Полгода полярной ночи

Как и предполагает Коннор, по прошествии пары дней от первого снега не остаётся и следа. Белые хлопья, всё то время устилавшие окоём, окончательно растворяются в придорожной грязи, и только хрупкий инеевый узор ещё украшает полынь в сияющем лунном свете. С рассветом растворяется и он, хрустальный почерк ранней зимы, ибо солнечные лучи торжествующе озаряют землю. Это мягкое повелительное сияние гонит прочь заявляющую свои права межсезонную хмурь, так что Коннор просто безмерно рад возможности прожить без стужи и без проникающего в ноябрь дыхания декабря благосклонно дарованное время. Ласковое солнце благоволит путникам заботливым покровителем, едва на улице занимается нежная розовая заря, пока, устав от беспрестанного внимания благодарных глаз, не скрывается отдохнуть за серебристым облачным покрывалом. И кажется, будто с его уходом замирает всё: стихает ветер, лишь иногда тихим, робким порывом взметает он сухую траву, пока нашёптывает светилу свою свистящую колыбельную. Оторванные его незримой рукою листья лениво приземляются на земляной ковёр, чтобы обрести покой в грязи или утонуть под тяжестью наступивших на них ботинок. И даже перелётные птицы в солидарность с общим убаюкивающим безмолвием молчаливо ускользают за недостижимый путниками край земли, дабы не потревожить тишину, бережно возводимую внешним миром. А на сухом остатке – только заполняющая всё вокруг пустота, что обжигает тронутые морозом щёки. Она звенит в ушах самой естественной, самой меланхоличной на свете песней, широкая и протяжённая, точно позолоченные осенью поля. Путешественники плывут в ней, словно в вязкой воде, бунтующие фигуры, нарушающие симметрию непривычно скупого на детали вида. Будто бы две песчинки, будто бы два контрастных пятна, единственно живые на этом смурном холсте, окутанном молочной дымкой, осторожно ступают они по засыпающей в преддверии зимы земле. И там, куда по воле случая шагает странствующая нога, хаос и жизнь в итоге проникают в нелюдимую окружающую действительность. Так, повинуясь их сиюминутным капризам, некогда прямая полоса дороги начинает юлить, а у обочины шоссе появляются первые высаженные кем-то множество лет назад деревья. Даже сам ландшафт утрачивает свою гипнотизирующую безликость: гораздо чаще глаза Коннора выцепляют извилистые перепады высоты, витиеватой формой напоминающие пересохшую дельту реки или пологую речную долину. Потому что таков он, отличительный стиль живописца Земли – неровный, дерзкий и парадоксально совершенный в своём диковинном несовершенстве. Однажды точно так же разорвётся тугое полотно серых туч – обратится тысячей маленьких угрюмых лоскуточков, в беспорядке усеет небосвод – всё, чтобы вернуть солнечным лучам возможность ступить на землю. Но пока на землю ступает один лишь Хэнк, и то, что каждая растаявшая снежинка обращает утопший в слякоти асфальт в затвердевшее, но до сих пор местами склизкое месиво, раздражает Хэнка неимоверно. Он ненавидит снег, он ненавидит дождь, он ненавидит эту тупую слякоть — как раз такого содержания монологи срываются с потрёпанных студёным ветром уст. Сам шёпот Андерсона тих, не заглушает прочих звуков, однако сила та, то раздражение, что он закладывает в эти ворчливые слова, способны потягаться в размахе с самой вселенной. Со всей отчётливостью различимо, что извергается наружу из глубины его возмущённого «я» – настолько отчётливо, как будто лепестки пересохших губ в процессе проходятся Коннору по ушам... Просто хриплое скрежетание Хэнка настолько мрачно, что натурально сгущает воздух, а закипающая внутри ярость настолько концентрирована, что каждая произнесённая мужчиной буква всякий раз пробирает до мурашек чисто физически. И что-то в поле будто неуловимо вторит его паршивому настроению: внезапный воздушный порыв, отрывающий от высокой травы сухие листья, хмурые тучи, свинцовым цветом наливающиеся позади. Асфальт, впитав его потусторонний гнев, исходит трещинами, и даже жухлая зелень по обеим сторонам шоссе окрашивается в подавленный его концентрированной злобой грязный цвет. Всё единодушно согласно с Коннором в этом терпком ощущении дискомфорта, всё овеяно этим пикантным флёром тревоги, неустойчивости и подвешенности. Будто бы пороховая бочка, в данный момент красноречиво заменяющая Хэнка, вот-вот взорвётся, и на почивающую в лоне дикой природы землю хлынет то ли пурга, то ли последние в сезоне грозы. Экая власть сосредоточена в простых, совсем не матерных словах! Коннор определённо мог бы почувствовать себя неудобно, стань он объектом данного нечеловеческого раздражения. Потому что с этим голосом – тихим, хмурым, басистым, немного хриплым и рычащим из-за присущего ворчащему человеку шёпота, пускающим по телу дрожь уже от одного контрастного сочетания чего-то стального и бархатистого в тот же миг – в общем, даже пожелание доброго утра воспринимается не как вежливый жест, а как угроза. Но неужели строгий голос Хэнка звучит так будоражаще всякий раз?.. Как странно, в прошлом они ведь ссорятся довольно много. Коннор нередко выступает главной причиной этих словесных войн, и всё же абсолютно точно не припоминает, что в тех не самых отдалённых временах тембр Хэнка пускает по его телу дрожь или окрашивается настолько глубокими и интересными тонами. Ведь разбирая их, можно утонуть в потоке времени и совершенно не заметить, как минует день. А с Коннором, собственно, это и происходит: он растворяется, пропадает из реального мира, потому что Хэнк бранится раз в несколько минут и запускает бесконечное колесо анализа снова и снова. И чем дальше, тем менее важно, что же такого глупого и нелепого Андерсон в очередной раз говорит – ненавидит ли он грязь или задолбался ли в сотый раз проскальзывать на ледышке, – Коннор слышит только гипнотизирующий звук, отдающийся в голове заглушающим всё прочее колокольным звоном. Но вдруг в поток бессмысленного словоблудия врывается одно заметно выбивающееся выражение. Неожиданно для Коннор, свыкшегося поглощать от трёх до пяти бессмысленных слов за раз, это особо длинное предложение не кончается даже после произнесённых десяти. Интерес к содержанию бранного монолога, витавший где-то на задворках сознания, вырывается на передний план, и Коннор отмирает, впервые вслушиваясь в тираду Андерсона всерьёз. Поначалу тот, как всегда, проклинает всё на чём свет стоит, когда нога его подворачивается на пресловутом заледеневшем бугорке. Андерсон ошарашенно взмахивает руками, вульгарно выругивается сквозь зубы, а потом вдруг кричит на редкость громко, что слушателя аж пробирает: — Ну вот кто, ну кто, блять, вообще решил, что земля должна превращаться в эту тупую ледяную жижу!.. В мозгу Коннора тут же вспыхивает мысль, что обращается Хэнк не к невидимым силам природы, а к нему. И пусть взгляд лазурных глаз по-прежнему направлен прямо, а голова не повёрнута в бок ни на сантиметр, широкий жест руками явно сигнализирует о привлечении внимания своего ближнего. Неосознанно? Такая возможность имеется. Совпадение? Нет, громкость басистого голоса повышается тоже. В два совпадения подряд Коннор не поверит ни в жизнь. Тогда... надо ли сейчас что-то говорить? Андерсон определённо ждёт маленькой поддержки в своём безнадёжном деле, знака, что он вещает не в пустоту, пусть даже яростное восклицание это, повествующее о новом объекте ненависти, по своей структуре звучит словно риторическое. Только что же вразумительного сказать в ответ? Безусловно, Коннор разделяет его маленькую нелюбовь к непогоде, однако лёгкие физические неудобства абсолютно никогда не вызывают в нём настолько праведного гнева. Значит, целесообразнее цепляться не за эмоциональную составляющую сказанного, а за содержательную. Вроде Андерсон хочет узнать, кто заставляет слякоть менять своё агрегатное состояние? Может… — Физика? — отвечает Коннор первое, что приходит в голову. Что ж, он не знает, на самом деле. Просто имеет основания полагать, что именно она, непостижимая, за всё в ответе. Да и вообще, внутренне сетуя на себя за то, что витает в облаках вместо того, чтобы вслушиваться в приятельскую речь, в завязавшейся беседе он чувствует себя непривычно растерянно и нелепо. Возможно, стоило и дальше хранить молчание, пассивным слушателем вбирая парадоксально влекущие к себе слова. Возможно, в суматохе беглого анализа Коннор даёт слишком нелогичный или слишком прямолинейный ответ, ведь лицо Хэнка вытягивается в стянувшем сердце недоумении. Долгая секунда, в которую не происходит ни черта, кажется, растягивается до бесконечности – Коннор, несвойственно для себя, успевает расширить её тревожными внутренними вопросами о правильности своего решения. Вот сейчас, сейчас Андерсон отыщет новую мишень для гнева! Ведь соединённые у носа брови могут говорить что-то вроде «не лезь, куда не просили», а поджатые бескровные губы так вообще – настоящий кладезь для интерпретирования… Но совсем скоро они кривятся в озорной, немного ребяческой улыбке, и это вырубает едва зародившиеся сомнения Коннора на корню: — Так держать, Шерлок, — выдыхает Хэнк, и с этим выдохом душа Коннора натурально уходит в пятки. — И знаешь что? Пошла в жопу, физика! Бесстыдный и самоуверенный, он показывает средний палец куда-то в небеса. Коннор, ощущая странный комфорт от будничности ситуации, едва удерживает внутри слабый смех. — Когда вы схлестнётесь в поединке, — обещает он заверительно, — я обязательно поставлю на тебя. А Андерсон в ответ только хмыкает. Уж в чем-чем, а в том, что Коннор будет на его стороне, у него сомнений не возникает. Вот в этом, пожалуй, и есть весь Хэнк, извечно стремящийся разобраться с проблемами с помощью кулаков. Бывают вещи, которые в любой непонятной ситуации остаются неизменными – прямо как островки спокойствия посреди бушующего моря метаморфоз. Пусть реальность течёт и видоизменяется, но эти якоря останутся на своих местах, как маяки, как ориентиры, к которым время от времени можно возвратиться. Наверное, это даже означает что-то. А что-то ценное Коннор с радостью запомнит и возьмёт с собой. …Быть может, глупо, и всё же с недавних пор юноша особенно подмечает такие вот постоянные и переменные. Всё, чтобы в следующий раз, когда Андерсон решит огорошить его своим спонтанным вопросом на тему нынешней динамики их отношений, он мог с уверенностью сказать, что конкретно меняется между ними и с какого именно момента. Не то чтобы для Коннора это задача, отмеченная звёздочкой. С его-то безграничной памятью и поразительным умением быстро усваивать материал он может, не прикладывая усилий, пересказать каждую реплику диалога, произошедшего с его участием пару недель назад. Конечно, с годами и без должной поддержки его мыслительные способности несколько притупляются, однако прямо сейчас отношение к теме у данного неудобства незначительное. Скорее, основная заковыристость вопроса сокрыта в том, что конкретно в отношении Хэнка следует считать «последним временем» или «чем-то, чего не было прежде». Ибо для Коннора всё встаёт на свои места ещё с сентября, после той пугающей и крайне изнурительной болезни, по ощущениям с дуру чуть не унёсшей его из жизни. С тех пор он больше не сомневается в том, кем ему приходится Хэнк и кем он сам приходится Хэнку – они друзья на сто процентов, близкие настолько, что посвящены в истории о своих самых тяжёлых днях. Каждый открыт для уязвимости другого, а это – самый глубокий уровень доверия, который только можно кому-либо предложить. Ни с кем другим Коннор не чувствует себя так спокойно, никому другому не может беззаботно презентовать настоящего себя – несовершенного, с эмоциями, говорящего всякие откровения. Только они одни имеют неоспоримую власть друг над другом, ибо единственного их слова хватит, чтобы призадуматься и переосмыслить свой узколобый взгляд на мир. Всё это медленно растёт и теплится с начала их совместного пути, чтобы окончательно созреть в точке невозврата, в заключительном поворотном моменте, который Коннору в разгар чудовищной лихорадки каким-то чудом удаётся пережить. Однако что-то ему подсказывает, будто продолжительный период, предшествующий осознанию этой банальной истины – насколько крепка его с Хэнком связь, – вряд ли можно назвать тем самым «последним временем», которым взъерошенный после непродолжительной игры в снежки Хэнк интересуется у приятеля на неделе. Как минимум потому, что эти два события – неожиданный вопрос и чёткое осознание всей глубины их отношений – разделяет вот уже второй по счёту месяц. В иные дни, в основном относящиеся к лету, да, многое что меняется, от недели к неделе, а иногда и ото дня ко дню. Но тут и дураку очевидно – это не «последнее время», нет. И раз уж вся эта былая зыбкость их отношений давно сменяется непоколебимой уверенностью друг в друге, Коннор банально не может предположить, что ещё способно кардинально перевернуться с ног на голову на данной и, как пока что кажется, финальной стадии развития их межличностного пути. Вспыхнувшая неловкость? Ну да, всплывает разок-другой, но и она в конечном счёте растворяется, точно песчинка в некогда взбаламученной воде. Да, технически это подпадает под категорию «что-то, чего не было прежде», но в то же время оно толком не успевает прорасти. Коннор ясно помнит, какие вопросы задаёт себе в тот момент: почему, несмотря ни на вопиющую бестактность Коннора, ни на его своеволие или излишнее нарушение личного пространства, Хэнк остаётся с ним так терпелив, так заботлив и бескорыстно верен? Почему потом, уличая Хэнка в этом добросердечии, Коннор чувствует себя скотиной? Почему, получая всю его незаслуженную доброту, у Коннора не выходит отвести от Хэнка ненасытного взгляда? И главное, почему иногда после всего вышеперечисленного от непосредственного физического контакта с Хэнком пальцы на руках то и дело бросает в бесконтрольный тремор?.. Но, упустив возможность ответить в срок, Коннор забывается, и его только-только образовавшаяся застенчивость снова погружается в самозабвенный сон. Надобность в подробном отчёте о причинах своего короткого смятения отпадает сама собой, ведь ныне всё между двумя партнерами-путешественниками такое, каким и должно по умолчанию быть – комфортное, тесное и открытое. Так что… зачем теперь ворошить былое?.. Так или иначе, некуда больше отступать, равно как и не к чему в данный момент стремиться. Коннор просто сохранит бдительность на случай нового незапланированного отклонения и не ударит в грязь лицом, как, похоже, делает так до этого. Хэнк же, совершенно не обременённый глубокомысленными размышлениями, решает развить внезапно завязавшийся диалог: — Думаешь, я многого прошу?.. — проводник экспрессивно всплёскивает руками. Этот незамысловатый жест опять отвлекает юношу от навалившихся лавиной мыслей. Коннор сразу же обращает взгляд в сторону своего раздосадованного собеседника и в любопытстве натыкается на лазурного цвета глаза. — Мне бы просто снег, ну! Чтобы выпадал сразу весь или, блять, не выпадал вообще. Всё просто. Но нет, — растягивает он согласные, — мы пойдём по пути дебильного усложнения. А ведь если так подумать, в последние месяцы Андерсон практически не употребляет свои самые ходовые бранные слова!.. Интересно, с чего бы это? Однако раз уж он использует старый добрый мат снова, ситуация складывается воистину неподобающая. Коннору искренне жаль этого добряка, так что он пробует включить свой излюбленный режим утешения, какой врубает, когда встречает кого-то напуганного или неуравновешенного: — Взгляни на это с другой стороны, — его голос звучит мягко и убедительно, — со снегом или без, активность заражённых в холодный период в среднем падает на пятьдесят процентов. — Сильное заявление! Снова в умных книжках прочёл? — на губах Андерсона расцветает сардоническая улыбка. Юноша снисходительно оглядывает этого наивного шутника – столько заикается о всяких печатных книгах, а так до сих пор и не подмечает за собой одного гигантского логического противоречия. Не так уж много книжных новинок попадает на полки Детройта в последнее время. Не то чтобы эти новинки вообще есть. Бывает, появится что-то разок-другой, тиражом узким, на тему сухую, заранее категоризированную... Пожалуй, только это и подпадает под понятие «умной книги», локальной в масштабах целой мёртвой страны. Но Хэнк же явно подразумевает нечто художественное или, скорее, энциклопедическое, а не прошедший девять кругов цензуры журнал, полностью согласованный с местной верхушкой FEDRA. Коннор уверен, Хэнк представляет именно то, чем с упоением мог бы зачитываться даже самый простой, никак не связанный с военным ремеслом человек. Но нет, сейчас в карантинной зоне ничего такого не издаётся. А если и издаётся, то Коннор о таком не в курсе, как и большая часть живущего в ней населения. — Вообще-то, — со снобским видом поправляет молодой человек, — нам вскользь рассказывали об этом в академии. — А, в академии, — растягивает Андерсон якобы понимающе, но с иронией. — Ну это в корне меняет дело. — Потом добавляет, подумав: — Надеюсь, хотя бы не оттуда ты знаешь всё о моих служебных похождениях. Служебных по... Чего? — Значит, так ты называешь своё досье? — улыбается юноша снисходительно, когда расшифровывает, что конкретно отвлёкшийся от ярости на погоду проводник имеет в виду. — Нет, к твоему сведению, оно лежало в самом дальнем углу архива, всё в пыли. — Вот как? — хмыкает Хэнк. — У нынешней молодёжи никакого уважения к старшим и их наследию. А между прочим, мой и не только мой многолетний опыт столкновения с заражёнными внёс неоценимый вклад в изучение сильных и слабых сторон этих тварей, или какими там чванливыми словами профессора сейчас описывают свои научные исследования. — Твой послужной список действительно достоин похвалы, — Коннор с теплотой вспоминает время, проведённое за изучением кратких сводок сотен операций, которые сержант Андерсон проворачивает за ужасно долгие тринадцать лет. Сухость официального языка лишает их львиной доли красноречивости, но даже те скупые слова оставляют любопытному читателю уйму впечатлений. Яркая личность Хэнка проглядывает там между строк, в частности, его решительный, волевой характер, твёрдость и умение стоять на своём, позволяющие как выносить старые дисциплинарные выговоры, так и получать новые с изрядной периодичностью. — Тем не менее, ему сложно найти практическое применение. В нём нет конкретики, присущей учебным лекциям, и никакой образовательной ценности потому тоже нет. — И какую же образовательную ценность вашей академии подавай? — Ту, что