Приключения Честера Уитфорда, эсквайра

      Честер был готов ко многим вещам в своей жизни. Долгие годы работы в качестве полевого агента приучили его вечно держать ухо востро и ничему не удивляться; он не задерживался подолгу на одном месте, постоянно скитался, встречая самых разных людей и нелюдей, просыпался и засыпал с палочкой в руке и заклинанием на губах, сталкивался с такими вещами, от которых у иных людей кровь стыла в жилах. То, что другие звали чудесами, для него было не более чем привычной рутиной. Жизнь Честера могла считаться какой угодно, но точно не скучной. Он работал волшебником и знал, на что шёл; его не раз бросали в тюрьмы в разных Землях, он служил в армии на фронтах войн с кентаврами и эльфами — этот опыт подарил ему хорошую реакцию, пару глубоких шрамов и с десяток ночных кошмаров на любой вкус. Честер двадцать с лишним лет варился в этом котле. Он считал, что повидал всё и готов ко всему.       Как выяснилось, он определённо не был готов к тому, чтобы столкнуться нос к носу с собственным отцом на широких светлых улицах Аллордена.       Лили снова гуляла — в последнее время она проводила на улице едва ли не всё свободное время, что одновременно радовало Честера, потому что ребёнку полезен свежий воздух, и тревожило, так как он до сих пор не видел её новых друзей и не знал, можно ли доверять им его девочку; Аристомаха предложила походить по лавкам, пока племянница отсутствует, и закупиться продуктами для сегодняшнего ужина. Этим вечером Лили наконец уговорила своего таинственного приятеля прийти в гости, так что Аристомаха планировала приготовить что-то необычное. Удивлённый её непривычным рвением к кулинарии, Честер тем не менее согласился. Они не так часто вели домашние дела вместе, у них, если подумать, почти никогда не было на это времени: вечно на заданиях, в бегах, за границей, в тюрьме, практически постоянно — порознь и так редко — вместе. Но… Честер иногда размышлял об этом. Но ведь однажды эта торопливая суматошная жизнь должна закончиться. Лили отучится на Мальгафаре, и ей понадобится дом, куда она сможет вернуться, — дом, в котором они будут жить одной семьёй. Возможно, день, когда им двоим придётся остепениться, гораздо ближе, чем казалось. В конце концов, теперь у них есть племянница, о которой надо заботиться, и… кто знает, может, однажды они возьмут ещё одного ребёнка. У Честера перехватывало дыхание от этой преступной прекрасной мысли, которую он нечасто допускал в свой разум. Честер всегда любил детей и знал, что своих у него никогда не будет. Он с нежной радостью качал маленькую Лили во время его нечастых полуночных визитов в дом Кэрролов, когда Джиллиан, сонно теребя рыжие волосы, позволяла ему взять на руки её дочь и стояла рядом, следя, чтобы Честер не уронил младенца. И он… он бы хотел ощутить эту приятную тяжесть крохотного живого тельца снова. Быть может, однажды у него получится уговорить Аристомаху и она согласится взять малыша из приюта.       Они потратили около часа или двух: обошли бакалейщика, зеленщика, булочника и наконец, набив корзины до отказа, повернули назад. Аристомаха вполголоса, чтобы не привлекать внимание прохожих, говорила о предстоящем Белггасайнском бале, о том, как сумела достать приглашения ещё и для Честера с Лили, о том, что девочке нужно рассказать всю правду и о том, что об Артемис уже довольно давно ничего не слышно, но всё равно стоит быть начеку. Честер слушал её внимательно — пожалуй, даже слишком. Настолько внимательно, что умудрился впечататься в несущегося навстречу пешехода и сбить того с ног, а заодно уронить и свою корзину. Слава магии, яйца несла Аристомаха. Но, ах, бедные помидоры, наверняка они все помялись от такого удара… Честер поднялся, поправляя съехавший набок цилиндр, и уже повернулся, чтобы принести извинения незнакомцу, который разразился потоком отборной брани, как вдруг замер: холод разлился под кожей, сковал по рукам и ногам, не давая возможности пошевелиться. Честер знал этого человека. Знал, ненавидел всей душой и надеялся никогда больше не встречаться.       О магия, из всех людей на свете это должен был быть его отец, Коллум Криденс.       — Ты? — только и смог выдавить Честер. Отец оторвал яростный взгляд от невозмутимой Аристомахи, которую он по непонятным причинам осыпал проклятьями, — впрочем, ему никогда не нужна была причина, чтобы унизить человека, — взглянул на Честера и тоже обмер. Узнал. Честеру захотелось откусить собственный язык: если бы только он не выдал себя глупым вопросом… но уже поздно. Аристомаха приподняла брови, безмолвно спрашивая, что происходит.       — Ты?       