Приключения Честера Уитфорда, эсквайра

Тридцать шесть лет назад       Её пророчество должны открыть через полгода.       Патриция распахнула зелёные глаза и уставилась в потолок — высокий, белый, украшенный замысловатым волнообразным орнаментом; падающий из открытого окна прозрачный солнечный свет танцевал на гладких деревянных дверцах шкафа напротив кровати. Щебетали птицы. Громко. Опьяняюще. Тёплые простыни мягко и уютно прилегали к телу, ещё разморённому после сна, и Патриция чувствовала нагретую солнцем хлопковую ткань каждым дюймом кожи. О, и она чувствовала не только это. Далеко не только. Патриция зевнула, скосила взгляд на окно, через которое виднелись густые ветви цветущей магнолии, роняющей бело-розовые лепестки прямо на широкий подоконник. Она ощущала каждый лепесток, каждую ветку, каждый атом молодой древесной коры. Ощущала бы и ещё больше, если бы не запретила себе: так и свихнуться недолго, если ежесекундно пропускать через себя всё, что происходит на морях и континентах. В комнате стало светлее; Патриция зажмурилась и перевернулась на другой бок, завернувшись с головой в простынь, как в кокон. Она знала, что пора вставать. Наверняка семья уже ждёт её к завтраку. Ну что ж, могут подождать немного дольше: она долго тренировалась вчера, устала, а кровать такая удобная, и ей снился прекрасный сон… Ветви настойчиво постучали в окно, и Патриция, фыркнув, спрятала рыжеволосую голову под подушку. Да помнит она, помнит! Она просто хочет хоть раз выспаться! Лучи перестали греть её спину, медленно проползли по плечу и шее и уткнулись в лицо; Патриция чихнула и показала им язык. Так нечестно! Мироздание не может просто… просто будить её к завтраку, когда она не хочет вставать! Этого не было в их контракте!       Пол скрипнул, и Патриция снова открыла глаза.       — Я знаю, что у нас нет никакого контракта, — пробурчала она сиплым со сна голосом. — Я проявляла моё чувство юмора. И не смей говорить, что у меня его нет!       Лучи вернулись на своё законное место, и ветви магнолии перестали царапать оконное стекло. Вот так-то лучше. Патриция взлохматила рыжие кудри и запрокинула голову, бросив мутный взгляд наверх.       — Сегодня у меня цветочное настроение. Что скажешь?       Узор на потолке медленно сменился с волн на россыпь роз вперемешку с лилиями и нарциссами. Патриция улыбнулась.       — Спасибо. Ну, не будем заставлять папочку ждать ещё дольше, правда? Он ужасно смешной, когда сердится, а я не собираюсь умереть от смеха сегодня. Пойдём!       Она лихо откинула простыни и, вскочив на ноги, бросилась к туалетному столику, протоптав босыми ступнями по деревянным половицам. Оконные ставни недоумённо хлопнули.       — Я помню, что тебе не надо никуда идти, ты, ну, везде. Это фигура речи. Давай, надо торопиться, ты ведь поможешь мне?       Птицы запели громче, и Патриция хлопнула в ладоши с радостным смешком. Она схватила гусиное перо, на ходу обмакнула его в чернила и жирно перечеркнула сегодняшний день в настенном календаре, потом подумала и на всякий случай перечеркнула ещё и завтрашний. Осталось всего полгода. Так невыносимо долго. Шесть месяцев — и она узнает свою судьбу, своё место в этом мире, прочтёт её личное предсказание, составленное самим Мергольфом Великолепным.       — Я ни капельки не помешалась, — бросила она мирозданию через плечо. — Я… волнуюсь. Ничего особенного.       Патриция распахнула шкаф, не глядя пошарила в нём рукой и вытащила первое попавшееся платье, точно зная, что оно окажется именно тем, которое она искала. Туфли вывалились с обувной полки прямо ей под ноги, чулки и корсет удачно оказались в верхнем ящике прикроватной тумбочки, и густые кудрявые волосы послушно распутывались при легчайшем касании расчёски; Патриция повернулась лицом к зеркалу и, когда ленты корсета зашнуровались сами собой, влезла в платье и принялась небрежно застёгивать его, совершенно уверенная, что каждая пуговица попадёт в нужную петлю. Иначе и быть не могло. Иначе и не было — всю её жизнь, все восемнадцать лет, с той минуты, как она открыла глаза. Возможно — вернее, конечно, — было немного неправильно использовать свою связь с миром так часто и по таким пустяковым случаям, как это делала Патриция, но если поколения Фениксов до неё до этого не додумались, это не значит, что ей нельзя. Она просто любимица вселенной. Даже папа это признаёт.       — Как ты думаешь, мне надеть синий или розовый бант?       Солнечный зайчик спрыгнул на подлокотник кресла.       — Первый подходит к туфлям, второй — к платью. — Листва за окном возмущённо зашумела. — Эй! Я не одержима своим внешним видом! Я всего лишь хочу выглядеть красиво!       Патриция закатила глаза и убрала оба банта в коробку.       — Ну хорошо, хорошо! Я уже спускаюсь!       Она открыла дверь и выскользнула в длинный светлый коридор; снизу доносились запахи свежей еды, звон посуды и негромкие голоса. Патриция уселась верхом на перила и съехала на первый этаж, в небольшой аккуратный холл; оправила складки скромного платья, пригладила растрепавшиеся пряди и с жизнерадостной улыбкой вошла в столовую. На неё мигом обратилось шесть пар глаз. Отец замер с газетой в руках, неодобрительно поджав губы; мама едва не пролила кофе; три младших брата и сестра притихли и на миг перестали галдеть. Патриция как ни в чём не бывало прошагала на своё место, потрепала по волосам Эмиля и Карла, пощекотала Яна, дёрнула за косу Терезу и плюхнулась на стул по левую руку от отца, принявшись беззаботно болтать ногами.       — Доброе утро, папочка. Мама, нальёшь и мне?       — Пэтси, ты опоздала. Я ведь говорил тебе, как важна…       — …как важна пунктуальность для Феникса, я знаю, па, я знаю. Я очень ответственная. Честное слово. Разве ты меня не знаешь?       — В том-то и дело, — вздохнул отец. — Дорогая, налей ей кофе, пожалуйста. Не так много, хватит. Юной особе не стоит им злоупотреблять.       — Я умею чувствовать войны через два моря, папочка, не думаю, что чашка-другая мне навредит.       — Пэтси!..       Она рассмеялась.       — Я шучу. Ну так мы начнём?       Отец поворчал для вида и отложил газету; мать раскладывала оладьи на тарелки младшим детям.       — Хорошо. Сначала посмотрим, что сможешь уловить ты.       — Границы?       — Древесный город.       Патриция надулась и скрестила руки на груди.       — Опять? Я могу гораздо больше! Ты же знаешь! Можно мне взять весь Материк, ну пожалуйста, ну хоть на этот раз?       — Пэтси, нет, — терпеливо ответили ей. — Мы обсуждали это. Ты перейдёшь на следующую ступень, когда я скажу, что ты готова.       — Но ты никогда не скажешь! Мам!       Её мать подбоченилась и смерила их обоих усталым взглядом.       — Золотце, твой папа лучше знает. И уверена, вы… Эмиль, не тяни это в рот! Тереза, забери у него!       — Никакой поддержки в этом доме, — пробурчала Патриция. Отец потрепал её за щеку.       — Потерпи немного, однажды ты подрастёшь и сможешь ощущать весь мир. Пока это чересчур опасно для твоего здоровья.       — Мне уже восемнадцать и я талантливее, чем ты в юности. Ты ведь сам так говорил!       — Пэтси, довольно.       И она умолкла, сжимая в руках ткань платья.       — Расскажи мне самое интересное из того, что почувствуешь. И помни: мы не вторгаемся в чужую личную жизнь.       Патриция невнятно пробормотала в ответ и сосредоточилась, украдкой коснувшись ногами пола, чтобы установить прямой контакт с землёй. Транс накатил на неё знакомой прохладной волной, наполнил лёгкие, сжал холодными пальцами внутренности, влил в мозги расслабляющую пустоту. Конечно, существовало семь обязательных шагов, но она столько раз опускалась в эти глубины и поднималась на эти высоты, она нашла бы дорогу в темноте с завязанными глазами. Патриция научилась медитировать прежде, чем ходить, и ей казалось это вполне логичным: без умения передвигать ногами Феникс сможет выполнять свою работу, а вот без возможности общаться с миром…       Шаг. Шаг. Пространство вокруг растворялось, менялись звуки и запахи.       Патриция знала свой долг, она выучила его едва ли не раньше, чем слова «мама» и «папа». Феникс заботится о вселенной. Он охраняет баланс, который — странная штука, это Патриция усвоила гораздо позднее — означает не «хорошо», но «правильно». А эти два понятия удручающе часто не совпадали. У вселенной и магии имелись свои представления о справедливости, уследить логику в которых простым людям было трудно. И Фениксы тысячелетиями пытались найти золотую середину.       Шаг. Шаг. Ещё один. Мир пенился, как морская волна, и Патриция с наслаждением отдавалась его знакомому зову. В ушах звенело приближающееся эхо города: шелест платьев, цоканье лошадиных копыт, лай собак и свист газетчиков. Справа. Слева. Повсюду. Она слышала, видела, ощущала тысячу вещей одновременно, но её разум, обученный многолетними упорными тренировками, умело выделял нужные детали. Патриция знала, что хороша в том, что делает; она любила чувствовать мир, и он любил, когда она его чувствовала.       — Прачке не доплатили… в большом доме на улице Тюльпанов потеряли фамильный фарфоровый сервиз… в мэрии обсуждают празднование Белггасайна…       Отец накрыл её ладонь своей, выводя из транса.       — Очень хорошо. Я доволен твоими успехами.       Патриция фыркнула, потянувшись за кофе и украдкой передав Яну под столом печенье.       — Какие успехи, па? Я делала то же самое упражнение вчера, и позавчера, и на прошлой неделе… ладно-ладно, молчу! Теперь твоя очередь, папочка, правда?       — Ты каждый день смотришь, как я это делаю, — усмехнулся отец, пригладив её рыжие кудри. — Не надоело?       Патриция невинно хлопнула ресницами.       — Не-а. Ну пожалуйста, пожалуйста!..       — Так и быть. Дети, сидите смирно.       Мать взяла на руки маленького Яна, шикнула на расшумевшихся Карла и Эмиля, и тринадцатилетняя Тереза недовольно закатила глаза, сунув в рот печенье. Отец сложил руки перед собой, плавно выдохнул. Патриция вся замерла в предвкушении. Она обожала смотреть, как её отец колдует, как искрилась магия на его пальцах, как он движением бровей мог переносить своё сознание с крайнего севера на дальний юг. Патриция всегда мечтала уметь так же и последние несколько лет знала, что уже может. И она была уверена, что её отец тоже знает. Просто по-родительски беспокоится за неё и не хочет понять, что его дочь давно выросла.       — Ураган в Западном море… — Он нахмурился. — Война против эльфов в Туманных Землях опять возобновилась… заговор против короля Эндиона…       Десять лет назад её отец израсходовал своё чудо, чтобы остановить извержение вулканов Огненной Восьмёрки на Островах Драконов. Патриции было всего восемь, но она хорошо запомнила тот день: голоса многих людей в доме, седобородые волшебники с красивыми палочками, шорох свитков, имя Мергольфа у всех на устах… небывалый шквал энергии, прошивший её тело ощущением холодящего душу восторга. Отец исполнил своё пророчество и мир остался цел. Патриция знала, что однажды ей предстоит поступить так же. И она была готова, более того — она этого жаждала.       — Я прогуляюсь немного? — спросила она, когда завтрак закончился и они с Терезой принялись помогать матери убирать со стола.       — Пэтси, мы ведь должны были ещё поработать над твоим…       — Андреас, — осуждающе перебила его мать. — Дай девочке отдохнуть. Вы занимаетесь целыми днями. Ей всего восемнадцать, а она даже ни разу не вышла в свет!       — Кэролайн, она Феникс, её предназначение не в том, чтобы порхать по балам!       — Но немного отдыха никому не помешает!       Отец нахмурился, и Патриция поспешила от греха подальше ускользнуть на кухню, где уже тёрла сковородки Тереза. Мальчики за столом притихли.       — Я готовлю её, чтобы она могла исполнить свой долг, когда придёт время. Её судьба как Феникса…       — Мне кажется, иногда ты забываешь, что она не только Феникс, но и твоя дочь!       Мать громыхнула тарелками, и в столовой воцарилась тишина. Патриция сполоснула чашки в холодной воде и разложила на полотенце сушиться, надеясь, что гроза скоро пройдёт. Такие ссоры были обычным делом в семье Уитфордов. Патриция успела к ним привыкнуть, но на душе каждый раз скребли кошки.       — Всё из-за тебя, — буркнула Тереза, понизив голос, чтобы родители её не услышали. — Вечно о тебе спорят… золотой ребёнок.       Патриция закатила глаза и ткнула сестру локтем в бок.       — Ты просто завидуешь.       Тереза показала язык, Патриция плеснула ей водой в лицо; на кухне показалась мать, качающая головой.       — Дальше я сама управлюсь, девочки, спасибо. Сахарок, можешь идти.       Тереза скривилась. Патриция радостно вытерла руки полотенцем и поцеловала мать в щеку.       — Увидимся вечером! До скорого!       Она выскочила за дверь, услужливо раскрывшуюся перед ней, и помчалась по прямой ровной улице. Семейство Уитфордов переехало в Древесный город совсем недавно, и Патриция ещё не успела нигде погулять, хотя ей очень хотелось: официальная столица Бесконечных Равнин пусть и была столицей лишь на словах, но тем не менее поражала размахом архитектуры и множеством мест, где можно было хорошо — и почти безопасно — провести время молодой девушке. И Патриции не терпелось окунуться в море развлечений. Она денно и нощно несла на плечах груз ответственности за мир, и тем приятнее было скинуть его хоть ненадолго, стать свободной, или хотя бы убедить себя, что она свободна. Камешки заскрипели под её туфлями, и Патриция рассмеялась в ответ. Вселенная хочет повеселиться с ней сегодня. Мироздание — как обычно — на её стороне.       