поспособствует изучению заражённых для их убийства. — Так это, у меня её хоть отбавляй! — хвастается Хэнк с несвойственной для себя гордыней. Она такая же насмешливая, как и весь предшествующий диалог, но что-то искреннее в то же время сквозит в ней неуловимо. — Только, — его весёлая бравада чуть убавляется, когда он обращает на шагающего подле него собеседника свои глаза, — что-то я не вижу согласия на твоём... эм, лице. По старой памяти хочется съехидничать и глумливо назвать лицо красивеньким, вот только с недавних пор подколки такие ощущаются как-то... В общем, ощущаются. Ощущаются и вызывают нелепые заминки, подобные этой. — Признаться, — Коннор закусывает губу, сомневаясь, стоит ли упоминать такое именно в присутствии Хэнка, но говорит, раз уж всё равно начинает, — я огорчён, что мы не акцентируем внимания на безобидных вещах, на чём-то нейтральном в их состоянии или поведении. — Это потому, что ничего «нейтрального» в их состоянии или поведении тупо нет! — да, вот именно из-за этой негативной реакции Коннора и терзают смутные сомнения. — Эти засранцы, знаешь ли, ни разу не пригласили меня посмотреть баскетбол в пабе и выпить пива. Они всегда в боевой готовности, смекаешь? Как сраные хищники в заклинившем режиме нападения. — А я считаю, любое знание о противнике имеет смысл, — подмечает он с изрядной долей скептицизма, — чтобы повысить свою выживаемость и эффективность. — Так-то оно так, но... — тон его серьёзнее и мрачнеет, — если обращать внимание вообще на всё, в ответственный момент можно загрузить свою башку ненужными рассуждениями. По молодости я тоже задавался многими вопросами: например, почему заражённые не передыхают зимой в большом количестве или почему их не настигает пищевое отравление, когда они сжирают всякую несъедобную херотень. Но эти вопросы – они для посиделок у костра, а не для реальной жизни. — Нет, я не соглашусь, — мягко сопротивляется его позиции молодой человек. — Зимой жизненно важно уметь определять, мёртвый перед тобой заражённый или нет. Если вовремя не распознать тип склероция, можно оказаться в нежелательной западне. К тому же щелкуны, занесённые снегом... — Чёрт, Коннор, — перебивает его Хэнк, развязно толкая спорщика в бок плечом, — это же был просто случайный пример, не душни. Юноша незначительно покачивается, но быстро выравнивает шаг. — Я хотел сказать, — заключает он более лаконично, машинально поправляя куртку, — полезно знать, как кордицепс влияет на тех, кого он обратил. — Пф, скорей уж поработил. Данная поправочка неприятно режет Коннору по ушам. Презрительная, несерьёзная, она совершенно ни во что не ставит его былые вразумительные слова. Словно бы Хэнк отнекивается от больных, закрывается, как от неприятной темы... Ладно, значит, развить её как следует не судьба. — Знаешь, — только упрекает Коннор нерадивого собеседника напоследок, — может, если бы ты серьёзнее относился к делу, твоё так называемое наследие сейчас не лежало бы в пыли. — Как жаль, как жаль! Пойду посру. — Не утруждайся. Я уже прекрасно понял, что тебе всё равно. И точно волшебная команда, открывающая доступ к доселе неизведанному режиму, срабатывают эти случайно брошенные слова. Брови Андерсона резко вздрагивают, рот приоткрывается в только зарождающемся возмущении. Хэнк красноречиво упирает руки в бока и нарочито разозленно фыркает, прежде чем набрать полную грудь воздуха и тряхнуть головой, рассыпая по плечам серебро своих распущенных волос: — Да если бы мне было, как ты говоришь, «всё равно», — передразнивает его Хэнк, пока жесты активно вторят его словам, — моя разложившаяся жопа уже бы давно удобряла землю! Думаешь, я за заражёнными ни разу не наблюдал, а? Ещё как наблюдал, когда отправлялся с отрядом на вылазки по зачистке. То, что ты видишь сейчас, я имею в виду то количество заражённых, которое мы сейчас встречаем, это сраный детский сад по сравнению с тем, сколько их бродило по всей земле в первые месяцы пандемии. Это к сегодняшнему дню процентов шестьдесят семь населения повымирало, а мне тогда, знаешь ли, приходилось иметь дело сразу со стремительно вымирающими шестьюдесятью! А это сотни бегунов, Коннор! Вообще везде. Убиваешь одних, на завтра появляются другие. Ещё и ещё, бесконечным сучьим потоком. Ну разумеется, если бы я в тупую гасил их, я бы присоединился к их числу в первую же неделю. Маленький упрёк в равнодушии прорывает плотину Хэнка и извергает на ничего не подозревающего собеседника неудержимый, натурально сносящий с ног словесный поток. Андерсон реагирует подозрительно серьёзно, как будто Коннор с лёгкой руки обесценивает все те двадцать с лишним лет, что Хэнк проводит в каждодневном выживании в новой реальности с заражёнными по соседству. Как будто ему внезапно есть дело до того, какое у Коннора складывается о Хэнке впечатление. И первым делом парень хочет извиниться, донести смущённо, что совсем не то имеет в виду, но потом... Потом он вслушивается в слова внимательнее и замечает, сколько невысказанного скрывается в них, между экспрессивных, пылающих неистовым возмущением строчек – множество зловещих тайн о неприятных встречах с бегунами, сталкерами и щелкунами. Коннор чувствует, как густо нарастает давление чужого горя, стоящее за каждым брошенным в собеседника предложением, и любопытная натура парня, сама по себе тяготеющая к загадкам, разгорается от неутолимой жажды узнать, какие же мрачные секреты такая откровенность при должном старании может ему открыть. Ведь безотрадная сторона прожитых Хэнком лет чаще всего отделена от ласковых воспоминаний о наивной юности. Андерсон не делится этим никогда, упорно продолжая закрывать скорбную темноту глубоко в себе. Лишь иногда, в изнеможении переливаясь через края, выплёскивается она наружу, чтобы явить вовне отягощающую сердце боль. Сосредоточенный Коннор готовит руки, чтобы успеть поймать очередную каплю горя в свою ладонь. — Ясно, — парень старается так сразу не выдать распирающего его возбуждения. Признаться, безучастный тон даётся ему нелегко. — Тогда как действовал не равнодушный ты? Благо Хэнк не замечает ничего дальше шаткой показной небрежности. Отлично. Если он не хочет говорить о терзающем его прошлом по душам, то пусть хотя бы выругается об этом вдоволь. Любые методы хороши, если человек с таким невероятным голосом и манерой вести рассказ продолжает использовать эти вещи по назначению. — Продумывал засады, ловушки – да много чего ещё. Часто я и мои ребята отстреливали бегунов с дистанции, в идеале в голову, по одному патрону на цель. — Стандартный набор действий, — пожимает плечами якобы отстранённый слушатель, — даже ребёнок справится. — Ну уж извините, Ваше Снобейшество, — фырчит Андерсон. — Стандартный, потому что эффективный! И вообще, — он с достоинством вздёргивает голову, — не забывай учесть, что это сейчас он считается стандартным, а вот тогда, на секундочку, только входил в обиход. И заражённых там внизу было вагон и маленькая тележка, а не как сейчас – полтора землекопа. Ещё и вперемешку с гражданскими, которых желательно не перепутать с больными. К тому же... — Ладно, я понял, — перебивает едва не поскользнувшийся молодой человек, чтобы не затягивать оправдания на тысячелетие. И хотя сейчас он строит из себя безразличного, Коннор натурально соврёт, если скажет, что ему не нравится, как действия Хэнка облекаются в бархатные слова. Его речь всегда такая живая и выразительная, что невольно представляешь себя вторым участником описываемых событий. Это тоже маленькая неизменность, сопутствующая Хэнку вообще всегда, и которой Коннор совсем не устаёт дивиться. Перед глазами сам собой оживает образ статного сержанта полиции, высокого, молодого, голубоглазого, в типичной чёрной форме сотрудника FEDRA, выгодно подчёркивающей ширину его необъятных плеч. Стройная, не омрачённая тенью возраста талия, накачанные постоянным движением ноги, сильные руки, сжимающие полуавтомат... и короткие, а по заверениям самого Хэнка, ещё и чуточку вьющиеся волосы – маленькая аккуратная стрижка, потому что все военные люди, по мнению Коннора, строго следят за длиной своей не прекращающей расти шевелюры. И там, в этой вырисовывающейся фантазии, Коннор с жадностью разглядывает знакомое мужественное лицо, что на века защищено от ядовитого прикосновения судьбы и возрастных морщинок. И всё же Коннор оставляет Хэнку лучистую паутинку складок у самых глаз, потому что считает, что у молодого Хэнка есть свои маленькие поводы веселиться. В определённые моменты морщинки также разрезают его подвижный лоб, потому что мимика молодого Хэнка, должно быть, не менее экспрессивная, чем у этого. И только область вокруг контрастных губ отличительно чиста, а скулы вырисовываются куда значительнее. И подбородок, да – Коннор представляет его бритый подтянутый подбородок, потому что ни борода, ни усы не вписываются в этот элегантный образ бывшего сотрудника полиции. Постепенно, повинуясь чужим словам, молодой Хэнк Андерсон, командир операции по устранению последствий КЦИ, выходит на сцену агонизирующего города из-за кулис. Коннору сложно представить Детройт в его первозданном виде – без тонны зелёного плюща, мха и плесени, без давно сгоревших или заржавевших автомобилей, без трещин на асфальте, с улицами, заполненными людьми, – но он попробует. Сложнее всего вообразить именно толпу: для этого Коннор мысленно воскрешает образ столпившихся под окнами Белой комнаты жителей КЗ – есть у него парочка референсов. Но даже это людское море едва ли сравнимо с тем, о котором рассказывает человек, что застаёт Детройт городом-полумиллионником. — То, что я описал тебе, — медленно разъясняет Хэнк, неосознанно изменяя шаг, — всего лишь базовый комплект. Но если следовать ему с выключенными мозгами – потом, что называется, не оберёшься бед. Первый горький опыт ясно научил меня, что включать голову нужно всегда, даже когда времени на первый взгляд недостаточно. Уж лучше потерять несколько минут, чем потом жалеть, когда настанет пора за свою поспешность расплатиться. — Я весь внимание, — ненавязчиво намекает Коннор, что хочет услышать предшествующий этому громкому выводу рассказ. Хэнк вздыхает и начинает погружаться в воспоминания: — Я тогда ещё копом был. Под моим временным командованием находился отряд молоденьких офицеров, зелёных ещё: некоторые только после академии, кто-то проработал в DPD около года, но абсолютно никому, включая меня, не стукнуло и тридцати лет. Других кандидатур банально не было, остальные заняты – я и сам за неимением лишней пары рабочих рук сижу в сержантах всего второй или третий день. — Не понимаю, почему человек в возрасте – это такая необходимость, — недоумевает юноша. Сейчас большинство рядовых и не слишком рядовых военнослужащих моложе обозначенных Хэнком лет. Разве что капитан Аллен – знатный такой старикан, ему уже давно переваливает за сорокет. Но он капитан, что очень почётно, а потому руководит не одним отрядом, а много кем. Включать его в общую выборку как-то несправедливо по отношению к более низким руководящим чинам, присущим именно молодым. — Это не необходимость, просто... — Андерсон призадумывается. — Как бы понятнее объяснить? Раньше до верхов ещё приходилось дослужиться. Как и сейчас, в принципе, только времени уходило пиздецки много. Чем старше человек, тем он опытнее и рассудительнее, всё такое. Сейчас-то больше ценятся заслуги, а не выслуга лет, а раньше для повышения требовалось и то, и другое. Ну и то, что меня вообще возвели в сержанты в течение пары дней без каких-либо тестов и бюрократических проволочек – это не вариант нормы, это прецедент. Такой херни в Детройте раньше отродясь не было. О нет, неужели Хэнк до сих пор считает, что зарабатывает повышение просто так? Сколько ещё попыток убеждения придётся предпринять, чтобы изменить его несправедливо порочащее его самого же мнение?.. Возможно, общих слов о том, что всё хорошо, Андерсону уже не хватает. Значит, для поиска новых вариантов ответа Коннору придётся углубиться этой проблеме в самую суть. — Хэнк, сколько лет ты работал в полиции к тому моменту? Андерсон задумчиво закусывает губу. — Не знаю, — пожимает он плечами. — Думаю, около пяти. Пять лет! Звучит как довольно большая цифра. — После какого времени можно претендовать на звание сержанта полиции? Едва мужчина открывает рот, он тут же осекается и сконфуженно отводит взгляд. Что за?.. Коннор ускоряет шаг и немного наклоняется в сторону своего собеседника, но не замечает ничего, кроме странного и неоправданного смущения. Хэнк бормочет что-то непонятное себе под нос, а когда Коннор переспрашивает и просит повторить, объявляет уже отчётливее: — ...Минимум по прошествии пяти лет. И тогда едва построенная причинно-следственная связь в голове Коннора натыкается на стену возникшего недоразумения. — Так разве... — Нет, не разве! — вспыльчиво перебивает Хэнк. — Слушай, Коннор, — он вздыхает, усталый и побеждённый, — недостаточно же просто просидеть на жопе ровно и ждать, когда истекут положенные года. Там куча своих специфичных штучек, которые прежде всего надо пройти. Давай я не буду тратить наше драгоценное время, вспоминая регламент, по которому никто не живёт уже два десятка лет, и мы продолжим то, на чём, собственно, остановились? Спасибо. — Хорошо, только если ты не будешь тратить наше драгоценное время и согласишься, что твоё повышение заслуженно и имеет смысл. — Коннор, ты!.. — от переполняющего его негодования у Хэнка уже сжимаются кулаки. Но как поднять их на того, кто так умильно улыбается тебе своей хитрющей шантажисткой улыбкой?.. К тому же, к чему отрицать? Этим тонким розовым губам Андерсон простит абсолютно всё. Мужчина действительно не горит желанием вспоминать всю структуру и особенности карьерной лестницы полицейского департамента Детройта, чтобы доказать спорщику свою обоснованную позицию, так что просто сдаётся и с горем пополам соглашается: — Ладно... — говорит, — я легитимный сержант. Доволен? — Нет. Ты произносишь это без уважения. — А ты не дон Корлеоне, чтобы меня в этом упрекать. Лучше напомни мне, на чём я остановился. Похоже, это очередная отсылка, которую Коннору когда-нибудь предстоит узнать. Но не сейчас, потом, иначе разговор об интригующем отложится на две недели. — Ты говорил, — начинает он с самого начала, — что у тебя был отряд зелёных офицеров и ты готовился впервые применить тактику отстрела заражённых с высоты. — Ах да... Короче, заявляемся мы с ребятами на вызов. И чтобы ты понимал, насколько жёстко приходилось уже тогда, полицейские машины пришлось оставить за три пизды: дороги были захламлены, что капец! Стоялово на десять баллов из десяти. Скорость движения пять, нахуй, метров не то что в час, в день! И это, собственно, всё, что тебе нужно знать о тогдашних улицах. Что ж, похоже, ещё одна проблема отпадает сама собой – Коннору не составит труда представить необъятную пробку длинной не в один с лишним километр. — Куда идти, сразу известно, — продолжает Хэнк, — люди от точки нашего назначения бегут, словно от чумы. И этих тварей, бегунов то есть, уже на подходе отлично видно: кидаются на всё, что движется и не движется, плюс впереди горка, хорошо заметно, что их там не один, не два ряда, а целое столпотворение. Оставаться рядом с ними – чистой воды самоубийство, так что я приказываю ребятам занять один из домов на удобном расстоянии для обстрела. «Выбивайте двери, – говорю, – если надо. Выводите людей, если остались. Пригрозите несговорчивым оружием, если придётся. Главное, чтобы в течение нескольких минут этот сраный дом перешёл под наше управление». Или что-то типа того. — Это и заняло много времени? — Не знаю, я делегировал общение с запершимися внутри горожанами самым наименее метким из нас. Да и... только неадекват останется сидеть на месте, пока под его окнами разверзается настоящий филиал ада. Это дико. — Справедливо. А где был ты? — Я рассредоточивал остальных по этажам: одних расставлял у окон, других повёл на крышу. И зрелище там, наверху, я тебе скажу, ещё менее презентабельное, чем снизу: всюду трупы, хаос, а покалеченные бедолаги, ещё не подозревая о своей судьбе, побитыми собаками расползаются кто в проулок, кто под машину. Бегуны вдалеке ещё тупят, но те, что ближе, натурально разрывают свою добычу на куски. И горизонт окрашен алым пламенем, а угольно-черный дым взлетает под самое небо. — Угольно-черный дым... — недоумевает слушатель. — Откуда?.. — О, Коннор, де... Кхм, это часть тогдашнего антуража, если можно так выразиться. Неразрывно шагает вместе с паникой, массовым геноцидом и бесчеловечными шарлатанами, пытающимися нажиться на страданиях других людей, — перечисляет Хэнк обыденно. Эти события минувших лет не вызывают в нём ни безумной боли, ни особо праведного гнева... сразу видно, от чего Андерсон абстрагируется, а от чего нет. — Первое время никто ж особо не одуплял, чего нам там делать с убитыми. Подходить к ним было стремно: вдруг потом заразят или накинутся? — Хэнк, они же не ходячие мертвецы. — А ты попробуй людям тех лет скажи! — куксится на несправедливую предъяву Хэнк. — В моё время сюжеты с зомби-апокалипсисом были очень даже распространены. Тем более мертвецы могли быть заразны сами по себе – мы всех подробностей в первые дни не знали. И так как утилизировать трупы классическими методами выходило долго – их с каждым днём меньше-то не становилось – стали сваливать все тела в одну кучу да сжигать прямо так, где приспичило. — Звучит не очень, — обветренные губы молодого человека обращаются тонкой бескровной полосой. — Ты бы привык, — пожимает плечами мужчина. — Кому реально было не очень, так это тем, кто поджигал трупы и следил потом за распространением огня. Вонищи там поднималось от горящих тел, жуть! Но мы снова отвлеклись. О чём бишь я? Ах да. Я забрался на верхние этажи ближайшего здания и открыл огонь по беснующейся орде. Сцена первая, молодой Хэнк рассекает этажи, бесцеремонно выбивая то ногами, то плечами двери. Хвост из подчинённых следует за ним по пятам – маленькая группа, немногим больше десяти человек. Сержант Андерсон отдаёт приказы криками и руками, и офицеры покорно встают у каждого выбранного им окна. Но зловещее зрелище, простирающееся за пределами здания, чудом не лишает Хэнка лица перед сослуживцами – его желудок скручивает тугим узлом, а страх и ярость подступают к горлу едва удержимой тошнотой. Ведь это первое настолько масштабное столкновение Хэнка с заражёнными лицом к лицу, первая демонстрация сержанту их бесконтрольной силы. Но