Диалог выходил красноречивым. Честер перевёл дух и стиснул ручку корзинки так, что костяшки пальцев побелели. Они стоят посреди оживлённо улицы, напомнил он себе. Не место для разговор подобного рода; им не помешало бы найти какое-то укрытие… проклятье, да с чего он вообще решил, что будет разговаривать с… с этим человеком? Им нечего обсуждать. Он не для того сбежал из дома двадцать лет назад, чтобы теперь сидеть и распивать чаи с этим жалким подобием мужчины или, ещё хуже, вести с ним светскую беседу. Обойдётся как-нибудь. Как все эти годы обходился.       — Не ожидал встретить тебя здесь, — сказал Честер самым безразличным тоном, на который был способен. Основание позвоночника свело напряжением. — Разве ты не должен вести дела в Льюслаке?       — Не твоё дело! — рявкнул Коллум. Честер позволил себе быстро оглядеть его с головы до ног: всё такой же невысокий, грузный, с плешивой головой, отвисшим подбородком и колючими глазами. Одежда чистая, но бедная, пропахшая табаком. Он почти не изменился, разве что — Честер отметил это не без внутреннего злорадства — на дряблой коже проступило больше морщин. Возраст берёт своё. Старой крысе недолго осталось обременять землю. Честер вслушался в свои мысли и наверняка ужаснулся бы им, если бы они не преследовали его почти всю жизнь, с первой незаслуженной пощёчины, с первого «ублюдок!», с первого презрительного взгляда. Он ненавидел отца и давно перестал стыдиться этого.       — Разумеется, не моё. — Честер растянул губы в ядовитой усмешке. — Что ж, всего доброго. Милая, идём.       Он схватил Аристомаху за локоть, — должно быть, сильнее, чем следовало, потому что она ойкнула от боли, — и потащил за собой, почти не видя, куда идёт. В голове стучала набатом одна мысль: подальше. Подальше от этого места, от этого человека, которого он имел несчастье называть своим отцом, подальше от воспоминаний о его несчастном разбитом детстве. Слишком больно, он не может, не может вынести этой застарелой боли, зудящей в сердце. Аристомаха заупрямилась, упёрлась сапогами в скользкий от льда асфальт; Честер услышал, как она бормочет «объясни мне, кто это», но у него не было ни времени, ни сил на разъяснения. Не сейчас. Не здесь. Прочь, скорее прочь отсюда, пока…       — Скажи-ка мне вот что, сын.       Проклятье. Уже поздно. Честер остановился, облизнул пересохшие губы и на мгновение прикрыл глаза. Воспоминания вились навязчивым роем, сжимая похолодевшую грудь. Опять эта требовательная угрожающая интонация с нотками вскипающего раздражения, и папа злится на него, не потому, что Честер что-то сделал, а просто потому что он есть, этого достаточно, всегда было достаточно; ему десять, он дрожит, папа снимает ремень, стальной голос «Иди сюда и расскажи, в чём ты виноват, сын», а потом удар, и он не может убежать, и он съёживается, и… Честер едва не подпрыгнул на месте, невероятным усилием воли обуздав свою память. Нет. Время, когда отец безраздельно владел им, закончилось. Честер больше не боялся его, он уже не тот маленький мальчик, скованный диким страхом перед мужчиной с ремнём. Он вырос. Пора и отцу это понять.       — Не называй меня сыном, — отчеканил он, не оглядываясь.       — Меня не трогает, как и чем ты живёшь, — продолжал Коллум, игнорируя его слова. — Можешь исчезнуть из моей жизни так же, как исчез двадцать лет назад, мне всё равно. Но как ты посмел скрывать от меня мою внучку? Ты решил, что я так просто спущу тебе это с рук, дрянной мальчишка?       Честер прикусил губу и развернулся. Он всё ещё не мог заставить себя посмотреть отцу в лицо, блуждая взглядом по его плечам, рукам, по заснеженному асфальту, и его колотило, как в лихорадке, колотило так сильно, что он не сразу совладал с щёлкающими челюстями, чтобы дать ответ.       — Не смей говорить о Лили. Ты ничего не сделал, когда она осталась одна, ты не пришёл к ней, ты бросил её так же, как бросил меня и Джилл!       Ладонь Аристомахи погладила его предплечье, успокаивая. Она знает, понял Честер с внезапной горечью, теперь она знает всё, она увидела его отца и, наверно, разочаровалась в нём самом. Он не хотел, чтобы подруга узнала… ну, по крайней мере, чтобы она узнала так. Его прошлое, которое Честер прятал, как грязное бельё, вывалилось из шкафа наружу, и он чувствовал себя оплёванным. Наверно, так должна была себя ощущать Аристомаха каждый день своей жизни, мучаясь от эльфийской магии.       — Не дерзи мне, — пробормотал Коллум и сделал шаг вперёд, занеся руку, словно собирался ударить сына, но тут Аристомаха, Аристомаха, которая молчала, пока он клеймил ею саму последними словами, метнулась к нему и перехватила его запястье, сжав до хруста.       — Ведите себя прилично, — прошипела она, и её уши слабо дёрнулись. — Вы что, хотите устроить скандал на улице среди бела дня?       