих первоочерёдных миссий – наладить с Хэнком контакт, предстать в его глазах кем-то, с кем можно неплохо провести время. И становится вдруг тепло, словно даже физически, и щёки рдеют, не то от мороза, не то от чего-то более символичного... — Эм, Коннор, всё хорошо? Басистый голос друга вырывает парня из череды одурманивающих фантазий. Андерсон подлавливает его, залипающего в одну точку, с поличным и недоумённо сводит к носу брови. Чего это малой смотрит так? Может, у Хэнка на лице осталось чего? После ужина там или... А Коннор забывается и, споткнувшись о свою неловкость, всеми силами вжимает голову в воротник. — Я в порядке, — он смущённо поднимается с места и спешит ретироваться куда подальше, — спокойной ночи. — А... ага, — Хэнк перенаправляет своё внимание к костру, — спокойной ночи. Спешно Коннор прячется в глубине вагона. Сердце колотится как обезумевшее. Желая унять его, парень возвращается в богато обставленное купе и прямо так, в верхней одежде, приземляется на свою постель. Уткнувшись носом в подушку, Коннор остужает разгоревшееся лицо, а когда доля самообладания постепенно к нему возвращается, лениво стягивает с себя куртку с ботинками. Желая забыться глубоким сном, он забирается под успевшее промяться одеяло и там, во сне, прячется в уже знакомом ему саду. Недавно вялая и безжизненная поляна постепенно полнится весенними оттенками: сухая трава обретает цвет, а её понурые стебли понемногу возвращают привычный вид. На месте высохшего оврага зарождается крохотный источник воды – зеркальный пруд очень знакомого лазурного цвета, что питает землю вокруг себя и становится инициатором многих значительных изменений. По бокам Коннор видит, первые ростки дают пока ещё карликовые деревья, а терновые кусты обрастают новыми, уже набухшими почками. Одинокая роза, ещё тогда возродившаяся в центре этого ботанического холста, заводит себе друзей – целый куст гордо венчает сердце живой картины. Коннор подходит к нему, и в тех местах, куда ступает его нога, раскрываются маленькие белоснежные лепесточки. Сад полон светом жизни, что разливает по телу умиротворение и покой. Убаюканный его атмосферой, Коннор опускается на траву и позволяет каплям росы остудить его разгорячённый пыл. Запутанные мысли испаряются вместе с жаром, оставляя после себя сплошную невесомую пустоту. Ибо только здесь, глубоко внутри своего подсознания, Коннор чувствует себя безопасно. Только здесь он может вытворять то, что хочет. И он любовно касается алой розы руками, осторожно проходясь подушечками меж шипов, потому что текстура её ветвей напоминает ему о чём-то таком же, шероховатом, но восхитительном. И волшебство срывается с кончиков его пальцев, сквозь первые корни питая почву сада своей странной силой.