Хэнку нужно оставаться объективным, нужно выступать достойным лидером перед надеющимися на него людьми. И он засовывает разбушевавшиеся эмоции в кулак, чтобы в конечном счёте довести офицеров на самый верх, к единственно оставшейся площадке – крыше. А об увиденном он порефлексирует когда-нибудь потом, когда холодная хватка угрозы ослабнет и перестанет сжимать его саднящее горло в липком ожидании скорой кончины. — Мы с ребятами отстреливали любую буйную херню, которую только могли увидеть. В первую очередь я просил поддерживать спасающихся людей огнём и освобождать тех, кого уже схватили. И знаешь, долгое время всё шло так гладко и так красиво, что наша мнимая неуязвимость в конце концов ударила нам в голову, как моча. Сцена вторая, молодой Хэнк на крыше. Рядом с ним рассредоточена парочка бравых, вооружённых до зубов парней. Внизу бушует багровая смерть, и даже на верхних этажах слышны протяжные стоны и душераздирающие людские крики. Сержант Андерсон крепко сжимает в руках табельный пистолет, но большую часть времени не стреляет, а координирует командную работу своих людей. С высоты отчётливо видна царящая внизу расстановка сил, так что Хэнк, памятуя о расположении офицеров, дистанционно направляет их, чтобы осуществить прикрытие максимально эффективно. — А заражённые – они ведь не дураки. Они же слышат, откуда идёт пальба, и, разумеется, сбегаются на выстрелы. И вот я с ужасом понимаю, что мы загнали себя в тупик: времени осмотреть здание вот вообще не хватило, подумать об отходных путях – тоже. Мы, конечно, заработали себе небольшое тактическое преимущество в начале битвы, когда сныкались на высоте, но абсолютно прошмаляли его ближе к середине, когда не учли, что наши мишени – не статичные и настигнут нас быстрее, чем мы перестреляем их все до единой. У нас и патронов-то, поди, на всех не хватило бы! — Тяжёлое положение, — заключает Коннор. — Особенно для того, кто раньше никогда не руководил людьми. — Эй, — подмечает Хэнк, на мгновение замедляя шаг, — вообще-то я успел немного поруководить ими. Я хотя бы знал основные принципы, так что сразу же стал прикидывать, что необходимо провернуть, чтобы выиграть ребятам время на отступление. — Ладно, признаю, — улыбается Коннор хвалебно, — это действия, достойные руководителя. — Ебать спасибо, — Хэнк иронизирует, — что бы я делал без твоего одобрения. Короче, — он отмахивается от лишних комментариев, — спускаюсь я на первый этаж, наглухо баррикадирую окна и двери. Чем придётся баррикадирую: хоть мебелью, хоть техникой, хоть цветами. Больше – не меньше, как говорится. И тут один из офицеров горланит в рацию: «Сержант! Больные уже на подходе к нашей точке!» Да я и сам, будучи внизу, ясно слышу их нарастающие хрипы. Сцена третья, от разъярённой толпы молодого Хэнка отделяет одна стена. Он наваливается плечом на массивный шкаф, чтобы придвинуть неподатливую мебель к окнам и входным дверям. Пот стекает со лба ручьём, глаза тускнеют от изнеможения, но Андерсон не останавливается – после шкафа придвигает стол, на стол укладывает следующий. Стулья, кассы, телевизоры – или что там обычно валяется на первых этажах, отданных под общественные магазины, – всё планомерно перетаскивается в одно место, даже несмотря на то, что любые попытки предотвратить неизбежное уже бессмысленны. «Ну неужели всё, капец?» — вторит Хэнк складывающейся в голове слушателя картине. «Да не, не верю». Дай, думаю, прежде сам проверю. Взял яйца в кулак, раздвинул небольшую щёлочку у окна... А какой-то заражённый, сука, бросился на стекло, как насекомое на свет! Я аж отшатнулся с перепугу, честно слово! Минуты не прошло, как эти твари чуть ли не вдесятером навалились на несчастную дверь. Баррикады заскрипели, зашатались, вроде даже отодвинулись. И я заорал в рацию: «Стреляйте в ближних! Найдите выход на пожарную лестницу. Когда услышите, что черти прорвались — эвакуируйтесь». — А как же ты? — Не сдох, как видишь, — мужчина хмыкает. — Остался стоять внизу, встречать гостей. Я же, типа, обеспечивал безопасный отход своим подчинённым, не забыл? Но я не встречал бегунов совсем один, если ты об этом. Я же не дебил. Я медленно попятился к лестничной клетке и попросил ребят со второго этажа добровольно-принудительно ко мне спуститься. Конечно, сразу после того, как они найдут способ свинтить на случай скорого отступления. Сцена четвёртая, сержант Андерсон и двое его парней смиренно ожидают прорыва больных. Ранее придвинутую мебель трясёт, как при урагане, и страшный скрежетоподобный звук сопровождает эту леденящую кровь картину. Хэнк проверяет, удобно ли достаётся дополнительный магазин, и напоследок окидывает ребят оценивающим взглядом. Ничто в их позе не выдаёт желания уйти, но Хэнк прекрасно видит, как напряжены их перепуганные лица. — Стою, короче, где-то у стены, жду, глаз с окон и дверей не спускаю. Стремно пиздец! Ещё и слышно, что стекло-то уже давно обвалили – заражённые как будто скребут ногтями по деревянной мебели. Даже входную дверь практически продавили – с улицы проникает слабый свет, а эти мудени просовывают в щель кто руки, кто бошки. Палю по ним, чтобы неповадно было, да только пользы нет – заражённые буквально затаптывают друг друга, но всё равно продолжают протискиваться. Похеризм конкретный. Они только спотыкались друг о друга, а потом вставали или стартовали прямо так, с четверенек. Целеустремлённые ребята, скажи? Я командую своим: «Отступаем, бежим наверх!» Ведь лишних патронов всё равно нет, а вот бегуны как раз на месте. Но заражённые внутри – это ещё полбеды, снаружи их по-прежнему немеренное количество. — Разве они не у входных дверей? — подмечает Коннор. — Я думал, вы решили сбежать с другой стороны. — Да, решили, только заражённые, как я уже говорил, далеко не неподвижные. Когда мы, последние из всех, выбрались на пожарную лестницу, то увидели, что эти твари заполонили собой даже переулок. Целая, блять, река обезумевших больных! Другие наши, которые уже свалили, тоже это заметили и, — на мгновение он запинается, потому что рассказ подходит к чему-то горькому и трагичному, — и, вопреки приказу, решили отвлечь мешавших нам бегунов самым безрассудным способом, каким смогли. — Они не хотели оставлять своего сержанта позади, — и Коннор сделал бы для Хэнка не меньше. — Не хотели, — соглашается мужчина. Что-то тёплое просыпается у него в груди, когда он вспоминает этих полицейских: — Мы ладно спелись за ту пару дней, что я успел побыть их командиром, — но светлые чувства снова покидают его, а на их место возвращается недавняя пустота. — Когда мы трое испугались, что уже не выберемся с этой лестницы, я увидел, как несколько моих парней обошли заражённых с тыла. Я сразу понял, что они собирались сделать. И я заорал им: «Дураки! Улепётывайте скорее!..» Но пережить эту вылазку они так и не смогли. Сцена последняя, молодой Хэнк и его команда обречены смотреть, как их друзья и сослуживцы совершают героический акт самоубийства. А по-другому это и не назовёшь. Для тех из них, кто застревает наверху, ничего героического в данном поступке нет: есть только страх и ужас перед невозможностью повлиять на то, как скверно складываются события. Хэнк не видит их храбрых лиц, не видит глаз, наполненных решимостью, но всё понимает, и это понимание натурально разрывает его добрейшее сердце на куски. Он судорожно хватается за перила, так, будто в одночасье лишается опоры, и бьёт, в отчаянии бьёт по ним что есть силы, закусывает губу до проступающей капли крови, потому что знает: никому внизу не спастись, и его собственных стараний более недостаточно, чтобы изменить это. И горе, всепоглощающее горе бесцеремонно затягивает на шее свою петлю. Хэнк жмурится, до боли стискивая челюсть, когда с трудом, с нечеловечьим утробным рыком приказывает себе отвернуться и не смотреть. Ведь если это то, что должно навсегда отпечататься на его глазах, то лучше он проткнёт их прямо здесь, не дожидаясь паршивого садистского представления. Но даже слепота не защитит его от осознания всего, что произойдёт с его людьми в дальнейшем. Хэнк слышит, как разбивается хрупкое магазинное стекло, как звучат сигналки брошенных автомобилей. Гомон заражённых затихает, удаляется от пожарной лестницы. Но воздух не рассекают выстрелы – патроны кончаются у всех. А после – громкий неудержимый вскрик, пробегающийся колючими мурашками по телу. Какой-то заражённый настигает первого из его друзей, и смелость изменяет бедолаге в его последние моменты. Сержант нащупывает рацию дрожащими руками и бесцветным голосом говорит: «Отбой. Сворачиваем операцию», – прежде чем перемахнуть через перила и воссоединиться с выжившими сослуживцами. — Мне жаль, — роняет Коннор запоздалые слова утешения. Щенячья преданность этих неизвестных ему людей неожиданно трогает молодого человека. Кто знает, если бы не они, может, Хэнк действительно удобрял бы землю?.. — Я понимаю, как серьёзно это, должно быть, ударило по тебе. Какое-то время Хэнк молчит, погружённый в свои печальные думы. Только неровный топот пары ног нарушает тишину, поглотившую это сонное место. Но вскоре воздух разрезает густой и протяжный вздох – это Хэнк находит в себе силы глубже окунуться в мысли: — Разумеется, я не пустился в пляс, — отрешённо звучит его басистый голос. — Я сделал выводы. Я заплатил слишком большую цену, чтобы усвоить этот урок: не подводи чужие жизни под нож преступной самонадеянности. Без самого банального плана отступления на случай столкновения с ордой бегунов ты бессилен. Это равносильно тому, чтобы сразу сцепиться со всеми ними в рукопашном сражении. Вот оно что... Похоже, Хэнк железно усваивает этот принцип. При всём своём показушном наплевательстве на судьбы других людей, он, тем не менее, всегда выступает против безумных действий. Он знает, во сколько обойдётся одна ошибка, знает это слишком хорошо для человека, который на первый взгляд часто выходит сухим из воды. И его негодование и раздражение, проявляющиеся всякий раз, как Коннор предложит что-то потенциально самоубийственное, раскрываются теперь с новой, во многом личной стороны. С большей вероятностью Андерсон возьмётся за любой смертельно опасный риск, чем будет беспомощно смотреть, как другие играют в несправедливую лотерею с жизнью. И если раньше Коннору казалось, что Хэнк не верил в него, так как не рассматривал вариант, что тот справится с задачей своими силами, сейчас юноша осознаёт, что Хэнк, скорее, не верил в себя самого, не верил, что сможет спокойно пережить чье-то очередное фатальное поражение. За этим поучительным рассказом друзья не замечают, как минуют минимум километр. Полоса асфальта на этом отрезке пути уходит вверх – видно, как земля по левую сторону от шоссе резко обрывается, создавая маленькую естественную кручу. Точно серпантин, вьётся каменная тропа, окаймлённая плотной стеной деревьев, и где-то там, внизу, кучно разросшиеся кустарники собираются в одинокие лиственные островки. Беспорядочно рассыпаются они посреди сухого моря диких полей, словно бы раздробленные частички чего-то целого. Ветер волнует просо, прелый запах опавшей листвы наполняет воздух, и Коннору кажется, что похожим образом могло бы ощущаться пребывание на каком-нибудь тихоокеанском побережье. — Раньше, — делится парень некоторыми наблюдениями, — ты никогда не рассказывал мне о своих первых рабочих днях после начала пандемии. Почему? — Да как-то, — мужчина растерянно почёсывает бороду, — как-то к слову не приходилось. — Пожалуйста, расскажи ещё. Больше всего Коннору хочется послушать об этом прямо и честно, без манипулятивных попыток развести Хэнка на желаемый диалог. — Что, — Андерсон хмыкает себе под нос, — фактов из пыльной книжицы всё-таки не хватило? — Всегда приятнее получать информацию из первых уст. Карие глаза полны живого энтузиазма – такой не подделаешь даже при великолепно лживой актёрской игре. Хэнк немного удивлён, что находится человек, которого всерьёз волнует его скучная сержантская жизнь. Особенно если этот человек – Коннор, который тоже с недавних пор волнует Хэнка по некоторым причинам... Словом, Андерсон более не способен ответить этим глазам «нет». Как и тонким губам, как и, блять, всему Коннору, очевидно. — Ладно-ладно, — мужчина не брыкается даже для приличия, — чего ещё ваша светлость узнать изволит? Не веря своей удаче, Коннор сообщает: — Всё, что ты захочешь мне предложить. — Всё? — признаться, Хэнк надеется на конкретику. — Ну, тогда придётся начать с начала. Как-то раз много лет назад в бурлящем котле Большого Взрыва зародилась наша огромная вселенная... — Не настолько с начала, Хэнк, — Коннор хмурится. Андерсон понимающе кивает и изображает звук перематываемой пластинки. — Осенью две тысячи тринадцатого года целый мир знатно так охерел. Да что там, я охерел!.. Ну, ты в курсе. И так как я работал копом, именно меня и моих коллег отправили расхлёбывать образовавшееся дерьмо первым делом – ты уже мог догадаться об этом сюжетном повороте, когда я рассказывал про орду бегунов на обычном вызове. — Были мысли, — улыбается Коннор утвердительно. — Так вот. Сначала очаги заражения появлялись совсем малюсенькие – например, какой-нибудь мужик сойдёт с ума посреди тротуара и прокусит руку мимо проходившей мадмуазель. Ему – пулю в лоб за сопротивление сотруднику полиции при задержании, ей – успокоительное и прямой путь в больницу. А через пару дней звонок, — Андерсон готовит связки для шедевральной актёрской игры: — «Девушка обезумела, перекусала несколько медсестёр! Вчера вкололи ей успокоительное, погрузили в сон, а на следующий день уже и медперсонал кидается на своих пациентов. Сидим, заперлись в комнате отдыха, помогите!» И ты приезжаешь с остальными спасателями на вызов, нужно же усмирить буйных для них? А там не то что персонал накинулся на своих пациентов, там уже расчленёнка и каннибализм, как в каком-нибудь хоррор-фильме! Несколько полицейских автомобилей окружают здание одной из Детройтских городских больниц. Хэнк решается проникнуть в вестибюль вместе с другим таким же безбашенным коллегой. Он кладёт руку на кобуру, но пистолет пока что не достаёт, чтобы не напугать выбегающих на улицу посетителей. Но когда он заходит внутрь, пугать начинают уже его: — На полу сплошняком разлита кровь, всё перевёрнуто вверх тормашками. И вот уже вместо одного мужика убиваешь сразу пятерых. А дальше больше, натурально в геометрической прогрессии! Один вызов за день перерастает в десять, десять в сто, ну и так далее, только успевай проблеваться от увиденного. Тут уже даже наверху призадумались и прислали к нам военное подкрепление. Тогда-то всем и стало очевидно, в какую жопу мы стремительно покатились. А там, слово за слово, созывают агентство по ликвидации стихийных бедствий, и вот уже вы все – и военные, и копы – становитесь маленькой подконтрольной ячейкой FEDRA. — Погоди, Хэнк, — подмечает Коннор некоторую несостыковку с прочитанной информацией в его досье, — разве ты не сам записался волонтёром в ряды FEDRA?.. — Одно другого не исключает, — мужчина разводит руки. — Чтобы ты понимал, дело набрало оборот от странных безумцев до всенародного пиздеца буквально за одну грёбаную неделю. Я не мог не пойти, на меня рассчитывали. Люди же, они в то время были совсем не пуганные, не как сейчас, и своей безответственностью ненароком потворствовали распространению инфекции. Надо было как-то их приструнять. — Пистолетом? — сегодня это излюбленный метод большинства людей. — Нет. Ну, не каждый день. Лучезарная улыбка и добродушные подзатыльники тоже иногда своё дело делают, — для визуализации своих слов он широко улыбается и отвешивает слушателю колыхнувшее капюшон прикосновение. — А если серьёзно, не все вели себя радикально. Большинство просто паниковало и потому нарушало общественный покой. Опять же, некоторые особо впечатлительные персоны переставали выходить на улицы сами по себе – такие делали нашу работу намного легче. Но даже так гарантии не заразиться не было ни у кого. Ты же в курсе, с чего вообще началась вся эта херотень с пандемией? Коннору не нужно много времени, чтобы дать ответ: — Кордицепс завёлся в зёрнах, — уж эту информацию знает даже школьник. Тот, который не прогуливает уроки истории, разумеется. — Ага, верно, — хвалит его Хэнк, обходя потенциально скользкий кусок шоссе. — По крайней мере, такова официальная версия произошедшего. — Есть другая? — Коннор заинтригованно поворачивает голову к собеседнику. — Кто знает? — вновь обламывает его Хэнк. — Даже если и есть, исследователи наверняка просто не успели её найти. Как я уже говорил, по ощущениям всё случилось быстрее некуда. Кто-то где-то, конечно, изучал заражение ещё несколько лет, чтобы понять, как ему противодействовать, но очень скоро Детройт отрезало от остальной части Америки. Конкретно мы получали лишь обрывочные объедки. И даже те доставались общественности только после строгого контроля FEDRA. — Как же так? — Ох, малой, охреневал от происходящего не только Детройт, охреневала вся Америка. И там, походу, беспорядок царил ещё больший. Но нам и своего хватало: никто же не предполагал, что продукты в магазинах будут непригодны в пищу – покушать хлебушек считалось своего рода лотереей. А там... достаточно одного-двух больных, и всё, снежный ком превращается в чёртову лавину. В словах Хэнка определённо есть зерно. Именно из-за бесконтрольной скорости распространения кордицепса в рядах населения солдаты FEDRA до сих пор и день, и ночь патрулируют карантинную зону на предмет выявления в стаде паршивых овечек. Психология людей такова, что, прознав о своём заражении, немногие решаются пойти на серьёзный шаг и покончить жизнь самоубийством. Гораздо чаще их охватывает страх, и подцепившие эту дрянь дураки забиваются кто куда, лишь бы максимально оттянуть момент наступления неизбежного. Ведь, как всегда говорит Элайджа, КЦИ – это билет в один конец. Глупец тот, кто не способен принять этого. И всё же каждый обречённый как один считает, что сможет перехитрить уготованную ему судьбу. Что в этот-то раз точно пронесёт, что он-то ситуацию контролирует! Но, ставя во главу руля не здравый смысл, а свои эгоистичные намерения, такие люди осознанно несут угрозу тем, кто ещё не ведает об их смертельно опасном заражении. А это вызывает в Конноре лишь презрение, потому что даже у него чуть ли не с пяти лет осознанности больше, чем у некоторых. — Подливало масло в огонь и то, — продолжает Хэнк со сталью, напитавшей голос, — что нас в Детройте, по сути, не считали за людей. Для Белого