Коллум с ворчанием отступил, потирая руку. Честер тяжело дышал. Аристомаха, как обычно, взяла на себя контроль над ситуацией: заправила за уши волосы и, слегка запыхавшись, произнесла:       — Здесь неподалёку есть паб. Я знаю владельца, нам выделят подсобное помещение. Поговорим там.       Отец подчинился почти без возражений, даже не думая сопротивляться приказу — это же был приказ? — исходящему от женщины, которую он встретил пять минут назад. Честер ощутил прилив гордости. Аристомаха была особенно хороша, когда включала командирский тон, и Честеру нравилось это в ней. Её чёткий звенящий голос, раздающий указания, отгонял призраков прошлого, удерживал в реальности, давал понять, что всё хорошо, всё под контролем. Но… проклятье, ему придётся побеседовать с отцом и, возможно, даже с глазу на глаз. Открывая двери паба, Честер понял, что не хочет этой беседы. Не то чтобы он страшился её, он… нет, он давно не боится своего отца. Разумом — точно нет. А что касается тела… тело предаёт его. Глаза зажмуриваются, когда отец проходит мимо, пальцы дрожат при мысли о висящем на ручке двери ремне, плечи вздрагивают от резкого окрика. Честер глубоко вздохнул. Это позади, он взрослый мужчина, отец ничего ему не сделает. Больше — никогда. Он едва слышал, как Аристомаха объяснялась с владельцем бара, как запиралась дверь и раздвигались стулья; в ноздри ударил душный запах мокрого дерева и алкоголя. Под ветхим полом скреблись мыши.       — Пусть она уйдёт, — хмуро сказал Коллум, когда Аристомаха разложила на столе корзины и встала в угол, скрестив руки, готовая равно к защите и нападению. Честер, присевший на стул, скрипнул зубами.       — Моя подруга, — по слогам произнёс он, — сделает то, что пожелает. Дорогая, ты хочешь подождать меня на улице?       Прежде, чем Аристомаха успела ответить на его мягкий тон и слабую улыбку, Коллум отрезал:       — Это семейное дело.       — Она моя семья! — вскинулся Честер. Отец вздрогнул. — Она, а не ты! И если кому и стоит покинуть комнату, так это тебе!       Коллум напряг плечи.       — Следи за своим языком, сын…       — Я тебе не сын. — Честер почувствовал шаги сзади; рука Аристомахи опустила на его плечо, и он поймал и сжал её, переплетая их пальцы, держась за чужую ладонь как за последний надёжный якорь. — Выкладывай, что хотел сказать, и закончим этот разговор. Но предупреждаю сразу: Лили я тебе не отдам.       — Не слишком ли ты много на себя берёшь? Тебе напомнить, что и я её родственник тоже?       — Тебе напомнить, кто устраивал её судьбу все эти месяцы? Эта женщина, — Честер мимолётно поцеловал запястье Аристомахи, отчего та вздрогнула, — принимала большее участие в судьбе твоей внучки, чем ты, хотя даже не должна была. А ты? Лили даже не знает, что у неё есть дедушка! Ты ни разу её не навещал!       — А что до тебя? — прищурился Коллум. — Как будто ты интересовался жизнью Джилл, пока она была жива! А после того, как моя девочка погибла, ты, конечно, решил выставить себя героем и примерным дядей, кто бы сомневался!       У Честера перехватило дыхание.       — Ты… ты не смеешь. Я не мог открыто навещать Джилл ради её же безопасности, ты знаешь, почему!       — Естественно. — Отец усмехнулся, и от этого смешка у Честера нехорошо похолодело в желудке. — Дезертир, государственный преступник… достойный жизненный путь, сын. Впрочем, я никогда не сомневался, что ты закончишь жизнь под забором, как собака. И такому человеку я доверю мою единственную внучку?       Аристомаха за его спиной переступила с ноги на ногу, и теперь уже Честеру пришлось стиснуть её пальцы, чтобы успокоить и подбодрить. Он собрал остатки хладнокровия и сказал:       — Это в прошлом. Я люблю Лили как родную дочь, она любит меня и останется жить с нами. Это решено.       Коллум откинулся на спинку стула; его губы скривила мерзкая ухмылка.       — Поживём — увидим. Для начала я хочу встретиться с ней.       — С чего бы? — фыркнул Честер. — Тебе пятнадцать лет было плевать на Лили, ты даже не приехал на её рождение! Джилл рассказывала мне. Что изменилось сейчас? Или это всё затем, чтобы насолить мне?       Снова выражение злорадного превосходства на ненавистном лице напротив. Аристомаха взъерошила волосы на затылке Честера, крепче сжала плечо, так что он почти почувствовал её выщелкнувшиеся коготки сквозь два слоя ткани. Тише. Дыши глубже. Возьми себя в руки. Но Честер уже не мог — и в горле кусками толкалось раздражение.       — А если и так?       — Ну что ж, я и не сомневался в твоей подлости, — выплюнул Честер, надеясь, что его голос не слишком дрожит.       — Полагаю, ты перенял от меня это качество. Яблоко от яблони, да?       — Хватит, — огрызнулся он, чувствуя, что силы покидают его. Но отец продолжал, неумолимо и неотступно:       — В чём дело? Боишься признать, что оставил мою девочку одну, когда она больше всего в тебе нуждалась? Что позволил ей умереть так же, как твоей матери?       