дома мы были маргиналами практически от и до. Думаю, — горькая, жестокая улыбка искривляет его уста, — никто даже не заметил, когда Мичиган постепенно перестал выходить на связь. А после объявления военного положения и последующей бомбёжки Детройта мы так и остались барахтаться сами по себе. — Бомбёжка? — в воспоминаниях молодого человека отчётливо запечатлевается момент, в который Хэнк упоминает её впервые. Даже если бы его память не являлась исключительной, события того дня навсегда высеклись бы в его каштановой голове, как в граните. — Ты о той, что разрезает землю и наклоняет небоскрёбы друг к другу? Ибо путешествие между двух стальных профилей над пропастью в десятки этажей – это не то, чему рада его до сих пор не переносящая высоту психика. — Да, Коннор, ты уловил, — Хэнк подмигивает. — То ещё было зрелище. Страшнее всего, что ты когда-либо мог пережить. Хотя, не могу не признать, массированный удар действительно положил конец нескольким масштабным гнёздам заражённых в центре. Своими силами мы бы зачищали их сотню лет. Но сколько случайных жизней вместе с тем полегло? — он вздыхает. — Это несоизмеримо. Надо ли говорить, что, несмотря на печальный посыл сказанного, избирательный слух Коннора выцепляет совсем другое? То, что гонит по его спрятанным венам кровь, то, что заставляет пальцы возбуждённо цепляться за ткань одежды. — Ты зачищал целое гнездо?! Взволнованный слушатель ненароком ускоряет шаг. Прямо сейчас он похож на типичного оголтелого фаната, случайно повстречавшего на прогулке суперзвезду. Ведь гнёзда заражённых – это не просто большие скопления больных в одном месте. Это очень, очень большие скопления больных, приправленные грибковым поражением близлежащей области. Это быстро прогрессирующая мутация кордицепса, которая выходит за пределы своего носителя, когда несколько естественно умерших больных оказываются в одном неудачном месте. Их мицелий прорастает далеко вовне, оплетает пол, стены, любую мебель. И всё, чего касается его оранжевая рука, гниёт и источает споры, как будто гигантский живой организм, что напитан ядом и испещрён пульсирующими язвенными отложениями. Как правило, местоположение гнёзд всегда приходится на какие-нибудь дома, потому что сталкеры и те, чей жизненный ресурс истончается до критичного, любят скрываться от солнечных лучей под покровом темноты: в подвалах, в тесных помещениях, в незапертых на ключ кладовых. И там, внутри таких строений, концентрация спор достигает катастрофических значений. Едва заразившийся человек может потерять контроль над собой уже в течение первых десяти минут!.. Так что да, зачистка столь биологически активных областей – дело трудоёмкое, опасное, но в рядах всех сотрудников FEDRA почётное и героическое. И то, что Хэнк мог участвовать в зачистке одной из них – и, быть может, даже этой самой зачисткой руководить... – чёрт, да разве может быть Хэнк Андерсон ещё совершеннее? Но Хэнк, похоже, не считает, что зачистка гнёзд – это большое дело. Так, среднестатистический рабочий день. И он, смущённый неподдельным восторгом своего подопечного, спешит развеять ауру «крепкого орешка», которую тот уже воздвигает в своей голове: — Да, зачищал, — отвечает Хэнк скупо. — Но не в одиночку и не за один присест. Разве ты не читал? Уж это точно должно было быть отражено в досье. И действительно, в личном деле Хэнка отражено множество удачных зачисток. Однако... — В нём обозначались конкретные территории, но нигде не было указано, что на них. Ибо «гнездо» – это скорее народный термин, точно так же как и «бегуны», «сталкеры», «щелкуны» и так далее по списку. В сухих отчётах, интересных только бюрократам, как правило, фигурируют «заражённые стадии N» и обтекаемые «зоны поражения». — Жаль, огромное упущение, — Андерсон даже забывает, какой интересный в отчётах для верхов используется язык. — Впрочем, до этих героических спецопераций ещё далеко. Ты же хотел узнать что-то о первом времени, верно? — Всё так. Вас, старичков, — подстёгивает юнец, — всегда заносит куда не следует. — Что-то я не заметил, чтобы ты был против, — усмехается Хэнк. Коннору нечего противопоставить ему в ответ. — Так вот, выходят как-то на улицу копы, военные и сотрудники FEDRA. Звучит как какой-нибудь дебильный анекдот, верно? Когда началась массовая истерия и отток людей из поражённых зон, нас разбили на отряды и отправили на блокпосты, чтобы там мы выявляли потенциально больных людей. Так вот откуда ноги растут у практики вычленения паршивых овец! Похоже, за двадцать пять лет меняется только то, что помимо блокпостов появляются вольно курсирующие патрули военных. Работа у них не самая благодарная – во многом именно из-за неё в глазах народа офицеры FEDRA и представляются тиранами, ничего не смыслящими в весе жизни. Но ввиду взросления в их среде, Коннор прекрасно осознаёт, к чему приводит слепая жалость, как может погубить она несоизмеримо большее число людей. Так что иногда для достижения порядка и высшей цели сильным людям приходится действовать радикальными методами. Всё, чтобы защитить других, более слабых и нерешительных людей. В глазах Коннора Хэнк – сильный, но в то же время непомерно добрый и справедливый человек. Это совсем не минусы, нет, однако в приведённых обстоятельствах... В общем, у Коннора напрашивается вопрос, требующий от Андерсона неудобного ответа: — Ты убивал тех, кого считал больными? Холодный ветер ударяет путникам в движущиеся спины. Лицо Хэнка болезненно мрачнеет, а взметнувшиеся седые пряди словно закрывают от мира его глаза. — Да, — тяжело срывается с обветренных уст ответ. — И ты всегда был уверен, что они заражены? Бледные губы смыкаются, надрывно дёргается кадык. — Нет. Слушай, Коннор, мы тогда многого не знали о КЦИ. Перед началом смены в FEDRA нас консультировали, как можно определить больных, но на тот момент это были довольно расплывчатые признаки. Спутанность сознания, изменённая кожа головы... Когда перед тобой стоит толпа из тысячи человек, банально не хватает времени досконально проверить абсолютно всех. Если бы мы устраивали каждому встречному интервью или нагружали его задачками по математике, мы бы рисковали пропустить вспышку заражения в сердце колонны. Так что мы старались проверять людей быстро и держать друг от друга на удалении. Мы не знали наверняка, передаётся ли оно через воздух, но на всякий случай соблюдали дистанцию хотя бы в метр. Невероятный поток людей проходит через молодого сержанта Андерсона каждый день. Коннору легко представить давку и неразбериху, когда у стоящих в очереди на досмотр горожан заканчивается терпение. Ему легко представить, как они, поддавшись ярости, агрессивно высказываются в сторону сотрудников полиции или как некоторые, особо смелые из них, распускают руки, потому что терять, кроме жизни, им больше нечего. И точно так же Коннор понимает, как эти признаки усталости и гнева воспринимаются не менее усталыми и разгневанными офицерами как красный флаг для ликвидации потенциального переносчика КЦИ. И Хэнк, не желающий подставлять под удар всех вокруг, выбирает усмирение путём насилия. — Когда вы впервые выяснили, что опасения не беспочвенны? — Я увидел это собственными глазами, — Андерсон подносит к лицу ладонь. — У одного заразившегося будто пыльца выходила через рот. — Споры, — заключает Коннор. — Он успел кого-нибудь заразить? — Я не был уверен. Но сверху поступил приказ на всякий случай застрелить всех, кто стоял рядом с ним. Басистый голос пропитан горечью и сожалением. Коннору физически тяжело видеть Хэнка таким – смурным, притихшим. Почти как в первую их встречу, когда демоны прошлого кошмарят его, только не так контролируемо. — Как выяснилось позже, небольшое количество спор на открытой местности не причинит вреда здоровому человеку. Люди с ослабленным иммунитетом – тема отдельная, но... — Ты не мог знать, Хэнк, — подбадривает Коннор, пронзительно заглянув тому в глаза. — Ага, — соглашается мужчина коротко и бесцветно. — Но знаешь что? Даже во время отсутствия официальной информации лично мне было не всё равно, — нотки злопамятства чувствуются в его подчёркнуто чётком голосе. — В последствии, чем больше я имел дел с уже обратившимися, тем больше начинал подмечать всякие закономерности. — Например? Хэнк задумчиво чешет бороду. — Да взять вот, скажем, совсем уж свеженьких бегунов – они чертовски напоминают простых людей. Ну, то есть не только внешне, но и по поведению. Такие же хиленькие, физически ограниченные, разве что агрессивные. Чем-то сродни больным деменцией, Альцгеймером и всем таким, только в самой безумной и извращённой версии, какую можно себе представить. Они перестают узнавать окружающих, теряются в пространстве, кидаются на всё, что дышит... Позже, но до изобретения спорометра, именно по этим признакам мы выявляли, кто из наших постоянных коллег мог быть заразившимся. — Когда на тебя кидается сослуживец – трудно не заметить, — подмечает Коннор с некоторой насмешливостью. — Не-не-не, — уверяет Хэнк, экспрессивно дёрнув руками, — все эти признаки люди приобретали ещё до того, как полностью теряли личность. Первые недели мы ж не знали, сколько длится инкубационный период. У кого-то день, у кого-то два, кто-то вообще слетает с катушек в течение часа. Но постепенно мы действительно начали замечать, что заражение – очень плавный процесс, и влечёт за собой такое же плавное изменение в поведении. Человека же не сразу перемыкало, как каким-нибудь выключателем – он сходил с ума по чуть-чуть. Огрызнулся там, забыл очевидное здесь – очень много маленьких, незаметных признаков. Но я их заметил, потому что мне было не всё равно! — Да-да, Хэнк, я тебя услышал, — Коннор теперь жалеет, что вообще произносит эту мысль вслух. — Короче, как я уже сказал, — продолжает Хэнк, — свеженькие бегуны по сути мало отличались от тех, у кого инфекция ещё прогрессировала. Дезориентация, рассеянность, раздражительность и неконтролируемые приступы агрессии – и те, и другие получали весь букет. Мы с FEDRA покумекали и решили, что финальным этапом инкубационного периода будем считать момент самого сильного, самого неконтролируемого приступа агрессии. Если человек не может придти в себя после такого, значит, всё, его личность уже кирдык. Обычно к тому времени больной всё равно не помнит ни знакомых лиц, ни кто он вообще такой, знает только, как бегать да размахивать руками, как ошалелый. — Спасибо за эту лекцию, информацию из которой я по большей части уже усвоил, — ворчит Коннор с долей безразличия. — Где же самое интересное? К чему углубляться в такие дебри? Не замедляя шаг, Хэнк одаривает его долгим оценивающим взглядом сверху вниз. — Потому что именно так и протекали мои первые рабочие дни после начала пандемии, прикинь? В изучении! Может, ты забыл, почему ты теперь всё это сразу знаешь? Как раз-таки потому, что я и подобные мне своей кровью, потом, а чаще всего и жизнью вложили эти знания в твою неблагодарную головешку! — Андерсон сжимает кулак и трёт им чужую макушку. — Думаешь, я пиздел, что моих знаний для твоей академии должно хватить? Ага, как же! Может, они даже легли в основу твоего обучения! А вдруг? Просто ты никогда не увидишь в титрах моего имени. Равно как и имён всех тех десятков тысяч самоотверженных людей, которых в итоге заметают под ковёр, как пылинки. Пристыженный за неуважение, в котором никогда не мог быть уличён, Коннор поджимает губы и отводит взгляд. — Раз ты такой наблюдательный и сообразительный, — щетинится он в свою защиту, — почему, когда мы выпивали, ты удивлялся моим словам, будто не знал, что слюна заражённых несёт здоровым вред? — Разумеется, я знал, — отмахивается Хэнк. — Просто я был уставший от тебя, а ты – бухой. Ты предостерегал меня с такой умилительной серьёзностью, словно я только-только вылупился из яйца, проще было просто подыграть тебе. А ты что, — он насмешливо усмехается, — всерьёз подумал, что для меня это знание в новинку? — Проехали, — Коннор смущённо ускоряет шаг, чтобы не видеть глумливого лица, иронично ему улыбающегося. — Значит, ты курировал эвакуацию всё первое время, да? — Нет, — Хэнк снова серьёзнеет. — В какой-то момент заражённых стало больше, чем способных справиться с ними людей, так что в FEDRA распорядились бросить всех доступных бойцов на борьбу с ними. Как раз с того момента и меня, и Джеффри, да и много кого ещё начали считать официальными представителями FEDRA. Полицейский департамент Детройта фактически перестал функционировать. А к началу третьей недели кризиса границы между нами и военными окончательно размылись. — И ты, наконец-то, начал истреблять заражённых? — Да, Коннор. Какой же ты торопыга, — подмечает Андерсон без упрёка. — Но вот подвох: чем дольше мы позволяли этим хренам жить, пока занимались вопросом с оттоком беженцев, тем сильнее и опаснее становились наши враги. Со свеженькими бегунами справляться-то выходило быстро. Но знаешь, пока мы делали свои дела, эти сраные бегуны, видимо, готовились к Олимпиаде: от недели к неделе их скорость и сила всё меньше напоминали человеческую. К концу первого месяца мы больше не могли позволить себе отстреливать заражённых в тупую, так что, конечно, я, как командир своего отряда, которому, напоминаю, было не всё равно, стал искать способы, как эффективнее бороться с ними. — О, неужели мы подошли к самому интересному? — Коннор снова переводит на попутчика полные ожидания глаза. — Почти, — в очередной раз обламывает его Хэнк. Видимо, это доставляет ему своего рода удовольствие. — Если бы, как ты говоришь, мне было на всё плевать, я бы не узнал, как отличать заражённых по мере их, ну, назовём это, становления. Уж что действительно бросается в глаза, кроме нарастающей грибной брони, так это то, как с каждым днём они становятся всё более неуязвимыми. Смотри, — рассказчик готовится активно жестикулировать, — если свеженькому бегуну отстрелить, ну, допустим... Что бы ты хотел ему отстрелить? Вопрос с подвохом, стрелять надо не смертельно. — Колено, — выбирает Коннор первое, что приходит в голову. Его выбор прост и ясен, как погожий день – если и стрелять не с целью убить, то только с целью обездвижить. — Давай колено, — принимает Хэнк. — Если ему отстрелить колено, он упадёт на землю точно так же, как простой человек, и вряд ли с неё поднимется. Конечно, он продолжит пытаться тебя убить, но это серьёзно снизит его подвижность. А вот попробуй прострели колено трёхдневному бегуну – ему как будто бы вообще до фени, по крайней мере пока ты не размозжишь сустав настолько, что он физически не сможет держать владельца в положении стоя. А это увеличение затрачиваемых патронов и времени на ликвидацию одного засранца. А это, в свою очередь, меньше времени на всю зачистку и больший риск вернуться домой в пакете. Не говоря уже о том, что бегуны начинают бегать как золотые медалисты, а их, напомню, до сотни штук за раз на улицу высыпает. — Так как ты их побеждал? — подгоняет Коннор нетерпеливо. — Вот тут-то уже пришлось поработать мозгами, Коннор, — он красноречиво барабанит пальцем по виску. — Просто метить в слабые места больше не вариант – если не отстреливаться, как пулемёт, рано или поздно тебя сожрут. Значит, нужно делать что-то ещё. Например, поддать огоньку. И снова молодой капитан отряда живо предстаёт перед мысленным взором Коннора. На этот раз события минувших дней оставляют на нём свой болезненный отпечаток: лицо венчает хмурая серьёзность, пальцы на руках извечно напряжены. Остаётся только узнать, что тот держит в руках – коктейль Молотова или огнемёт? – но в распоряжении такого надёжного и решительного мужчины даже жиденькая зажигалка будет крайне эффективной. — Сперва мы попытались согнать заражённых в одно помещение и поджечь. Радовало, что они уязвимы к огню, прямо как и все мы. Единственный минус – опасность для исполнителя нехилая. Контролируемо загнать бегунов куда-то совсем не просто – им обязательно подавай живую цель. Пара-тройка слепошар ещё поведётся на упавший камушек, но если их много, в шуме стонов тупо ничего не услышать. Судя по предыдущему рассказу Хэнка, тот страдает крайней степенью самоотверженности. Скорее всего, именно он примеряет на себя роль приманки и заводит бегунов в некие пространства для нападения. Быть может, ярая нелюбовь к прыжкам, карабканью и излишнему физическому напряжению берёт начало именно из этих продолжительных огненных марафонов? Когда молодой Хэнк Андерсон стремглав проскакивает препятствия, пытаясь не просто пробежать опасную дистанцию, но и обогнать бегунов, наделённых большей выносливостью и силой. Из раза в раз, мучимый отдышкой, он побеждает в этой страшной гонке, приз в которой – жизнь. Взмокшая чёлка припадает ко лбу, болезненно ноют мышцы – в конце рабочего дня Андерсон чувствует себя вымотанным, как никогда, и недовольно ворчит с близкими друзьями об этом. Почему-то Коннору легко представить, как он бранится после каждой успешной операции, попивая из стакана настоящее, не похожее на мочу пиво, и, расслабленно закинув ноги на стол, гогочет над летящими в его сторону дружескими подколками. Как бы подтверждая мысли Коннора о том, кто вызывается играть приманку чаще всего, Хэнк поясняет: — Ни кролика, ни собаку в ловушку не зазовёшь – они не всегда побегут туда, куда требуется. Уж слишком оно рискованно, да и лично мне как-то жалко посылать на растерзание ничего не подозревающую животинку... Но и своих людей отправлять на убой совсем не хочется – шаг не туда и всё, считай, билет в один конец. Самостоятельно каждый раз ходить тоже неудобно – нужно чередоваться, чтобы успевали восстановиться силы. Мы же не заражённые, нам свойственны усталость и истощение. — Да, проблематично. — Собственно, по этой причине мы и стали от такого отходить, использовали огненную завесу разве что как манёвр для отступления. Но ты представляешь? Эти отбитые идиоты всё равно подрывались за нами сквозь огонь! Поджигались, конечно, но ведь и догоняли некоторых. Явственно Коннор представляет бегуна, несущегося на молодого Хэнка, как горящий факел. В попытке избежать пламенных объятий ему приходится становиться быстрее своего преследователя... или срывать горящую одежду, если побег не оканчивается успехом. От такой незавидной жизни устанешь буквально через пару дней. Да и подпалённые волосы отрастают медленно... А значит... — Значит, ты придумал что-то ещё. — В основном пользовался благами своего нового служебного положения, — щёлкает Хэнк пальцами утвердительно. — Раньше FEDRA щедро раздавало своим людям оружие и боеприпасы. На особо плотную толпу мы брали с собой РПГ и огнемёты, но с такими игрушками хорошо получалось играть лишь на улице. Иногда зачистки загоняли нас в дома, и в возможностях нас резко ограничивало пространство – вот тогда-то и приходилось изворачиваться, как ужам на сковороде. А молодой Хэнк, увешанный полным комплектом оружия и брони, довольно неплох собой. Высокий, грозный, компетентный... Есть ли на свете то, из чего он не стрелял? Коннора поражает его разноплановость и профессионализм. И то, что по прошествии лет своим основным оружием Хэнк избирает револьвер, заставляет Коннора задуматься о причинах такого выбора. Сентиментальность, может? Явно не практичность. К сожалению, с гранатами Коннор близко не знаком, даже с примитивными самодельными, которые учат собирать на одном из последних курсов академии. Капитан Аллен – не без вмешательства Элайджи – строго ограничивал его в выборе доступных тем. Но Коннор точно знает, что гранаты обладают разрушительной силой – возможно, именно они помогают испещрить асфальт глубокими трещинами и обрушить стены нескольких больших домов вне эпицентра древних взрывов. — Как ты уже знаешь, — продолжает Хэнк, — со временем больные слепнут и всё больше полагаются на слух. Мы узнали это, когда улепётывали из очередной западни. Оказалось, что старички бежали на топот своего молодняка. Когда они застали нас, заныкавшихся в углу, без возни и зрячей братвы, они засомневались. Это позволило моим ребятам перебить стареньких дезориентировавшихся бегунов без потерь. И знаешь, этот случай подкинул нам идею. Вначале мы сдуру подумали перенести зачистки на вечер, но быстро сообразили: для нас-то наличие света критично, а для них нет. Эти более старые бегуны всё равно больше полагаются на слух, чем на зрение. — Тогда в чём заключалась новая стратегия? — Мы разбились на кучу маленьких групп поменьше. Кто-то с огнестрелом уводил преследователей, издавая шум, большинство же заходило со всех сторон и осторожно выцепляло тех, кто ближе. Их мы гасили вручную – битами, ножами, а один изобретательный энтузиаст даже наточил себе катану из музея! Уж не знаю, видел ли ты такую, нет? Лично я охренел с того, насколько она продуктивнее того же мачете. Иллюстрируя свои слова, Хэнк взмахивает рукой и якобы разрезает невидимым лезвием воздух. — А потом старички-бегуны стали поумнее... — И превратились в сталкеров, — продолжает Коннор то, что вертится у Хэнка на языке. Тот кивает. — То ли им разонравился белый свет, то ли они решили скопировать нашу тактику нападения, но они стали поджидать нас в тёмных углах и никак не выдавать себя, пока мы не приблизимся. Честно? Потрепали они нам тогда нервишки, будь здоров. Мы не привыкли к тому, что заражённые умеют выжидать. Прежде чем мы научились выявлять их, полегло немало хороших людей, — Хэнк замолкает. Ему всегда нужно немного времени, чтобы переварить такое. — Представь себе: ты улепётываешь от бегуна, как из-за стены на тебя напрыгивает сраный сталкер! Для нас, привыкших к топорной лобовой агрессии, это было неожиданно. И смертельно. — Но ведь тогда заражённые гуляли уже не сотнями, я прав? — Ну как тебе сказать. Тридцать стареньких бегунов далеко не легче сотни новеньких, — поясняет Хэнк тоном нравоучительным. — Особенно когда количество заражённых только растёт, а количество способных разобраться с этим рук, наоборот, падает – в таких неблагодарных условиях и рождается возможность пропустить большинство старообращенных больных. Пока мы худо-бедно зачищали молодняк, эти гады эволюционировали, опутывали здания мицелием и создавали первые гнёзда! То, на что реально способны длительно заражённые, мы увидели только в следующем месяце. — Дай угадаю, — Коннор загибает пальцы в кармане, — кордицепсные коконы на стенах, грибные гифы, торчащие из-под дверей, облака спор на подземной парковке... — Да-да, вот эта вот херотень, — останавливает Андерсон подробное перечисление. — Мы словно попали в грёбаную книгу Стивена Кинга! Это, эм, писатель ужасов такой. Я никогда не забуду ощущение мурашек на спине, когда впервые увидел, как гниёт некогда целый гипсокартон. Только обрастал он не милой плесенью, а мутировавшим до гигантских размеров кордицепсом. Сам Коннор мало знаком с этими очагами инфекции, а если и знаком, то преимущественно понаслышке. По понятным причинам он и Хэнк обходят гнездовья заразы стороной – воздух в данных областях невыносимо токсичен. Зато на своём пути парень точно встречает очаги поменьше, например, когда один уже давно иссохший больной пускает корни в месте своего так называемого погребения. Тонкими оранжевыми отростками грибок поднимается из тела мёртвого заражённого, оплетает стены, разветвляется, как русло реки, и, скорее всего, молодой Хэнк видит что-то похожее, только более зловещее и гиперболизированное. Однако умерший по воле судьбы бегун никогда не окажет на окружающую среду такого пагубного воздействия. Кордицепс просто погибнет вместе с ним, не успев дорасти до своей второй фазы – визуальной, как правило, сперва проступающей у заражённого на лице. И хотя любой грибок без носителя погибает, этот, заранее по-хозяйски обустроившийся вовне, способен продержаться на плаву долгие, изматывающие десятилетия. И мёртвый сталкер – вот идеальный кандидат на роль того, чей кордицепс погрузится в бессрочный сон до нового благоприятного момента. Потому что именно вторая стадия заражения – тяжёлая, ресурсозатратная и во многом переломная – для большинства больных становится их же последней. — Значит, — подытоживает Коннор, — в твоей жизни появились сталкеры. — Всё верно, — кивает Хэнк, — и поначалу я даже сдуру обрадовался их появлению. — То есть как? Чтобы Хэнк, да ещё и обрадовался? Не может быть. — Ну, сталкеры же всегда выбирают себе места потемнее? — начинает оправдываться мужчина. — Значит, подумал я, можно смело на них забить. Просто придётся обходить подозрительные дома стороной, делов-то! О, Коннор уже видит, к чему всё это идёт... Андерсон продолжает: — Подстава заключалась в следующем: чем больше я и остальные солдаты FEDRA не обращали внимания на мутировавших больных, тем больше те превращались во что-то стрёмное и неуязвимое. К концу второго месяца пришла пора платить: патрулируя улицы, мы натолкнулись на наше первое гигантское гнездо. И, Коннор, если ты считаешь, что когда-либо видел гнёзда, то ты, блять, не видел ничего. — Что там? Что там было? — интерес снова зажигается в Конноре, как свеча, а шаги становятся мельтешащими. И Хэнк стартует описание новой живописной картины: — Казалось, словно перед нами стояло не здание, а большущий гнойный нарыв. Словно однажды сталкеры решили устроить гигантскую оргию и сплелись в огромное четырёхэтажное что-то, источающее смрадный запах гниющих тел. Я клянусь, на погребённых в мицелии стенах росли пульсирующие споровые мешки, как у топляков! И знаешь, обычно же тяжело увидеть споры невооружённым глазом, но там словно бы сам пол извергал их, едва ощущал на себе лишнее давление. И ты заходишь внутрь и не понимаешь: это заросшая колонна рядом с тобой или сраный притаившийся заражённый?.. И кажется, будто всё за тобой следит, и до ушей даже через глухой противогаз доносятся болезненные хрипы и стоны... Тошнотворное чувство подступает к горлу молодого Хэнка, когда он осторожно проходит вглубь гнезда. Коннор думает, надо обладать стальными нервами, чтобы вообще решиться сунуться в это окутанное смертью место – если только снаружи здание ничем не отличается от других. Тогда Хэнк мог и не знать, куда попадёт в итоге, и это объясняет хотя бы то, почему грандиозный очаг заражения в сердце Детройта два месяца ускользает от внимания сразу всех сотрудников федерального агентства. — С такой херней мы сталкивались впервые, — продолжает Хэнк, но даже сейчас воспоминания гонят волну мурашек по его руке, — а на любой неизвестной хероте мы первым делом использовали огнемёт. Но знаешь, заражённые ведь не стояли в очереди на сожжение: они тут же выбегали из гнезда и чуть не множили нас на ноль. А грибок хорошо устроился – без постоянной поддержки огня плохо горит. Так что подпалили мы его совсем незначительно. — Почему вы просто не подогнали танк? — задаётся вопросом Коннор. Тот, что он видит в Детройте, производит на него впечатление убийственно мощное – как раз такое, чтобы справиться с пульсирующей раной на теле города. Одна только ударная волна способна снести двери и окна в ближайших строениях! А что там происходит в месте непосредственного взрыва, понятно даже дураку. — Потому что тогдашнее мягкотелое правительство, — цедит Андерсон сквозь зубы, — имело слишком радужные представления насчёт пандемии. Ему было не с руки уничтожать половину города – потом банально не напасёшься денег в казне, чтобы вернуть всё, как было. Оно осторожничало и заставляло осторожничать нас, подвергая нашу жизнь ненужному риску. Так что мы могли пользоваться только тем, что уже имели – гранатами, например. Но закидывать здание до победного ими у нас не вышло: мы разрушили только пару внешних стен и внутренних перегородок между этажами, а ссаный кордицепс словно окаменел, когда вцепился в это место. Легко представить, какое разочарование одолевает молодого Хэнка, когда он видит, что все его ресурсы и усилия потрачены коту под хвост. Склероций по-прежнему на месте, а его крепкая, точно панцирь, мицелиевая броня прочно укрепляет несущие стены. Бегуны по-прежнему выскакивают наружу сквозь окна, двери и новые образовавшиеся щели и несут на себе особо концентрированную заразу, поражающую носителя всего за несколько минут. Бранит ли он себя за несвоевременные действия? Не спит ли по ночам, раздумывая о большой преступной халатности, повлёкшей за собой образование такой отвратной даже богу клоаки? Почему-то Коннор уверен, что в глубине души молодой Хэнк считает себя косвенно виноватым в этом – якобы пропускает многое, делает недостаточно или слишком слаб, чтобы раз и навсегда покончить с кордицепсом. Ведь, зная Хэнка не первый месяц, не сложно догадаться, какие демоны терзают мягкосердечного его, как рвут болеющее за благополучие родных и близких сердце. Ответственный и решительный, он сразу же начинает задумываться над планом дальнейших действий: — Сидим, пердим, кумекаем, что делать. И тут Фаулер выдаёт: «О, а давай подгоним к тому стрёмному зданию технику, которой сносят дома! Охеренный же план, не?» И чтобы ты понимал, — делает Хэнк небольшую ремарку, — договориться со строительным департаментом о подгоне экскаватора с гигантским шаром было гораздо легче, чем о подгоне танка с представителями тогдашнего правительства. Так вот, я Фаулеру говорю: «Джеффри, ты что, больной? Заражённые же потом просто разбегутся по всему периметру!» И что ты думаешь? Этот сукин сын уже пару дней как согласовал свой суицидальный план с верхушкой, а меня спросил так, в порядке приличия! По возросшей экспрессивности движений Хэнка Коннор понимает, что рассказчик подбирается к той части истории, которая особенно будоражит его и... веселит? — Утром, — голос Хэнка становится тихим и немного игривым, — ко мне подходит командир и заявляет: «Андерсон! Фаулер хочет, чтобы ты вместе с ним возглавил операцию». А я что? Что я ему скажу? Нет, сэр, идите в жопу? Пришлось прикусить язык и спозаранку пиздохать в это непробиваемое гнездо. Приходим, значит, стоим. Подходящего оператора нашли только из гражданских – следовательно, для него нужно ещё и расчистить путь. Машина же должна стоять в непосредственной близости к зданию, да? А там как раз эти сталкеры и бегуны ебучие. Ну, я и прикидываю: башку им даже из снайперки тяжело прострелить, а ведь для этого их прежде надо ещё как-то выманить. Только они не выманиваются, заразы. Надо внутрь идти, но в то же время не подходить слишком близко – хватка у сталкеров ого-го какая, как сожмут своей загребущей ручкой, так сразу все кости тебе переломают. И тут я вдруг понимаю: «Бля, – думаю, – да если ж они воруют нашу тактику, почему мы не можем своровать их?» — Действительно. — На выстрелы всё равно только бегуны реагируют, так что почему нет? Сейчас как нашумим, выманим основной костяк больных, перебьём по-быстрому, а там уже я проскользну внутрь и незаметно перережу глотки сталкерам, пока те не видят. — Один? — уточняет слушатель с удивлением. — Ой, Коннор, я тебя умоляю, — отмахивается Хэнк. — Кто бы говорил. Много человек – много шума, думаю, ты прекрасно понимаешь это. Плюс я не до конца был уверен в том, что этот план не чистой воды самоубийство. Всё, что я имел, лишь догадку, что он прокатит. А догадка – это недостаточно весомый повод, чтобы подвергать чью-то жизнь риску. — Но достаточный, чтобы подвергать твою? — Слушай, Коннор, отвянь! — фырчит на него Андерсон, и это очень иронично в контексте того, что приятели опять меняются местами в своём беспокойстве. — Я старался быть заботливым лидером, ладно? Сталкеры всё равно слепы и, как мне тогда казалось, большую часть времени пребывают в спячке. Так что почему нет? Приключение на двадцать минут, зашёл, вышел. Но Джеффри всё равно настоял со мной пойти, он же как-никак втянул меня в это дело. — И ты, разумеется, дал добро. — Ха, будто бы ему нужно было моё одобрение. Он не входил в состав моих подчинённых, так что все мои слова мог с уверенностью пропускать мимо ушей. Что он, собственно, и делал. Короче, прёмся мы, как два дебила, в этот кишащий заражёнными дом. Напялили на себя полное обмундирование: шлем с противогазом, бронежилет, добротный автомат, а Джеффри вообще вдовесок захватил с собой сраный РПГ! Типа так, на всякий пожарный. Я у него спрашиваю: «А ты вообще уверен, что стоит запускать гранату в помещении?» А он мне беззаботно так: «Не-а! Просто не давай мне повода это сделать». Поддержка уровня «пиздец»! С такой и врагов не пожелаешь. Джеффри Фаулер... Да, Коннор помнит его. И хотя его личные воспоминания омрачены неприятными событиями, в прошлом Хэнка этот человек, похоже, играет значительную роль. Старый друг с институтских лет, компетентный коллега и просто золотой мужик, оценивающий человеческую жизнь не меньше Хэнка – Коннору банально не везёт оказаться не в том месте, не в то время. Если бы не особые обстоятельства, кто знает? Возможно, они бы даже смогли когда-нибудь подружиться. И вот теперь, когда Коннор слышит, с какой теплотой проводник до сих пор вспоминает имя старого товарища, совесть остро укалывает его за то, что он становится причиной серьёзного раздора между ними. — В общем, — продолжает Хэнк, — заходим. Двор уже усыпан свеженькими трупами, которые нужно бы разгрести до приезда машины. И я смотрю на это всё, а на язык только брань и лезет: «Джеффри, – шиплю на него, – ты долбоеб! Если мы с тобою сегодня выживем, даже мировых запасов пива не хватит, чтобы ты смог загладить передо мной свою вину!» И знаешь что? Он просто отвечает: «Да ты не ссы, прорвёмся!» – как будто бы сам не видит, что даже гранаты против гнёзд малоэффективны. — Однако, судя по тому, что вы оба живы, — подмечает Коннор, — в конечном счёте вы прорвались. — Прорвались, конечно, но, сука, каким путём!.. Во-первых, мой изначальный план загасить сталкеров втихую пошёл в пизду. Наивно было полагать, что заражённые станут терпеливо ждать, когда их прирежут ножичком. Те, что двигались, слышали наше приближение задолго до того, как мы вообще получали возможность их увидеть. Таких скрытной атакой не убить – они сами тебя возьмут и скрытно изнасилуют. Оставалось только надеяться на зоркий глаз и стрелять по выступающим из засад частям тела – пожалуй, единственный плюс того, что они слепы, так как они не могли понять, насколько хорошо им удавалось скрыться. — А другие? — Другие заражённые слились со стенами. Они, видать, и были строителями гнезда, ведь именно из их тел разрастался этот сраный непробиваемый мицелий. Но не все из них оказались мертвы, как могло показаться на первый взгляд. Часть всё равно сохранила свою активность. И вот подстава – кордицепсный кокон, в который опутывали себя заражённые и который выдерживал ебучий разрыв гранаты, внезапно совсем не поддавался моему ножу! Так что скрытно замочить даже этих сонных мух совершенно не получилось. Пришлось ждать, пока они сами повылезают, почуяв нового потенциального носителя. Охеренный план по скрытному убийству получился – разрабатывал гений мысли. — Реализация действительно подкачала, — улыбается Коннор. — Я тебе больше скажу: заражённые же ещё и не сразу выползали, с задержкой. А часики-то тикают! Гражданский вот-вот приедет, а мы тут творим откровенную хуету: Джеффри отвлекает спящих заражённых, я гашу. Тогда я подумал: «Боже, какая срань. Но как же классно, что Фаулер в итоге пошёл со мной. Без него мне бы уже отгрызли руку сталкере эдак на третьем». — Значит, твоя одиночная самоотверженность на самом деле не потребовалась? — Ага, вот только кто же знал? Лучше уж перебздеть, чем недобздеть. Но далеко не факт, что что-то бы изменилось, будь нас не двое, а, допустим, семеро. Потому что то, что случилось дальше... О, Коннор, это такой пиздец! Короче, — полный энтузиазма, Хэнк ненадолго сжимает Коннору плечо, — заходим мы в комнату, в которой сидят сразу несколько этих уродцев в мицелии. Джеффри по устоявшейся тактике отходит к стене, а стена его просто, нахер, заглатывает! Ну, не в прямом смысле стена – заражённый. Я, естественно, обо всём позабыл, ору ему: «Джеффри, мать твою!» Подбираю какую-то выброшенную старыми взрывами арматуру и, как копьём, протыкаю сталкеру башку. Он обмякает, выпускает Фаулера из рук, но заражённый, на которого я забил, уже выбирается на свободу. И не один! Я оборачиваюсь и вижу – в дверном проёме их уже штук шесть, не меньше. Ну всё, думаю, кранты... И тут Джеффри снимает со спины свой ебучий РПГ! — О-оу, — Коннор едва сдерживает смех. — То ещё, блять, «о-оу»! Он ебашит снарядом прямо в дверь: взрывная волна, огонь, кишки, все дела. Открываю глаза и первое, что вижу – Джеффри держится за мой противогаз. Ну всё, думаю, капец. Сейчас выяснится, что он сломался, ан нет! Фаулер так якобы лупил меня по щекам, с перепугу совсем позабыв, что я ничего не почувствую в шлеме. А потом вижу, потолок над нами нахер разваливается – это гражданский уже, походу, приехал и начал сносить к херам чёртово заражённое здание. — Боже, Хэнк! — теперь смех неудержим. Ситуация вроде бы не совсем смешная, но то, как Хэнк рассказывает её, пробирает Коннора на хи-хи. — Я не знаю, видно, контузило меня тогда знатно, ежели я