Честеру показалось, что его ударили под дых. Из лёгких словно выбили весь воздух; тошнота подступила к горлу, легла железным привкусом крови на язык, и Честеру едва достало самообладания не вскочить тут же и не вцепиться в лацканы чужого пальто. Аристомаха не больно дёрнула его за волосы, чтобы привести в себя. Поздно. Его уже закружило в водовороте воспоминаний, нахлынувших мутно и тяжело, словно вода из канализации: одни и те же картинки, — он видел их каждый раз, когда закрывал глаза, он видел их каждую ночь с того проклятого дня, когда весть о гибели «Атланты» настигла его в грязном душном трактире. Джиллиан на тонущем корабле. Его единственная сестра. Его Джилл. Как это чудовище вообще смеет говорить о ней?       — Заткнись.       Это прозвучало беспомощнее, чем ему хотелось бы. Честер впервые с пугающим удовольствием вспомнил, что у него при себе пистолет, и, о магия, идея пустить его в ход казалась сейчас такой заманчивой… Аристомаха вовремя надавила ему на плечи — расслабляюще, но недостаточно отрезвляюще, чтобы он не думал о том, как сильно хочет сломать своему отцу нос. От этого желания зудели костяшки пальцев, и Честеру пришлось сжать кулаки, чтобы удержаться от соблазна. Помогло плохо.       — Ты виновен в смерти моей жены и моей дочери, — произнёс Коллум с каким-то садистским удовольствием, но без улыбки. Его глаза стали похожи на гвозди, острые и жёсткие. — И я не позволю, чтобы ещё и моя внучка пострадала из-за тебя. Пора понять: ты приносишь только беды людям, которые любят тебя, сын…       И Честер взорвался: вскочил на ноги, опрокинув стул и оттолкнув стоящую сзади Аристомаху, ударил ладонями по столу и выкрикнул дрогнувшим голосом:       — Ещё раз назовёшь меня сыном, и я!..       Он не знал, что собирается сделать с ним. Всё слова вылетели из головы, осталась только чистая, процеженная, концентрированная ненависть, которую Честер хранил в душе, как хранят вино в тёмном погребе, которая крепла и зрела в нём с каждым годом: в ней смешалась и острая детская обида недолюбленного ребёнка, и почти звериная ярость, и ядовитое свербящее презрение. Пусть Аристомаха схватит его за рукав, он же сейчас натворит глупостей!       Коллум тоже встал, подошёл, обогнув край стол, прищурил злые глаза.       — Так не терпится отречься от меня? Следи за языком, щенок. Не забывай, с кем говоришь, иначе…       — Иначе что? — холодно осведомился Честер, подступая вплотную к отцу. — Ударишь меня? — Молчание. — Попробуй.       Напряжение между ними можно было пощупать, его можно было черпать ложками и есть: оно проникало под кожу, забивалось в опустевшие лёгкие, выедало внутренности. Честер не двигался. Коллум тоже. Они смотрели друг на друга, и если бы взгляды действительно могли убивать, они бы оба попадали замертво. Честер глядел отцу в лицо — он всю жизнь избегал этого, всегда пытался смотреть на отцовские плечи, руки, ноги, на пол, в окно, только не в эти жуткие мертвящие глаза, чтобы не попасть под их магнетическое влияние, чтобы сохранить остатки собственного достоинства, потому что иначе… «Смотри мне в глаза, сын. Ты знаешь, в чём виноват».       — Довольно, — резко произнесла Аристомаха, и они оба вздрогнули от неожиданности, с которой распался окутавший их кокон взаимной неприязни. Подруга сдвинула защёлку и распахнула дверь. — Вон.       — Что-о? — огорошенно протянул Коллум.       — Вы слышали. Вон отсюда, пока я сама вас не выпроводила.       — Но я…       Аристомаха дёрнула ушами и гортанно зарычала, обнажив сверкнувшие белизной клыки; Коллум понял, что лучше не спорить, и поспешно ретировался, даже не попрощавшись. Честер вздохнул с облегчением, в котором сам себе бы не признался. Он снова был свободен от гнёта прошлого — хотя бы на несколько часов. Спасибо и за это. Аристомаха без лишних слов взяла свою корзину и вышла; Честер последовал её примеру, так что через три мгновения они оказались на улице, а через двадцать минут — уже дома. На дверную ручку было наколото письмо, и Честер содрал его, задумчиво вчитался — от Ведомства, помечено подписью Трелони: значит, посыльный принёс, пока их не было. Будет что почитать перед ужином. Они в молчании разложили покупки, в такой же гнетущей тишине навели порядок, смахнув пыль со шкафов и полок; Аристомаха принялась мыть помидоры для рагу, Честер уселся в кресло и вспорол конверт ножом для писем. Отчёты из чаропольского морга. Это интересно. Честер читал и одновременно слушал, как подруга стучит ножом по деревянной разделочной доске: аккуратно, мерно, чётко. Так солдаты отбивают марш на площади. Честер подумал, что Аристомахе идёт холодное оружие. Ей… ей вообще всё идёт.       