столько пролежал в этой обоссаной дыре. Помню только, Джеффри меня закрывал, как какой-нибудь Супермен, пока нас нахер заваливало и едва не превращало в мясистый блинчик. И всё, кабздец: рация моя сломана, я, походу, тоже сломан, ещё и Фаулер сверху – тяжёлый, скотина. И тут вдруг чувствую под рукой некое шевеление – это ещё один заражённый выползает. А я уже всё, не здесь: в ушах кровь стучит, адреналина по самое не балуйся – думаю, что тут или он меня завалит, или я его. Ощущаю, что зубы-то уже смыкаются на руке – благо, она в перчатке. И что ты думаешь? Я резко хватаю эту хуйню за нижнюю челюсть и, чтобы обезопасить себя, сворачиваю её к чёртовой матери! — Нет! — до сих пор посмеиваясь, не верит Коннор. — Да! — экспрессивно опровергает Андерсон. — Не знаю, во мне тогда, походу, разом проснулась сила и Сталлоне, и Шварценеггера. Это, эм, мужики такие, которые вечно играли непобедимых героев в фильмах. Ну и всё, заражённый на кусь уже не способен, его руки то ли где-то под завалом, то ли взрывом оторвало – безопасно. Башка шумит, правда, в ушах звон – слышу только, что работы по сносу ещё ведутся. Каким чудом не отбросил коньки – не знаю. Потом, когда глаза к темноте привыкли, увидел: Джеффри чего-то в рацию орёт – у него она, походу, ещё не сломалась. Уж не знаю, сколько мы так пролежали, я-то, наверное, вообще заснул. А потом глаза прорезал яркий свет – это наши ребята вместе с машиной кое-как сняли с нас нашу «крышу». — Это всё так плохо, но почему-то ты рассказываешь это так смешно... — Потому что это не столько плохо, сколько тупорыло! Я недели две из лазарета потом не высовывался, а остальные две не мог даже поссать без головокружения. Но дом разъебали, конечно, слава строительной технике. — Я удивлён, что после этого тебя не прозвали «Хэнк Стальная Рука» или как-то вроде, — упоминает Коннор, прокручивая в голове едва не случившийся укус. — А никто об этом банально не знал. На работе, по крайней мере. Джеффри не мог увидеть, а я был слишком невменяем, чтобы сообщить. А потом уже прошла уйма времени... я, как видишь, не обратился, зубы перчатку не прокусили – всё в шоколаде. Подумал, незачем лишний раз тормошить людей. Но вот у Коула, признаться, — тёплая улыбка расцветает на его губах, — эта байка стала самой любимой. Чего не скажешь о его матери. Она чуть инфаркт не схватила. — Могу представить, — Коннор тоже за Хэнка переживает. — В FEDRA, кстати, были не в восторге от результатов миссии. Точнее, результаты-то были удовлетворительными – ужасен стал сам факт, что мы имеем дело с подобными очагами инфекции. И так происходило по всей стране, абсолютно везде! Терпение наших верхов тихонько лопалось, вакцины тоже не изобрели, так что FEDRA, по сути, через несколько месяцев сместило старое нерешительное правительство и, как я уже говорил, стало бомбить наиболее пострадавшие от заразы города. Так они действительно смогли отрезать безопасные зоны города от поражённых, но взамен неосознанно позволили заражённым снова преобразиться. — В щелкунов, — хмуро догадывается Коннор. — В них самых, — щёлкает Хэнк пальцами. — Сейчас ты опять расскажешь мне историю, в которой отсутствие осведомлённости о том, кто они такие, чуть всех не погубило? — прогнозирует Коннор без насмешки или упрёка. Ему безумно нравится слушать Хэнка. С его рассказами время в пути пролетает неуловимо. — Ну почти, — улыбается Андерсон интригующе. — К тому моменту патрулирование города стало для меня скучной рутиной. Массовых скоплений заражённых больше не появлялось, карантинные зоны уже были учреждены, так что большая часть людей сидела там и не рыпалась. Но были и те, кто боялся или не хотел идти туда. Одни банально не знали её местоположения, другие считали, что для них больше не найдётся мест. В наши обязанности же, помимо прочего, входил и поиск таких людей – мы либо пинками выдворяли их из города, либо с попутным ветром отправляли в КЗ. — Зачем было выдворять? — не догоняет Коннор. — Видишь ли, за год количество потоков из сотен заражённых знатно снизилось, однако снизилось не до нуля. Оставаясь в опасных зонах, люди рисковали обратиться и в конечном счёте однажды принести вред остальным. Так что начальство сочло нужным избавляться от таких людей до того, как они станут проблемой. Ну а я... Я не собирался убивать невинных людей. Мой отряд никогда не расстреливал первых встречных. Обычно мы помогали им покинуть Детройт и сбежать в его окрестности, подальше от карантинной зоны и от нас самих. — Я об этом не знал, — голос Коннора полон разочарования и удивления. — Это определённо не та информация, о которой будешь распространяться, Кон...нор. Вряд ли в FEDRA найдётся хотя бы один человек, что будет всерьёз таким гордиться. В учебники попадёт только героическая сказка о единственных борцах за свободу от кордицепса. А вот за кадром как раз останется вся эта неприглядная шелупонь, которую следующие поколения забудут по факту древности. Неприятный осадочек оседает у Коннора в груди – ему и самому противны неоправданные жертвы. Как же хорошо, что молодой Хэнк принципиально не занимается бездумными убийствами, и как же хорошо, что при Элайдже времена теперь совсем другие! — В общем, — возвращается рассказчик к изначальной теме, — во время очередного дневного патруля мы с отрядом подошли особенно близко к области, поражённой взрывом. Дороги, дома – всё лежало в руинах, точно мы попали не в центр города, а в эпицентр войны. Над нами нависали небоскрёбы, а ударные волны и высокие температуры искорёжили фонарные столбы. Один из моих парней захотел отлить и подбежал к дому с обвалившимися верхними этажами, как вдруг мы услышали то, чего никогда не слышали до этого. — Щелчки, — догадывается Коннор. — Щелчки, — подтверждает Хэнк. — Поначалу мы спутали их с клокотанием сталкеров, разве что звучало оно сильно выше. Ну подумаешь, может, заражённый горлышко себе простудил? А потом наш убежавший поссать бедолага пронзительно завопил. Мы с ребятами рассредоточились по проезжей части и схватились за автоматы, готовые дать отпор. Но к такому мы точно готовы не были... Я никогда не видел, чтобы череп живого человека раскалывало пополам, как грецкий орех. Это был уже далеко не человек, это было человеческое тело с фантастичной хуйней вместо головы. Щелкун двигался, как неправильная марионетка, хозяин которой совершенно не смыслит в том, как ей управлять, а позади него лежала рывком оторванная рука моего человека. Я, мягко говоря, охерел. И пули, они будто бы отскакивали от его отвратительной головы!.. Суммарно я потерял двоих, прежде чем мы сумели этого щелкуна обезвредить. Надо думать, первым убитым становится отошедший справить нужду человек, а вторым – тот, кому выпадает незавидная судьба стоять ближе. Но вряд ли именно щелкун обрывает второму жизнь – это командирская пуля с большей вероятностью освобождает его от неминуемого обращения. Коннор может только предполагать, сколько мужества требуется молодому Хэнку, чтобы обрывать потерянные жизни своих людей. Если бы Коннор мог, он бы обязательно освободил Хэнка от такого бремени. — Когда я вернулся в штаб, — продолжает Хэнк, — сразу же доложил об этом FEDRA. А мне ответили, что уже подозревали о заражённых нового типа, просто не знали наверняка. Связь с остальной Америкой была утеряна, сообщения от главного штаба приходили раз или два в месяц – натуральная информационная слепота. Но я не мог ждать, пока умные дядьки и тётки спустят нам благословенную методичку – проблема уже имелась, и надо было как-то её решать. — А потом нетерпеливым называют меня... — в шутку подмечает Коннор, ведь он бы тоже не смог сидеть на месте. — Ну, слушай, — Андерсон готовится загибать пальцы, — заражённые угрожали моей семье, моим друзьям, моим коллегам. А я всегда ответственно подхожу к защите тех, кого уважаю и люблю. Я хотел быть уверен, что при следующей встрече с щелкунами мне не придётся терять людей. Не придётся оставлять их тела хер пойми где из-за тупых предписаний паникёров сверху, не имея ни возможности нормально похоронить их, ни дать семьям по-человечески с ними проститься! Так что я делал единственное, что в моих силах – шёл и разруливал это дерьмо, как умел. Это в Хэнке и восхищает – его непоколебимое желание что-то изменить. Единственное условие: не ради себя. Ради кого угодно из других, ибо другие – это топливо, которое подкидывает жизни смысла. Без него он быстро скатывается в отчаяние, и это минус, но с ним... Господи, с ним Андерсон чертовски великолепен. Он может не всегда задумываться о последствиях – как, например, тогда, когда бежит вызволять Коннора из торгового центра без плана дальнейших действий. Он может не всегда принимать решения верно – как, например, тогда, когда пытается победить сталкеров их же методом. Но он всегда будет выкладываться на сто пятьдесят процентов, искренне, не столько словами, сколько делом. Помыслы его по-детски чисты и невинны, и сложно долго злиться на него за то, как неуклюже, но трепетно он таким образом относится к тебе. В том числе потому Коннор быстро прощает его в тот день, когда Хэнк возвращается за ним, чтобы исправить их общую ошибку. Потому безмерно благодарен за все те дни, когда Хэнк подолгу заботится о нём, заваривая травяные чаи и коренья, хотя ничего не смыслит ни в народной медицине, ни в её ингредиентах – ведь не способна не растрогать сердце эта милая слепая самоотверженность. — Мы с Джеффри собрали совет из командиров других патрульных отрядов, — поясняет Хэнк, — и стали обсуждать проблему. В итоге выяснили, что существо без верхней части лица не может являться зрячим по определению. Мы ещё не знали, почему оно всё же видит нас, но уже догадывались, что оно нападает лишь вблизи: оба моих человека попали под удар исключительно потому, что находились рядом. Командиры других отрядов тоже подтвердили похожие происшествия. Значит, если никто не знал про эхолокацию щелкунов... — Как, по-вашему, они вас находили? — Преимущественно на слух. Большинство из нас никогда всерьёз не считало, что они сбегаются на условный запах крови или вонь от наших вспотевших тел. К тому же, как мы знали наверняка, сталкеры уже обладали отличным слухом, а щелкуны – это те же самые заражённые, просто, ну... немного другой модели. И знаешь, как по мне, мы были вовсе недалеки от истины. Если не вдаваться в ключевые подробности, конечно. Ибо в привычном понимании щелкуны абсолютно глухи, немы и слепы, однако их высокочастотные щелчки помогают им свободно ориентироваться на местности. Отражаясь от всего подряд, звуковые волны позволяют им определить точное расстояние до объекта, его форму, размер и даже поведение. Коннора поражает сохранившаяся возможность щелкунов классифицировать поступающие к ним силуэты – по крайней мере, они осознают, что нет нужды вцепляться зубами в неподвижное. Но на этом их умственные способности, пожалуй, и ограничиваются – щелкунам ведь глубоко плевать, движется перед ними живой объект или пнутая мебель. — После собрания, — продолжает Хэнк, — я логично, но не совсем разумно предположил, что раз уж они не видят, значит, могут потерять меня из виду, если я банально перестану издавать шумы. Достаточно будет бесстрашно остановиться прямо перед стрёмным рылом и затаить дыхание, чтобы щелкун дезориентировался – осталось только показать этот лайфхак команде на своём примере. — О нет, — тянет Коннор с зарождающимся в груди смехом. — О да! — Хэнку и самому забавно вспоминать себя в самые тупые и безрассудные годы службы. — Встречаемся мы, значит, с новым щелкуном – эти гады хорошо так наводнили центр города. Я специально оставляю позади всех своих ребят и осторожно выманиваю заражённого на открытую местность. Для этого я кидаю ему жестяную банку. Она стучится, звук разливается по округе, все дела. Я-то тогда чётко думал, что дело в этом, а не в том, что она попала в его «поле зрения». Главное, он пошёл. И я, абсолютно уверенный в своей правоте, пошёл тоже. — Хэнк, — юноша едва удерживает внутри улыбку, — я не могу представить себе ни одного возможного сценария, в котором всё бы сложилось так, как ты хотел. — Значит, ты лишён богатого воображения, — фырчит Хэнк наигранно. — Скорее, — поправляет он шутливо, — оптимистичной веры в безумные идеи твоей молодой версии. Ибо молодой Хэнк безбашеннее Коннора примерно в двести раз! Его горячий импульсивный нрав заносит его в такие ситуации и места, которые самому юноше могут присниться разве что в бредовом сне... Скупой бюрократический жаргон со страниц досье вмиг преображается во что-то безумное, несерьёзное и комичное: не «успешно провёл операцию по ликвидации заражённых первой-второй стадии в центре Мидтауна», а «едва унёс жопу из художественной галереи, когда в побеге от растормошённых сталкеров закидывал их расписными горшками, мелкими экспонатами и барельефами». Не «патрулировал Ист-Джефферсон авеню», а «подставлялся под удар большую часть дня, чтобы собрать крупицу полезной информации для будущих исследований». В общем, с такой богатой базой данных Коннор может проводить эти аналогии до конца следующего дня. — Ножом по сердцу, Коннор, ножом по сердцу! — мужчина драматично прикладывает к груди ладонь. Впрочем, реакция Коннора его забавит. — На самом деле финал у этой истории не печальный. — Да, я это прекрасно вижу, — он оглядывает живого Хэнка с головы до пят. — Не буду долго тянуть резину: очевидно, щелкун реагирует на банку и в ту же секунду бросается на меня. А я, хоть и пытаюсь выглядеть бесстрашным, обливаюсь потом в три ручья, пиздец! Иду себе, будто на прогулочке, внешне ни один мускул не дрогнет, а у самого уже жизнь перед глазами в тринадцатый раз проносится. И когда щелкуну около двух десятков шагов до меня остаётся, думаю, всё – пора. Замираю, как столб, задерживаю дыхание, кидаю другую банку, чтобы шумом отвлечь противника, а он, сука, нихера не отвлекается! — Я притворюсь, что глубоко этому удивлён, — Коннор подносит ладонь к лицу, чтобы скрыть от Хэнка затаившийся на губах смешок. — Эх, Коннор, это ты сейчас едва не ржёшь, а вот мне тогда вообще не до смеху было! — он пытается придать голосу некий страдальческий оттенок, но Коннор видит, что Хэнку на деле тоже весело. — Кирпичей я тогда отложил, скажу тебе, на целое предприятие. Так опростоволоситься перед командой – это ж надо ещё уметь! Но я не хотел подавать вида, что что-то идёт не так. Я просто с перепугу открыл в себе способности сраного Флэша и побежал наворачивать спасательные круги от тротуара до тротуара. — Боже, Хэнк, — маленький хриплый смех всё же прорывается из слушателя ненароком, — как ты вообще дожил до наших дней?.. — Рождённый бегать пизды не получит, как говорится, — поднимает Андерсон палец глубокомысленно. — Не знаю почему, но в тот момент это показалось мне лучше крика: «Всё пошло нихуя не так, помогите!» Устав наворачивать кругаля, я забежал в какой-то бутик, а там, сука, сталкеры! А у меня из оружия только нож, которым я хотел демонстративно перерезать щелкуну глотку. И знаешь? Всё, что могло пойти не так... — Пошло не так, верно? — Это ещё мягко говоря! Пока я отбивался от первого заражённого, лезвие намертво застряло в его груди. Второго за неимением оружия поострее пришлось до смерти затыкать вешалкой для одежды. Мы упали на пол и как раз боролись там, когда щелкун тоже забежал в магазин. Честно? Меня спасло только то, что я лежал за какой-то стойкой с футболками. Щелкун распознавал одну её, а потому потерял меня из виду. Но в пылу борьбы кто-то из нас, заражённый или я, задел ногой соседнюю витрину. Она дёрнулась, щелкун это заметил. Идёт, короче, прямиком туда, а я как раз загасил сталкера и думаю: «Вот он, мой шанс! Сейчас вернусь к старой стратегии: отвлеку его чем-нибудь, а сам подкрадусь и...» И нихера не сделаю, блять, потому что ножик-то теперь всё, кирдык. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты пошёл на щелкуна с вешалкой, — Коннор едва выдерживает. — О, нет. Вешалкой я только отвлёк щелкуна, когда выкинул её к чёртовой бабушке. — Ещё хуже. — Сам-то я оббежал заражённого со спины, — продолжает Хэнк, будто не замечая подколок приятеля. — Я успел запрыгнуть на него, пока он не обернулся, и кое-как свернул тому башку. Прикосновение к его наростам ощущалось омерзительно. Буквально до тошноты. Но я своё дело сделал! Убил щелкуна в ближнем бою. Не просто в ближнем бою – в рукопашную! Только прикол в том, что мои подчинённые остались стоять на месте, как я им и велел, и всех этих страданий, которые я претерпел исключительно ради них, с улицы совсем не видели. — Жаль, — Коннор закусывает губу в попытке привести выражение лица в норму, — хорошее могло выйти зрелище. — Они и без него ржали надо мной как кони, блин! — негодует Хэнк. Коннор же понимает его товарищей на все сто. — Они-то видели только то, как я наворачиваю круги, словно я какая-нибудь мультяшка. А всю эпичную мякотку, ради которой я, может, жизнью рисковал, они, как назло, пропустили. Я тогда подумал, мол, правильно они ржут, скорее всего. План – говно. И только через несколько недель узнал, в чём конкретно заключалась моя ошибка. — Неужели для связи с главным штабом требовалось так много времени? — А ты думал, один такой – месяцами посылки доставляешь? — поддевает Хэнк злободневно. Коннор послушно замолкает. — Передать парочку мелких сообщений по радио – да, дело быстрое. Отправить результаты масштабного исследования в другой уголок страны – не-а, совсем нет. Для таких серьёзных вещей, как новая стадия заражения, печатали целые учебные методички и отгружали в карантинные зоны грузовиками, чтобы у всех сотрудников FEDRA имелись равные представления об угрозе и равный перечень действий на случай столкновения с нею. А до той поры мы, что называется, креативили с заражёнными, как могли. — Остались ли сегодня способы, которые прижились? — уточняет Коннор с любопытством. — Ну да. Если с моего ухода ничего не изменилось, самым популярным способом убийства щелкунов до сих пор остаётся выжигание их сраной брони огнём. Это проще, чем высаживать в них весь магазин, например, особенно если щелкуны довольно зрелые. В самом начале да, проще было стрелять, нежели сжигать, однако чем больше кордицепс покрывал их тело, тем сложнее становилось пробиваться сквозь их барьер. А бронированный танк от мира больных – это как раз тот вид, в котором ты привык их видеть сегодня. Так что... ты лучше знаешь, что там сейчас у нынешних вояк в тренде. Нет, не знает, ведь его насильно не выпускают с академической скамьи. — Я не мог не заметить, — Коннор смущённо переводит тему, — как в твоих историях возросли скачки во времени. Плотная неделя с бегунами, жидкий месяц со сталкерами и поверхностный год с одним единственным щелкуном... — Потому что мало становилось интересного, — пожимает Хэнк плечами. — Первые впечатления – самые свежие, дальше просто идёт рутина. О моих личных трагедиях ты и так всё знаешь: заражение добралось до моей семьи, а Джеффри надоела тоталитарная политика FEDRA, из-за которой он собрал всех бывших сотрудников полиции и свалил. — Фаулер говорил, — вспоминает Коннор, — ты тогда мог пойти с ним. — Мог, если бы не Коул, — хмуро подтверждает Хэнк, помедлив. — Тащить его хрен пойми куда я не собирался. Тем более, оставаясь с FEDRA, я получал важную информацию из первых уст: всегда мог обезопасить Коула от готовящихся массированных атак на город, или приносить домой побольше еды. Я не собирался менять это всё на свободную и в крайней степени нестабильную неизвестность. А потом... я уже перестал различать творившийся пиздец. Чем больше кордицепс мутировал, тем меньше это меня удивляло. «Что? Опять? И какая херня случится следующей?» Разве что, — он задумчиво поглаживает бороду, пытаясь вспомнить нечто этакое, — когда увидел мешочки со спорами в неожиданных местах, невольно вспомнил то мерзко выглядящее гнездо, в котором чуть не скопытился. — Странно, — несколько разочарованно и лаконично заключает юнец. — Что странно? — немного не догоняет Андерсон. — Топлякам ты даже отдельной истории не посвятил. — Ой, да чего им там посвящать, — отмахивается Хэнк. — Толстокожие уебки – вот и вся их характеристика. Их дебильную броню комфортно разбивать разве что из гранатомёта, а с течением лет даже в FEDRA появились проблемы с амуницией. Так что тупых историй у меня нет – я, вообще-то, не такой отбитый, чтобы лезть на топляка с двумя патронами в пистолете. — Должно же быть хоть что-то, — не отлипает Коннор. — Хотя бы одна малюсенькая глупость. Глупость?! Андерсон давится от помеси смешка и возмущения. — Я смотрю, оптимистичной веры в мои идеи у тебя нет, зато оптимистичной веры в мои проебы хоть отбавляй! — Я бы не назвал это проебами, — смягчает Коннор, — но да, суть ты уловил. — Так знай, Хэнк Андерсон никогда не выставлял себя дураком перед топляками, — заверяет Хэнк твёрдо и даже бьёт сомкнутым кулаком в грудь для большей убедительности. — В противном случае он бы тупо не дожил до наших дней. — Это жидкое оправдание, Хэнк, — подмечает Коннор с аккуратной улыбкой. — Ты уже мог не дожить много когда, но тебе неизменно сопутствовало везение. — А с топляками так называемое «везение» не канает, — настаивает на своём мужчина. — Ты же видел этих ебак? Жирные двухметровые амбалы, у которых, кроме подвижности, будто бы вообще минусов нет! С этими скотобазами шутки плохи. Без подходящего оружия под рукой остаётся только плакать или молиться. Нам капитально повезло, что в Чикаго люди Джеффри обстреляли эту тварь за нас. В противном случае, топляк бы мигом порвал нас на отдельные лоскутки. Да, Коннор не скоро забудет это существо, большое, раздутое, полностью лишённое открытых участков тела. Он хорошо помнит, с каким тяжёлым плеском раздаются его шаги, когда топляк медленно шествует к цели по воде. Он хорошо помнит последствия, когда взрывной удар, предназначавшийся для топляка, вдовесок разрушает пол и стены, и беглецов затягивает в речной поток, где Коннор в последний раз теряет вещи. Но лучше всего он помнит чувство полной безысходности и страха – вязкий невыразимый ужас, сковавший тело в момент, когда топляк впервые появляется из темноты. Где же хотя бы одна запоминающаяся история с участием топляка? В личном деле Хэнка они отчётливо фигурируют как заражённые четвёртой стадии. Он сталкивается с ними, и не раз, так почему же не желает вдаваться в подробности какой-нибудь особо пикантной встречи?.. Судя по его лицу, немного осунувшемуся и измождённому, Андерсон банально устаёт. Ещё бы, говорить без умолку фактически два часа... Неудивительно, что он соскакивает с темы, как представляется удобный случай. Коннор и сам чувствует, как накопившееся напряжение сковывает поверхность его горящих стоп. Какая жалость! Заканчивать марафон, не доходя до финиша – что может быть хуже? Но Коннор не собирается давить на ускользающего из его любопытных рук уставшего рассказчика. Он же с самого начала обозначает, что жаждет послушать всё, что Хэнк сам пожелает ему предложить. И если Хэнк считает, что на этом его словесной щедрости должен подойти конец, кто Коннор такой, чтобы этому сопротивляться? ...Он Коннор, верно, и он не обещает, что, скажем, не будет продолжать историю Хэнка за него. — Неужели ты ни разу не устраивал на топляка засаду с использованием динамита? Или, например, не брал в руки пожарный топор, чтобы раздробить его наросты и победить без использования огнестрела? — Стой, стой, стой, — осаждает его фантазию Хэнк. Нарастающий градус нелепости выбивает из его лёгких смех. — По-твоему, вот так я звучу со стороны? По-моему, в моих рассказах есть хотя бы капля логики. — О, она есть! — заверяет молодой человек уверенно. — Я проанализировал твои предыдущие истории и пришёл к выводу, что эти два варианта также имеют место быть. — Да ну? — выгибает мужчина брови. — Это ещё почему? — Тебе свойственен нестандартный подход к проблемам, Хэнк, зачастую ведущий к неожиданному итогу. Несмотря на это, ты резво мыслишь, а в ситуациях, требующих быстрого принятия решений, показываешь себя как неплохой стратег. — Покончим с лестью. Чего там с предположениями? О, логическая цепочка Коннора просчитана на все сто: — В случае, когда тебе хватает времени на подготовку, ты действуешь креативно. Я спросил себя: «Что сделал бы Хэнк, если бы знал точное расположение топляка и имел тактическое превосходство над противником?» Взрывом обрушил дом? Эффективно, но не на сто процентов – нет уверенности, что завалы станут топляку могилой. Значит, нужно взорвать не дом, нужно взорвать самого топляка. Но как подвести его под взрыв? — он делает небольшую паузу, как бы давая слушателю пространство для размышлений. — Устроить грандиозную ловушку: обложить комнату динамитом, заставить топляка бежать за собой и в назначенную секунду отдать команду человеку с детонирующим устройством. Хэнк глубокомысленно кивает и задумчиво выпячивает губу. — Я только одного не пойму: почему именно динамит?.. — Спецэффекты, — пожимает плечами Коннор. — Это креативнее. — Господи, — Андерсон окончательно утрачивает серьёзность. Всё внутри него хохочет от того, насколько крутым перцем теперь, похоже, представляет его малой. Вся эта натужная крутизна, она такая... наивная, что ли? Словно Хэнку снова семь, и он с друзьями мнит себя персонажем эпичной телевизионной истории. — А с топором-то что? — Тут попроще, — отвечает Коннор неподобающе спокойным тоном. Это его отсутствие насмешливости, чёрт возьми, и забавит Андерсона больше всего! — Все мы знаем: если топляк загонит в угол – сбежать от него получится разве что в мир иной. Но что, если бы он загнал в угол тебя? Самого удачливого, самого непобедимого, самого находчивого Хэнка Андерсона на земле... — Елки-палки, не продолжай, — ещё чуть-чуть, и этот самый-самый Хэнк Андерссон откровенно заржёт. — Ты бы непременно воспользовался окружением: скажем, подвернувшимся под руку пожарным топором. — О нет! — ну вот и он, лютый смех. — Ты бы стал размахивать им, как секирой: направо, налево... — то ли для наглядности, то ли для комичности Коннор вторит руками своим словам. — Сука, — плечи Хэнка подрагивают, пока он сам растирает пальцами сморщившийся лоб. — Ты бы влез топляку на спину и попытался вскрыть его наросты, как запертую дверь: прорубил бы небольшую щель, вонзил бы в неё лезвие. Топор ты бы использовал в качестве рычага – рано или поздно наросты бы... — Все-все, боже! — отсмеявшись, Хэнк осаждает Коннора, положив тому руку на плечо. — Я уже чувствую себя персонажем дебильного супергеройского фильма. — Но ты и есть супергерой, Хэнк, — без налёта иронии утверждает юноша. — Ты столько для Детройта сделал. — Ага, — он полностью успокаивается, вытирая из уголка глаза выступившую слезу, — а в благодарность получил разве что хуй на блюде. — Это ничего не меняет. Ты всё равно герой для меня, — Коннор заглядывает ему в лицо. Карие глаза встречаются с голубыми, и Коннор, неожиданно смутившись, спешно отводит взгляд. — ...И для кучи других людей, — добавляет он тихо, чтобы сделать прозвучавшую фразу менее персонализированной. — Только геройство в наши дни не стоит ни гроша, ни нервов, ни даже вырванных волос на жопе, — небрежно отмахивается от его слов Хэнк. — Кому оно, нахрен, всралось? Да всем плевать, как и в каком количестве ты убиваешь марионеток КЦИ: избавишь ли ты мир от топляка или убьёшь кого-нибудь намного круче. Людей волнует только их жизнь, и если ты не вписываешься в неё, они закроют глаза на всё хорошее, что ты когда-либо для них совершил. Но циничный посыл сказанного густо затмевает один случайно брошенный, ничего не значащий для Хэнка пример: — Думаешь, существуют стадии заражения, которые учёные пока не успевают классифицировать?.. Хэнк вздыхает. Это вообще не та мысль, которую он пытается донести. — О, Коннор, я уверен, — отвечает он чисто из приличия. — Думаю, количество моих историй наглядно доказывает, что процесс мутации не остановим. Пока в носителе теплится жизнь, почему нет? Всё возможно. И, чёрт, почему Коннор никогда не рассуждает об эволюционных процессах прежде? Это же так очевидно теперь, когда Хэнк произносит эту идею вслух. Проходит почти двадцать лет с момента классификации последней стадии заражения – чисто статистически шанс образования нового витка развития паразитических отношений кордицепса и человека весьма велик. И это будоражащее кровь откровение пробивает Коннора на сладкую дрожь, присущую всякому мучительному предвкушению. Быть может, уже в этом десятилетии ему выпадет уникальный шанс испытать те же эмоции, что испытывает Хэнк, когда постепенно открывает для себя первые стадии заражения!.. Будет ли Коннор шокирован или воспримет новую форму КЦИ с изрядной долей защитного цинизма? Во всяком случае, он точно не обрадуется открытию, пусть даже исследовательский восторг будет распирать его от пяток до ушей. — Как думаешь, какой он? — воображает Коннор, полностью погружённый в новую загадку. — Заражённый, следующий за стадией топляка. — Какой-нибудь мерзкий урод, уж точно, — выплёвывает Хэнк небрежно. Для него они все такие – уродливые, одним своим существованием уже порочащие всё красивое. — Если тенденция на наращивание массы сохранится, нас ждёт неповоротливое шарообразное существо, — заключает Коннор после анализа уже имеющихся заражённых. Ибо бегуны начинают с простого: небольшие кордицепсные пластины на коже, ничего кроме этого кардинально не изменено. Но чем дальше, тем больше грибок поражает всё тело носителя. Так, щелкуны обрастают непробиваемыми наростами с головы до ног, и, казалось бы, всё – дальше не к чему стремиться. Но вот на сцену выходит топляк и утолщает броню щелкуна в несколько десятков раз сильнее. Значит, следующая мутация грибка будет оплетать тело носителя ещё прочнее. Кордицепс наслоится поверх себя и увеличит и без того раздутое тело в размерах. Представляя по-настоящему округлое чудо-юдо, Хэнк звонко усмехается. — Ну нет, — ему сразу же хочется прогнать этот комичный образ из головы, — как-то несолидно выглядит. Он должен вселять ужас, омерзение! А не пробивать зрителя на дикий смех. — Хэнк, — Коннор включает режим зануды, — шарообразный – это же не в прямом смысле. — Хах! Ну извините, мою, как ты говоришь, нестандартную фантазию уже понесло! Большое неповоротливое нечто, ещё большее, чем топляк, живо предстаёт перед мысленным взором Хэнка. Огромные мешки с микотоксинами свисают с него, словно дряблые бесформенные куски жира. Заражённому тяжело влачить своё медлительное тело, поэтому он сидит, и в местах, куда на долгие дни пристраивается его зад, прорастает маленькая грибная паутинка. Ему тяжело дышать, но его пульсирующее тело дышит, с каждым новым выдохом выпуская наружу токсичные облака самых ядрёных спор. Хэнку кажется, если такой заражённый откроет рот, наружу из него натурально вывалится отрава, способная разъесть даже что-нибудь неорганическое. Благо, это всего лишь плод богатого воображения! Или?.. За разговорами время пролетает как один миг. Скрывшееся под облаками солнце неумолимо пересекает небосклон, и даже те крошечные крупицы света, слабо озаряющие всё вокруг, меркнут и погружают землю в мрачное вечернее забвение. Небо тускнеет, усталый день начинает медленно подходить к своему концу. Только теперь, в наступившем моменте тишины, Хэнк отчётливо замечает свою усталость. Голова плавится от вала посетивших мыслей, непослушный язык обмякает, как чужой, а опалённое холодом горло болит и сохнет. Он чувствует себя так, словно отпахивает дикторскую смену, и тянется за флягой с водой, чтобы одним глотком осушить её наполовину. Ощущая её незначительный вес в руке, он с досадой задумывается о скором пополнении запасов. Возможно, если приятели так и не встретят реку, следующие атмосферные осадки помогут путникам с этой проблемой. А ландшафт вновь выравнивается до скучного и привычного: обрыв по левую сторону дороги смягчается, деревья редеют – взору предстаёт типичная североамериканская равнина, пустая, монотонная и этой монотонностью убаюкивающая. Где-то там, далеко-далеко, тёмными квадратами рассыпается сеть фермерских домов, и Коннор уверен, что к позднему вечеру шоссе обязательно приведёт страждущих к маленькому поселению. Но пока шоссе выводит их к пейзажам куда более тревожным и интересным, потому что на нижней части этого крохотного плато зоркий глаз Коннора замечает некое шевеление. Поначалу он не придаёт ему большого значения, но потом, когда внезапно возникшее неудобство в ноге вынуждает его ненадолго остановиться, он отчётливо замечает, что одна странная тёмная полоса, растянувшаяся у подножия горизонта, движется сама по себе, а не вместе с ними. Она, добавляющая хаотичной жизни этому бесцветному мёртвому полотну, сразу же захватывает его внимание. Коннор всматривается в неё, интригующую, но не может разобрать ничего конкретного. Как зрение не напрягай, воздушная дымка стыдливо скрывает отличительные детали, только больше раззадоривая воображение. И только потом, когда полоса шоссе петляет в том же направлении, когда сокращает дистанцию между путниками и этой неизвестной, живая линия закономерно увеличивается в размерах и, к ужасу или сожалению, приобретает отдельные очертания движущихся людей. Точнее, не людей. — Это... — юноша даже останавливается, опешив, чтобы без спешки, без прыгающей от ходьбы картинки в глазах убедиться в своём будоражащем кровь открытии. Как минимум он не может поверить, что это опять она. Однако всё указывает как раз на это: большая группа видоизменившихся двуногих существ, медленно, но верно движущаяся в одном, будто бы целенаправленном направлении... Опасность, что Хэнк и Коннор страшатся с первого дня случайной и, к счастью, короткой встречи – орда заражённых, сталкеров и бегунов преимущественно, с каждым днём после расставания будто увеличивающаяся в числе. Она несётся по земле, как ленивая, однако разрушающая всё на своём пути стихия, как торнадо, с которым Коннор больше никогда не хочет иметь дел, и прямо сейчас опять приходит в его жизнь, подходит на опасно близкую дистанцию. Угрожающе, но не заявляя открыто о себе, одним лишь видом она сеет хаос и подозрения в его душе, и даже Хэнк, подмечая некоторое смятение в серой, как асфальт под ногами, фигуре парня, обращает своё внимание на это пагубное для спокойствия недоразумение. — Вспомнишь говно – вот и оно... — многозначительно изрекает он на злобу дня, когда, прищурившись, умудряется разглядеть шатающуюся вдалеке колонну. — Идут, миленькие. — Охренеть, — только и срывается с блеклых губ недовольное. Слышать ругательства и всякие вольные словечки из уст этого паренька всегда забавно и в крайней степени неожиданно, а поэтому и сейчас, в такой не самой радужной ситуации, как эта, Хэнк не может удержать внутри короткий смешок, прозвучавший, правда, немного нервно. — Полностью с тобой согласен, дружище, — Андерсон ободрительно сжимает ему плечо. — Настоящее стадо смерти. — Почти как те первые бегуны? — всплывает аналогия у Коннора в голове. — Ну... Очень, очень большое почти, — неуверенно принимает сравнение Хэнк и в конце концов отнимает руку. — Эти, скорее всего, старее, а потому гораздо более смертоносные. Давай не будем стоять у них на пути, даже с таким непобедимым счастливчиком, как я, в отряде. — Думаешь, это оно? То самое стадо, с которым мы пересекаемся то и дело? — озвучивает парень то, что какое-то время лежит на сердце. Ведь это то стадо, что впервые нагоняет их в Миннеаполисе и заставляет в страхе повернуть на ненавистный ему скайвей. Ведь это то стадо, что вкупе с бандитами и убийцами вынуждает их нервозно оглядываться по сторонам весь следующий месяц. И это то стадо, что парадоксально выбирает аналогичный приятелям маршрут, правда, стремится не столько на запад, сколько в само сердце Америки. С ужасом Коннор думает, что если бы не течение Миссисипи, вероятно, при пересечении отбросившее их всех минимум на километр, заражённые всё это время могли бы тянуться за путниками нежелательным хвостом, не ведающим о самой концепции перерыва. Они бы превратили каждую стоянку в гонку со временем, проигравшей стороной в которой стала бы та, которой нужен сон – вот это и пугает до остолбенения. — Если мы не оказались в некой аномальной миграционной зоне, в которой сходятся пути всех этих существ, то да, — подтверждает Хэнк его опасения, — думаю, это оно. Боже. — Аномальной миграционной зоне? — Коннор сверлит толпу неподвижным взглядом. — А такие вообще есть? — Да хер его знает, — Андерсон флегматично поглаживает подбородок. — Я не подключён к их сраной мицелиевой сети. Ладно. Нельзя ожидать, что у Хэнка будут ответы на все вопросы во вселенной. — В прошлый раз оно казалось мне намного меньше, — подмечает молодой человек с нескрываемым опасением. Он помнит что-то в районе тридцати голов, а сейчас будто насчитывает до пятидесяти. — Возможно, мы не видели его целиком, — утешает проводник, хотя утешение выходит так себе. — Мы же в первый раз отчётливо глядим на него сверху вниз. Да