Хлоп! Честер обернулся на глухой стук: Аристомаха вонзила нож вертикально в доску и не мигая смотрела на друга каре-зелёными кошачьими глазами.       — Ты хочешь поговорить об этом?       Он сглотнул. Вот и пришёл момент, когда ему придётся рассказать то, что он с таким упорством прятал все годы их дружбы. Не только у Аристомахи есть постыдные секреты. Честер уже почти открыл рот, но вдруг впился ногтями в письмо, болезненно выпрямился и мотнул головой. Аристомаха приподняла бровь.       — Отлично. Ты не хочешь говорить об этом вообще или со мной?       Она спрашивала его почти как ребёнка, мелькнула горькая мысль, и Честер не стал её прогонять. Так и есть. Сегодня — пусть на полчаса, на час — он снова стал забитым несчастным мальчиком, и он ненавидел отца за то, что тот заставил его вновь испытать это унизительное чувство детской беспомощности. Когда ты не можешь возразить. Не можешь остановить удар. Не можешь понять, что сделал неправильно, чтобы заслужить наказание (ответ: родился). Ему казалось, что эти времена навсегда отошли в прошлое, но стоило отцу разок мелькнуть на горизонте — и внутри будто разошёлся застарелый шрам.       Эта рана никогда по-настоящему не заживала.       — Честер, — тихо позвала Аристомаха, и что-то в том, как она произнесла его имя, заставило Честера поднять на неё взгляд. В её глазах была нежность. — Это ничего не изменит. Ты видел меня, ты знаешь, кто я, ты остался рядом, когда я считала себя чудовищем, и ты не отвернулся. Так почему ты считаешь, что я от тебя отвернусь? Почему ты так во мне не уверен?       Честер не знал, что ответить. Поэтому просто сказал:       — Мне было семь, когда умерла наша мама.       И Аристомаха замерла.       — Я… я не помню точно, как это случилось. Она вдруг надолго пропала, а затем вернулась больная, и… и умерла спустя две недели. Я почти не видел её в это время. Я не знал, куда она уходила, почему, она ничего не сказала нам. Джиллиан даже едва помнит её… п-помнила. — Он тяжело сглотнул. — Ей было пять. Она была так похожа на маму. Больше чем я. Такая красивая… они обе красивые. А затем отец, он говорил... он сказал, что я виноват, что мама ушла от меня, что если бы я не был таким дрянным мальчишкой и неблагодарным сыном…       Он чувствовал, что сбился с рассказа, что совсем не контролирует, что говорит, что слова срываются с языка быстрее, чем он успевает обдумать их, но его это не волновало. Картинки вставали в памяти одна за одной. Честер помнил, как мама лежала в своей комнате совсем одна и смотрела в окно на последнюю весну в её жизни; он помнил холод её ласковых рук, её рыжие волосы, её добрые карие глаза… помнил, как проснулся, пришёл к ней по утру, а она… а её уже не было. Он узнал это первым. Честер помнил и не хотел помнить; он не понимал, как жил с этой болью внутри всё это время и не спятил. Но Аристомаха не ушла. Она осталась, как и обещала. В горе и радости, в болезни и здравии, прошмыгнула шальная мысль в закоулках разума.       — Как её звали?       Честер опустил на стол письмо, которое всё ещё нервно комкал в руках, разгладил его.       — Патриция Уитфорд. — И добавил, опережая вопрос:       — Я взял её фамилию, как только сбежал из дома.       Ненадолго воцарилась тишина — странная, непривычная, но не давящая. Аристомаха переваривала новое знание. Честер практически слышал, как работает её мозг, и это удивительным образом расслабляло: ему не нужно было быть телепатом, чтобы понять ход её размышлений. Он знал Аристомаху почти двадцать пять лет, он изучил её вдоль и поперёк. Он знал, как она думает. Иногда Честер задавался вопросом, читала ли она его так же легко, как он — её. Или даже легче.       — Он… бил тебя?       Вот оно. Болевая точка. Честеру не хотелось отвечать, видит магия, ему очень не хотелось, но его подруга заслужила честность. Так будет правильно.       — Да. — Он даже почти не сморщился, когда выдавил из себя это короткое слово, ломающее ему позвоночник. — Часто. Иногда ежедневно.       Аристомаха промолчала. И Честер неожиданно продолжил, хотя его никто не просил:       — Он говорил не спрашивать, за что. Всегда находилось, за что. И только спустя много лет я понял… он ненавидел меня. Он желал моей смерти с того дня, когда я родился. Когда умерла мама, всё стало хуже, я… я думал, я не выдержу. И я не выдержал. Я сбежал, как трус. — Его голос сломался, и Честеру пришлось на секунду остановиться. Он старался не думать, почему глаза щиплет, как от мыла. — Оставил Джиллиан одну с ним. Но я бы… он хотел, чтобы я стал его подмастерьем, стал столяром, а потом, когда узнал, что я волшебник… это было так страшно. Я думал, он убьёт меня. Он кричал, что я никчёмное отребье, и разочарование, и нахлебник, и…       — Честер.       