уж, это совсем не та июльская толпа, которую можно с горем пополам поделить на два, чтобы по-быстрому умертвить. При всём желании, при всех стандартных и безумных тактиках, описываемых сегодня, такое число заражённых не поддастся всего парочке не самых обвешанных боеприпасами человек. Возможно, разумнее будет запереться где-нибудь и пропустить эту толпу вперёд. Жаль только, Коннор не в курсе о скорости их передвижения. А ведь те люди из Миннеаполиса и других уголков Америки, по словам сбежавшего от них раба, каким-то образом уживаются с этими безумными созданиями плечом к плечу. Интересно, как они их контролируют? Опасаются ли масштабных орд? Или это как раз они, не справившиеся с возложенным на них делом, пожинают плоды своих самоуверенных, но, увы, изначально не самых удачных выборов?.. — Думаешь, у таких орд есть погонщики? — вдруг выдаёт Коннор часть своих рассуждений. Для Хэнка этот вопрос, признаться, звучит как гром среди ясного неба. Или даже как дождь – ещё более неожиданно. — Чёрт, да это была бы самая бесполезная и суицидальная работа на земле, — хмыкает он. — Типа... для чего? Этих хаотичных засранцев же невозможно контролировать. Я не могу представить себе ни единой возможной выгоды из настолько тупой затеи. Но, — в его тягучем голосе просыпается несерьёзность, — если уж кому-то так сильно хочется, я бы предложил держать заражённых по одному. С одним из них хотя бы куда проще разделаться. — Тогда зачем? — задумчиво и будто бы вообще не здесь задаётся вопросом Коннор. Взгляд его направлен вдаль, но он сам словно бы заглядывает во что-то ещё более далёкое и неведомое. — Для чего заражённым собираться в стаи? Видно, что собственные мысли уже уносят его за тридевять земель, и любые ответы Хэнка на предложенную тему только подольют масла в огонь этих бесполезных дум. Хэнка оскорбляет уже сама идея, что Коннор допускает возможность некоего симбиоза между здоровым человеком и больным, и он, восприняв этот вопрос в штыки, резко щетинится: — А я ебу? Этот грубый ответ немного вырывает Коннора из омута внутренних размышлений. Проморгавшись, он, наконец, отводит взгляд от растянувшейся полосой толпы и обращает его на Хэнка, хмуро и скованно стоящего чуть позади. — Неужели тебе совсем не интересно? — Не-а, — Андерсон прочищает горло от слизи и демонстративно презрительно сплёвывает её на землю. — Вообще нет. Тёмные брови озадаченно сходятся на переносице. — И это после того, как он мне два часа доказывал, что ему не всё равно! — в своём возмущении он делает солидный шаг вперёд и яро всплёскивает руками. — Слушай, Коннор, — осаждает его Хэнк, развязно скрестив на груди руки, — анализ ради убийства не равно анализ ради спортивного интереса. Я своего рода как ты – умею отбрасывать бесполезное. — Да ладно, Хэнк. Я не поверю, что тебя никогда не интересовало, зачем они так делают. — Да ни капли, — Хэнк расслабленно ведёт плечами. Он хочет казаться настолько безразличным, что это даже смешно. — Меня волнует только соблюдение социальной дистанции, и пока они держатся от меня за полтора километра, мне охуенно! — Ты сталкивался с ними каждый день на протяжении десятков лет, — не унимает своих попыток достучаться Коннор. — Ты не мог не задуматься, почему они так сплочённо держатся друг друга. — Да чего тут задумываться? — раздражение медленно закипает в нём, дергано поднимается ладонь. — Где попались, там и остались, делов-то. Но это возросшее стремление упускать детали, явно контрастирующее с его прошлой откровенностью, наводит Коннора на подозрение, что Хэнк ему чего-то не говорит. И эта недосказанность, некий потерянный пласт информации вызывают в Конноре жгучее желание его открыть. Что-то, окрашенное негативной эмоцией, стыдливо прячется от него по углам, проглядывает изредка, но таится, отказываясь быть овеянным любопытным взглядом настырных глаз. Андерсон скрывает это внутри, под слоем раздражительности и натужного пофигизма, однако сорвать этот покров не составит труда, если у Коннора внезапно возникнет такая необходимость. Но пока его интересует совсем другое – причина, а не то, что за ней стоит. — Хэнк, при всём уважении, я сильно сомневаюсь, что эта орда образовалась потому, что пара щелкунов недавно подчистую уничтожила целое поселение. Должно быть, там столпились заражённые из разных мест. — И что ты хочешь? — ожесточается суматошный тон. — Чтобы я выяснил это у них в блядском интервью? — Здоровая дискуссия – это всё, чего я прошу. Андерсон прищуривается, с секунду взвешивая эти мягкие, почти что робкие слова. — Значит, не у того просишь, — и цедит строго, безапелляционно, закрывая тему. В невербальной битве сталкиваются их настаивающие на своём глаза. Карие, почти что чёрные, глядят на оппонента со спокойной серьёзностью, не разрывая зрительного контакта даже на краткий миг. Холодные и голубые пышут чувством, они живые, выразительные и то и дело бегло дёргаются туда-сюда. В противовес им, светлым и лёгким, тяжёлые и словно бы заледеневшие глаза Коннора напоминают красивую смоляную подделку – очень проработанную, соответствующую действительности, но фальшивую. В них, неярких и замутнённых, нельзя прочесть ничего, кроме скромной просьбы, которую Хэнк, к сожалению, не желает удовлетворить. И в этой глубине, пустой и бездонной, Андерсону никак не зацепиться за то, что может дать ему дополнительных сил. Побеждённый, он первым из них отводит взгляд, скользит по лицу, по губам, поджавшимся в смирении. Коннор мог бы воспользоваться этим, но он только разворачивается, снова всецело посвящая себя орде. — Я задаюсь вопросом, что движет ими? — теперь карий взгляд отрешённо буравит мерно движущуюся толпу. — Некое стадное чувство? Остатки желания коммуницировать? Примитивное стратегическое мышление? — Сколько раз я должен говорить, что мне всё равно?.. — вздыхает Андерсон с усталостью, вселенской тяжестью опустившейся ему на плечи. — Должно быть, это не случайное совпадение, — но Коннор будто не замечает его нытья. Он полностью погружён в то, о чём говорит, и, скорее всего, просто транслирует пришедшие в каштановую голову мысли. — Может, заражённые тянутся на юг? Точно перелётные птицы. — Да пусть себе тянутся, мне-то какое дело? — Или, может, существует первоисточник заражения? Некая отдельная сущность, вроде матки или королевы у насекомых. Она отдаёт приказы, а заражённые покорно следуют на её зов... — Коннор, да мне поебать, — Хэнк засовывает подмёрзшие руки в карман. — Будешь рассказывать свои страшилки впечатлительным детишкам у костра, а не мне. — Ты прав, это маловероятный вариант событий, — видно, в голове Коннора ответы Хэнка воспринимаются как-то по-другому... — В противном случае они бы собирались в армии и штурмовали карантинные зоны каждый день. Значит, просто инстинкты? Реакция на окружающую среду? Помолчав секунду, Андерсон устремляет взгляд в сторону шоссе, к россыпи маленьких серых домов, маняще раскинувшихся неподалёку. — Догони меня, когда закончишь страдать херней, короче. Махнув на попытки достучаться до упрямца рукой, мужчина просто медленно отправляется в дорогу. Ощутив подле себя образовавшуюся пустоту, через минуту Коннор отмирает и смущённо нагоняет Хэнка короткой пробежкой. — Прости, — он неловко склоняет голову. — Рассуждения всегда захватывают меня с головой. — Да я уж вижу, — Хэнк может пыхтеть сколько угодно сильно, но у него никогда не будет физической возможности долго злиться на этого придурка. — Походу, это твоё единственное развлечение. — Просто я никогда не видел такого прежде, — оправдывается юноша прямо так, как когда-то давным-давно. У Хэнка память не настолько хорошая, но даже он проводит некоторую аналогию. — Я имею в виду, не видел такой толпы. Мы натыкались на неё и прежде, но не так: не тогда, когда я мог полностью рассмотреть её, не тогда, когда нашей жизни ничего не грозило. Но теперь оба этих фактора сошлись в одно время. Само собой, я полон вопросов и любопытства. — Смотри только, чтобы твою любопытную носяру не оторвало, — ворчит Хэнк, не отводя взгляда от горизонта. — Не беспокойся, не оторвёт. Ты же знаешь, я действую осторожно. — Ну-ну. — Что действительно всегда интересовало меня, — начинает малой, поддавшись новой волне дурацких мыслей, — это то, как заражённые выбирают, кого убить, а кого обратить. — Господи, только не снова... — Если миссия грибка заключается в том, чтобы разжиться как можно большим количеством носителей, — похоже, он упорно игнорирует закатывающиеся глаза своего собеседника, — не разумнее ли свести риск летального исхода к минимуму? Если только непомерная агрессивность – это та особенность человеческого поведения, которую даже кордицепс не в состоянии полностью контролировать. — Коннор, — Хэнк оборачивается к нему и дарит самую зловещую саркастичную улыбку, — я натурально удивлён, почему кто-нибудь менее терпеливый ещё не пристрелил такого почемучку, как ты. Его огромная ладонь тянется к чужому капюшону и с силой натягивает его аж до носа. Это ненадолго Коннора затыкает, но потом, после приведения хаоса на голове в порядок, он вдруг выдаёт с серьёзностью: — Мне интересно, что ещё остаётся неподвластно кордицепсу. Скажем, смогу ли я убить себя потом, если не успею до того, как обращение завершится. От этих слов по спине Хэнка пробегается холодок. Мурашки щекочут рёбра, мышцы сводит от секундного напряжения. Он снова останавливается и первым делом инстинктивно хватает Коннора за плечи. — Так, — лёгкая встряска, по его мнению, должна вставить парню на место его пропавшие в процессе долгих рассуждений мозги, — во-первых, никто никого в мою смену не убьёт. Всё ясно? — он требовательно заглядывает тому в глаза. Коннор встречает его напор молчаливо, не совсем понимая, к чему это переживание в принципе. — Во-вторых, — Андерсон вдруг смущается и разрывает зрительный контакт, и даже руки на худых плечах расслабляются, скатываются ниже, — ты сейчас не о том волнуешься. Незачем накручивать себя, пока ничего не случилось. — Хэнк, — Коннор мягко отстраняет его ладони, — не всем из нас дано дожить до седин. — Да брось, — он нервно усмехается, разглядывая что угодно, только не его лицо, — в твоём возрасте я тоже думал, что столько не выдержу. — Но «в моём возрасте» заражённые не ходили по твоей земле. — А ты что ли думаешь, до пандемии мы тут жрали радугу и срали бабочками? — он снова трогается в путь и случайно ли, специально задевает Коннора плечом. — Нет, Коннор! Я же был копом. Копом! — Коннор вздыхает, но тоже идёт. — Насилие, грабежи, убийства – это не эксклюзивные вещи, появившиеся после развала общества. К тому же ты и сам слышал, сколько раз я мог скопытиться, как дебил, но в итоге не скопытился. Так что, — он неловко откашливается, — давай не будем думать о неминуемом раньше времени. Может, оно ещё пройдёт стороной мимо тебя раз двести. — Суть не столько во мне, суть в них, — Коннор догоняет попутчика и красноречиво поворачивает голову к орде. Затем вздыхает: — Хотел бы я знать, как в действительности они мыслят. — Если вообще мыслят. Очередная презрительная поправка режет ухо Коннора, как пилой. Куда же девается его неугомонное желание нестандартно фантазировать, когда оно действительно так необходимо?.. — Как думаешь, заводчики заражённых в чём-то разобрались? — юноша решает развить мысль, с которой начинает, раз уж представляется такая возможность. — Какие, к херам, заводчики заражённых? — абсолютно не понимает Хэнк. Не то чтобы он вообще сильно хочет. — Те люди, которых мы встретили у берегов Миссисипи, — поясняет Коннор терпеливо. — А, эти ребята. Вывод напрашивается сам собой: мужчина из леса предупреждает их о неких повёрнутых охотниках за его головой, что лучше не ходить прямо, и нате вам, распишитесь – совсем скоро друзья встречают отбитых людей, открывающих по ним огонь. С вероятностью в девяносто пять процентов это именно они – уроды, что удерживают заражённых, как ручных цирковых зверей, и – кто знает? – возможно, в некоторых обстоятельствах даже таскают этих невольников за собой. — Если они отлавливают больных, наверняка они нашли способ как-то управлять ими, — поясняет Коннор свой предыдущий вопрос. — Нет смысла держать при себе того, кого не можешь усмирить. — Коннор, мать твою, нет смысла держать при себе заражённых в принципе! — Но факт остаётся фактом – у них есть ручные бегуны. Может быть, ручные щелкуны тоже. — Коннор, они не «великие покорители кордицепса», — взрывается Хэнк, и его тон снова становится жёстче. — Они отбитые пидорасы. Взяли в руки пушки и почувствовали себя хозяевами положения, а теперь трясут у всех перед носом своей елдой и приговаривают: «Бойтесь нас, муахаха!» — Я уверен, ради тесного содружества с заражёнными рано или поздно им пришлось бы... — Да какое, в пизду, содружество? — тут же перебивает его проводник. — Если я правильно припоминаю слова того зашуганного мужика, они держат их на привязи, как собак. Ради развлечения! Если у тебя есть мозги, вывод напрашивается очевидный. — Но ты не сможешь отрицать тот факт, что они как-то взаимодействуют с ними, — настаивает Коннор холодно. — Ага, в стиле: сожри вон того, запугай вот этого. На большее эти твари всё равно негодны. От Коннора не ускользает то, каким едким презрением, какой ядовитой желчью пропитаны эти нелестно брошенные слова. Вроде бы сквозят иронией и шутливостью, а вроде бы и серьёзные, потому что чётко обозначают отношение Хэнка к заражённым и их роли в иерархической цепи. Коннор не знает, почему его самого чертовски злит такая ребяческая, специально неуважительная позиция Хэнка ко всему, что не представляется ему уместным. Коннор же просто дискутирует, а не заставляет Хэнка идти с заражёнными под венец! — Их поведение намного шире, чем ты описываешь. Но ты словно бы, — он останавливается, чтобы подобрать наиболее подходящие слова, — боишься увидеть в них кого-то, кроме бездушных убийц. — Прости-ка? — Андерсон грозно оборачивается. Плотная фигура отбрасывает на мальчишку чёрную тень. Коннор выносит этот осуждающий взгляд с достоинством и, не заботясь более ни о мягкости собственного тембра, ни о его спокойствии, твёрдо начинает говорить: — Ты считаешь, что охота на живых – это их естественное поведение. Словно это инстинкт, который управляет ими. Но это не инстинкт. Я видел, как в последние свои часы заражённые не делают ничего. Я видел, как кордицепс будто оставляет их бессильное изнасилованное тело. Я видел, как тем освободившимся остатком сознания они жаждали не убийств, а гибели, потому что даже моё присутствие в непосредственной близости от их зубов и ногтей не способно было расшевелить их. — Слушай, Коннор, — Хэнк устало трёт переносицу, — давай я притворюсь, что не слышал, как ты экспериментируешь с заражёнными, пока я не вижу, а ты больше не будешь париться по такой незначительной херне. Они – не люди. Больше нет. Нечего тебе изучать или, боже упаси, жалеть их. — Я никогда не проявлял к ним жалость, — безапелляционно чеканит Коннор. — Я проявлял к ним сугубо человеческий интерес. Интерес?! Ноздри Андерсона гневно раздуваются, пеленой ярости заходятся пылающие голубые глаза. Он делает первый грузный шаг, необузданной тяжестью способный расколоть оставшиеся частички льда в грязи, и хмуро, овеянный смятением, сокращает дистанцию со своим застывшим от страшного преображения собеседником. — Я посмотрю, как эти твари с интересом отнесутся к тебе, когда ты окажешься у них в руках, — Андерсон надвигается на него, толкаемый невидимой стихийной силой. — Им будет очень интересно узнать, какова на вкус твоя оголённая шея! — Хэнк... — Ты, кажется, до сих пор понятия не имеешь, кто такие настоящие заражённые, Коннор! — суровый голос крепнет, буря эмоций находит заветный выход в его словах. — Когда их больше, чем грёбаных патронов в твоём пистолете. Когда они окружают тебя со всех сторон и загоняют в угол, словно волки дичь. Когда тебя пытаются заживо разорвать на куски, а ты только и можешь, что махать ножом и молиться, чтобы толщины твоей одежды хватило ещё на одно мгновение!.. — Андерсон останавливается прямо перед ним, мрачный, нависший над Коннором грозным изваянием. — Не смей даже предполагать, что в них осталось что-то человеческое. Не смей. Пронизывающие голубые глаза пригвождают Коннора к земле. Затаив дыхание, он взволнованно всматривается в бородатое лицо, на мгновение показавшееся ему пугающим и неизвестным. Тёмные брови едва уловимо дёргаются, растерянно поблёскивают карие глаза. Видимо, уловив это, Андерсон вздрагивает. Мрачная маска человека, поддавшегося своим страстям, в ту же секунду спадает с его лица. Вымотанный ураганом вырвавшихся на волю переживаний, болезненно ужаленный робостью обращённого на него взгляда, он вздыхает. Суровость оставляет его напряжённую фигуру – на месте некогда вселяющего страх великана остаётся только слабый, смущённый своей неуклюжей вспышкой ярого переживания старик. — Пойми, я здесь именно для того, чтобы тебе никогда не пришлось... — он осекается. Тяжело даются эти так и не высказанные прямым текстом слова. — Просто... — он возвращается к сценарию, которому привык следовать: — Давай не будем дразнить судьбу, лады? — Я бы не стал, — уверяет Коннор с промелькнувшим в изгибе бровей сочувствием. Хэнк одаривает его долгим оценивающим взглядом сверху вниз. — Ага, — мерклая, нервная усмешка трогает его уста, — расскажи это кому-то, кто видит тебя впервые. Он только похлопывает Коннора по плечу, задержавшись пальцами на рукаве немного дольше необходимого, и устало разворачивается к шоссе. Может, чтобы не видеть этих чёрных глаз, разглядывающих его осунувшуюся спину испытующе. Может, чтобы потерять из вида саму причину его смятения и стереть из головы картины, в которых Коннор, легкомыслие и смерть вышколенно стоят в одной линии как взаимосвязанные концепты. А может, чтобы просто продолжать идти, потому что кто-то из них всё равно рано или поздно должен сдвинуться с места. — Я не стану искушать судьбу, Хэнк, — вдруг доносится до ушей отчётливо. — Даю слово. Андерсон поворачивает голову, только чтобы наткнуться на наполненные решимостью глаза, на твёрдо поджатые губы, на руки, вытянутые по швам. — Уж надеюсь, — соглашается он, прежде чем отвернуться и упереть усталый взгляд в горизонт. — Этим безумным тварям ничего не стоит сожрать целый город и не подавиться. Коннор коротко кивает и в последний раз обращает внимание на блуждающую орду, прежде чем нагнать Хэнка и позволить тишине плестись за ними немой преследовательницей.