Мягко, ласково, как поцелуй в висок. Честер знал, что его просили помолчать. Но он не мог остановиться — тараторил так, словно у него открылось второе дыхание, словно он впервые обрёл дар речи, словно его сердце замрёт, если он умолкнет. Он никогда не мог остановиться. Он всегда болтал слишком много, он всегда был слишком и чересчур, вечно переливался через край, словно в конце его жизни поставили восклицательный знак, а не точку. Джиллиан, вспомнил Честер, и эта мысль пронзила мозг резко и болезненно остро, Джиллиан тоже была такой. Была.       Глаголы в прошедшем времени.       Аристомаха позвала его ещё раз, а потом села рядом, на подлокотник кресла, и обняла Честера, притянула его к себе; он едва ли слышал, что она говорит. В голове стоял белый шум. Он не плакал, — он не мальчик, он вырос, он не должен плакать по людям, которые не желали бы его слёз, — но душа рвалась на части. Эти раны никогда по-настоящему не заживают. Честер прятался от них, спасался показной беспечностью и вечной клоунадой, но прошлое сторожило его за углом, и он то и дело спотыкался о своё горе, как о потёртый ковёр. Тварь оказалась права. Артемис всё сказала верно, и Честер вдвойне ненавидел её за это.       Почему все, кто его любит, умирают?       Кто следующий?       Аристомаха целовала его в лоб. Это всё, что он точно помнил об этих часах, проведённых в разговорах полушёпотом и тишине. Честер цеплялся за неё, пытался поймать, запомнить, не дать ускользнуть, чтобы она не исчезла в небытие, как его мать и сестра. Честер не хотел, чтобы Аристомаха стала следующей. И, видит магия, он сделает всё, чтобы она не стала, — сделает или умрёт, пытаясь.       Потом они вдвоём читали письмо Трелони, пока ужин варился на плите. Совместная работа всегда успокаивала их. Аристомаха со скептическим выражением лица слушала, как Честер читал записки работников морга, но когда он дошёл до результатов магической экспертизы, которой подвергли трупы, подруга внезапно разволновалась.       — Дай-ка мне взглянуть. — Она выхватила у него письмо с её обычной бесцеремонностью и жадно вчиталась в ровный почерк. — Вампиры обладали магией? Остались следы на энергетической оболочке? Ох, проклятье… неужели тот пацанёнок был прав?       Честер непонимающе заморгал.       — О чём ты? Какой пацанёнок?       В дверь постучали. Аристомаха, не ответив, первой вышла в коридор, и Честер остановился на пороге кухни, наблюдая за ней. Наверно, это Лили привела наконец своего друга. Успели как раз к ужину. Честер услышал лёгкий удивлённый вздох Аристомахи и вытянул шею: кого она там встретила? Подруга слегка хмыкнула и прислонилась бедром к дверному косяку.       — Вот этот пацанёнок.

***

      Ужин прошёл почти нормально — почти, потому что с такими дядюшкой и тётушкой, как у неё, нормально никогда не бывает. Лили поняла это с первого дня (ну, может, со второго) и не жаловалась. Горацию только предстояло понять. Она давно хотела познакомить его со своей семьёй, и её новообретённый друг поначалу стеснялся и отнекивался, боясь, по его собственному признанию, что как только родные Лили увидят его, они запретят им общаться. Лили каждый раз покатывалась со смеху. Конечно, Честер и Аристомаха очень волновались о ней, но они её любили и доверяли ей достаточно, чтобы понимать: если их племянница с кем-то подружилась, значит, это достойный человек. Гораций был достойным человеком. Лили знала. Они виделись ежедневно на протяжении последних полутора недель и проводили вместе почти всё свободное время: гуляли по столице, кормили котов и голубей, лазали по крышам, разговаривали обо всём на свете. Иметь друга оказалось здорово. Даже очень. Лили жалела, что не попробовала завести приятелей раньше, и надеялась в ближайшем будущем сойтись с кем-нибудь из ровесников на Мальгафаре. От этой мысли у неё ёкало сердце. Каникулы подходили к концу, на днях наступали Поворот с Белггасайном, а значит, приходила пора им с Горацием расстаться на целые полгода, а то и больше. Лили не хотела покидать своего первого и пока что единственного друга, но поделать ничего не могла. Оставалось надеяться, что они смогут обмениваться письмами.       Она кое-что узнала о жизни Горация — ну, не так много, на самом деле, ровно столько, сколько он решился ей рассказать. Его родители и впрямь умерли много лет назад, когда он был ещё ребёнком. Чёрная лихорадка. Обычное дело среди среднего класса. Гораций жил с полуглухой бабушкой по отцовской линии; он не получил надлежащего образования в школе, потому что почти всё детство ему приходилось работать и на занятия попросту не хватало времени, но он быстро наверстал упущенное, поглощая арсеналы домашней и городской библиотек. Гораций обладал впечатляющим запасом обширных, но неглубоких и несистематизированных знаний в самых разных областях. Лили невольно им восхищалась. С Горацием было интересно беседовать, но что ещё лучше — с ним было приятно молчать. Они часто укрывались на чердаках и проводили часы, не раскрывая рта: Лили рисовала, Гораций играл на скрипке: инструмент ему подарил старый музыкант, когда-то живший по соседству; он же и научил любопытного мальчишку играть. Лили, отложив карандаш, слушала, как нежно и изысканно звучит скрипка под пальцами друга, и, улыбаясь, думала, что Гораций полный дурак, если считает, что её родные невзлюбят его.       Он чудесный. Они очень скоро это поймут.       С самого их прихода что-то пошло не так: тётя, отворившая им дверь, внезапно замерла на пороге с непонятным комментарием, и странное выражение, застывшее на её лице, смутило Лили. Как… как это понимать, что оно означает? Аристомаха смотрела заинтригованно, с радостью, смешанной с толикой изумления, и Гораций окаменел под её взглядом. Подозрительно. Лили знала, что её тётя умеет глядеть гораздо более угрожающе. Аристомаха потрепала неловко мнущегося на пороге Горация по голове, поцеловала Лили в щеку и проводила их на кухню, где уже стоял Честер — тоже удивлённый, но уже лучащийся обычным ласковым дружелюбием.       — Добрый вечер, мой мальчик. — Он пожал руку Горацию, понемногу начавшему приходить в себя. — Я много слышал о тебе от моей племянницы… исключительно хорошее, не волнуйся. Вижу, ты уже знаком с моей подругой?       — Да, мы встречались, — отозвалась Аристомаха. В её глазах блеснуло почти ребяческое удивление, и Лили второй раз за пять минут почувствовала себя огорошенной. Нечасто она видела тётю такой… такой. — Очень храбрый молодой человек. Садитесь, ужин почти готов.       Неловкость скоро рассосалась. Дядя умел создавать лёгкую непринуждённую атмосферу — совсем как мама. Лили хорошо помнила многочисленные ужины с торговыми партнёрами родителей, на которых ей с определённого возраста разрешили присутствовать; папа всегда поручал заботу о торжественных и не очень приёмах маме, и она справлялась со своей работой на отлично. Лёгкая, сверкающая, неизменно очаровательная, она без труда находила общий язык со всеми, остроумно подшучивая над мужчинами и весело болтая с их жёнами, и всегда тонко чувствовала, какой тон нужно задать вечеру. Её мама была ослепительной. Была. Лили сморгнула внезапно набежавшие слёзы, и они капнули в тарелку с рагу; Аристомаха заметила её состояние и мимолётно и неловко потрепала племянницу по голове, чтобы приободрить. Честер между тем свободно беседовал с Горацием — фамильярно, словно знал его сто лет и самолично выпестовал, но не до такой степени развязно, чтобы это считалось оскорбительным. Гораций отвечал умно и сдержанно, без его обычной страстности, с которой он отдавался всему, что говорил или делал. Должно быть, смущение всё ещё сказывалось.       Но, как Лили и ожидала, хватило его ненадолго.       — Лорд Певерелл точно что-то замышляет! — разгорячился Гораций сразу же, едва Честер мимоходом задел тему политики. — Эльфы впервые за две тысячи лет приехали в Аллорден, да ещё и с миром, отличный шанс снова всё испортить и опять развязать войну!       Дядя не улыбался, но по искоркам в его голубых глазах Лили поняла, что он смеётся. Аристомаха слушала с её обычным скепсисом, скрестив руки на груди.       — Зачем же это лорду-регенту?       Гораций ёрзал и нервно крутил бахрому скатерти. Его лицо пылало лихорадочным румянцем.       — Когда он объявит военное положение в стране, он убедит ещё не расформированный Кабинет министров дать всю власть ему и отодвинет юного короля в сторону, а потом… потом… Его Величество можно будет тихо убрать, свалив всё на диверсию эльфов.       Честер и Аристомаха тревожно переглянулись; тётя приподняла бровь, но искорки в глазах дяди не исчезли, и Лили приказала себе не волноваться. Она заметила, что слишком сильно сжимает ложку. Рука дрожала от напряжения.       — Интересные мысли, мой мальчик. И откуда же ты черпаешь материал для подобных… смелых выводов?       У Горация покраснела ещё и шея.       — Я… читаю газеты, сэр.       Аристомаха негромко фыркнула, но не произнесла ни слова, как обычно предоставляя вести переговоры Честеру. Изгиб её губ и бровей выражали молчаливое неодобрение и насмешку. Кто-то, знакомый с ней меньше, чем Лили, и не заметил бы этого. Гораций не заметил. Слава магии.       — Полезное занятие. — Дядя потеребил столовую салфетку. — Думайте, вам этого никто не может запретить. Но лучше не высказывайте вслух того, что надумали. Разве только перед проверенными людьми. У вас острый ум, смотрите, чтобы он не сослужил голове плохую службу.       Честер умел звучать угрожающе; по спине Лили поползли мурашки. Гораций слегка побледнел. Аристомаха, всё так же храня молчание, встала, принявшись собирать посуду со стола, и Лили, вскочив излишне поспешно и едва не опрокинув стул, принялась ей помогать: она не хотела сидеть на месте, варясь в наступившей мучительной тишине.       — Стало быть, вы грезите о политической карьере? — как ни в чём ни бывало продолжил Честер. Гораций повёл плечами.       — Да, но… я знаю, что это невозможно. Учитывая моё происхождение и положение.       Дядя весело поморщился.       — Ну, хорошая рекомендация может открыть почти любую дверь… — Он бросил красноречивый взгляд на Аристомаху. — А очень хорошая — какую угодно.       Тётя закатила глаза и достала печенья. Разговор перетёк в более безопасное русло. Они немного побеседовали о музыке, о новой постановке Королевского театра, а потом перешли на приключения дяди — воистину неисчерпаемая тема, потому что за годы службы у него накопилось великое множество увлекательнейших историй о своих похождениях. Аристомаха многозначительно молчала, изредка вставляя одно-два предложения. Она не любила говорить о себе и потому позволяла Честеру говорить за них обоих. Лили нравилось смотреть на то, как эти двое понимают друг друга с полуслова. Не так как мама и папа, но… как мама и папа.       Ужин затянулся до десяти; Честер предложил Горацию проводить его до дома, но тот вежливо отказался, раскланялся и ушёл. Лили начала готовиться ко сну. Несмотря на определённое напряжение, пропитавшее этот вечер, она чувствовала себя успокоенное и осчастливленной: Гораций понравился её семье, был явно впечатлён Честером и перестал шарахаться при виде Аристомахи, так что баланс был обретён. Она слышала, как дядя и тётя о чём-то переговаривались в гостиной; до неё долетали отрывки фраз. «Королева вереска», «бал», «она имеет право знать»… Лили нахмурилась, поправляя ночную рубашку. О чём это они? Она без предупреждения открыла дверь своей комнаты, и Честер и Аристомаха, сидящие на диване в гостиной, замерли, прервавшись на середине оживлённого спора. Они что-то скрывают от неё? Опять?       — В чём дело? — спросила она и тотчас прикусила язык. Ей не следовало быть такой грубой. Мама бы этого не одобрила.       — Детка, я… — Честер кашлянул, чтобы скрыть замешательство. Он выглядел виноватым. Лили это не понравилось. — Мы с твоей тётей решили, что нам надо кое о чём поговорить с тобой.       — Серьёзно поговорить, — веско добавила Аристомаха. Лили ничего не ответила — села между ними на диван и стала слушать.       Дядя рассказывал недолго и аккуратно: о своём детстве — мрачном, тяжёлом, — о матери и её внезапной таинственной кончине, о грубом отце, о том, как впервые увиделся с Джиллиан только после окончания школы, о том, как она плакала от радости, когда увидела его после пятилетней разлуки, как они болтали всю ночь напролёт, как потом он первым узнал о её возлюбленном, Томаше Кэрроле, подающем надежды сироте. «Она так забавно смущалась, когда я подшучивал над ней», — сказал Честер, и черты его лица разгладились. Отец никогда бы не позволил Джиллиан выйти замуж за юнца без имени и состояния, так что Честер помог им бежать: накопил для них немного денег, нашёл дом в соседнем графстве, обеспечил укрытие на время пути. Томаш так и не узнал об этом до конца жизни.       — Поэтому мама никогда не говорила о дедушке? — выдавила Лили. Дядя кивнул.       — Он считал, что она предала его… как я. Отец всегда любил Джилл больше меня. Я его не виню. Её было трудно не любить.       Лили сглотнула.       — И теперь…       — Теперь он объявился и хочет встретиться с тобой. — Честер резко выдохнул, потёр лоб. — После оживлённой дискуссии твоя тё… кхм, мы решили, что ты должна знать об этом и самостоятельно принять решение. Если ты хочешь видеть его… я не буду препятствовать.       — Я не хочу, — быстро сказала Лили. — Он не… у него было пятнадцать лет, чтобы наладить отношения. Теперь поздно. Я не хочу видеть того, кто сделал больно маме и… и тебе.       Честер посмотрел на Лили с недоумением, потом грустно улыбнулся и потрепал её по светлым волосам.       — Если так — хорошо. Я передам ему.       Между его бровей залегла складка, когда он произносил последние слова, и Аристомаха, которая ничего не говорила, но всё видела, вмешалась:       — Или я передам.       Честер взглянул на неё с благодарностью. На душе у Лили полегчало.       — Что-то ещё?       Теперь помрачнела уже Аристомаха.       — Да… это касается эльфов, золотце.       Лили невольно вздрогнула: с лесным народцем её связывали не самые приятные воспоминания.       — Я… Как бы помягче сказать… — Тётя бросила беспомощный взгляд на дядю и прикусила губу. — Я эльфийская королева.