Древесный город поражал воображение: лабиринты улочек, ряды низких и высоких домов с резными флюгерами на крышах, позолоченные шпили храмов, а вдали, окружённый зубчатой стеной, возвышался полностью деревянный замок — с тонкими и ветвистыми, словно оленьи рога, башнями и гордыми полотнами флагов. Там жил король Бесконечных Равнин — коронованная марионетка в руках заморских правителей, как отзывался о нём отец. Патриция политикой не интересовалась. Вокруг было чересчур много любопытного и захватывающего, чтобы тратить драгоценное время на нудные интриги сильных мира сего. Конечно, рано или поздно ей придётся заняться этим, но это когда ещё будет! Здесь и сейчас ей принадлежала вся вселенная, и будь Патриция проклята, если не собиралась воспользоваться и злоупотребить своими привилегиями сполна. Иначе зачем вообще быть Фениксом, если ты не можешь немного развлечься?       Ветвь тополя ласково мазнула её по затылку, и Патриция погладила её. Отлично. Целый день впереди, с чего же начать? Можно, разумеется, наугад побродить по городу — заблудиться Патриция не боялась с детства, мироздание бы ей не позволило — но это так скучно… Она перекатилась с пятки на носок.       — Есть идеи?       Дверь соседнего дома скрипнула. Патриция вздохнула.       — Ладно. Пойдём… это фигура речи, я же сказала!       Ветер взъерошил её рыжие волосы, и Патриция фыркнула. Она любила вселенную и знала, что пользуется взаимностью. Мироздание было её первым, лучшим и, если честно, единственным другом: всегда рядом, всегда готово помочь, развеселить или успокоить. Мать рассказывала, что могла без боязни оставлять маленькую Пэтси одну в детской и быть уверенной, что с ней ничего не произойдёт. Даже отец признавал, что у неё особая связь со вселенной, какой не наблюдалось у тысячи Фениксов до этого. Патриция гордилась тем, что мироздание её выбрало. Она знала, что это означало дополнительную ответственность, но не наследнице рода Уитфордов бояться ответственности: верность долгу у них в крови.       — Что думаешь насчёт городского парка?       Лошадь рядом заржала, цокая копытами; Патриция задумчиво потеребила пуговицу на платье.       — Хорошо.       Парк был большим и просторным, медленно переходящим в загородные поля; небо переливалось нежными оттенками голубого, солнце светило болезненно ярко, трава в некоторых местах доходила до пояса, и множество людей, выбравшихся в хорошую погоду на пикник в преддверие Белггасайна, расстилали пледы тут и там. Патриция чувствовала радость в воздухе, и она опьяняла, как старое вино — не то чтобы она должна была знать, как опьяняет вино, но мама как-то дала ей попробовать Шефнерри тайком от отца, и так Патриция приобрела это будоражащее знание. Ветер трепал её густые рыжие кудри; Патриции приходилось то и дело отводить их от лица. Надо найти тень и посидеть там, иначе ей напечёт голову.       — Я бы не отказалась перекусить, — негромко произнесла она, остановившись. — Ты не против?       Выпрыгнувший из-под её ног кузнечик был однозначным ответом. Патриция улыбнулась и тут же заметила стоящее недалеко дерево, явно плодовое. Очень неплохо. Она подобрала юбки и метнулась к нему; трава щекотала её обнажённые голени, бабочки вспархивали и задевали крыльями лицо, и ветер свистел в ушах, и солнце слепило глаза, и весь мир, казалось, бережно держал её в ладонях и баюкал, словно младенца. Патриция знала это чувство всепоглощающей любви. Она жила в нём с рождения.       — Яблоня, — произнесла она, добежав и дав себе пару минут, чтобы отдышаться. — Спасибо.       Солнечный луч мягко поцеловал её в висок. Патриция склонила голову набок, прикидывая, как ей взобраться наверх, где висели самые сочные плоды, и прикусила губу. Она любила лазать по деревьям, когда они жили в графстве Уинсброк. Ей тогда было лет двенадцать. А потом они снова переехали, путешествовали вдоль побережья, жили в маркизате Лаэдай, где деревьев не росло совсем… Феникс не засиживался долго на одном месте. Он направлялся туда, куда его звала вселенная. В любом случае, сейчас Патрицию гораздо больше беспокоило то, что она могла подрастерять свой навык лазанья по деревьям; просить мироздание о помощи не хотелось, а стоять на месте становилось уже как-то глупо, так что она подошла к яблоне, похлопала её по коре и, ухватившись за нижние ветки, попробовала упереться ногами в ствол и подтянуться. Не получилось. Отсутствие практики её подвело. Туфля соскользнула со ствола, Патриция нелепо взмахнула руками и упала на спину — она даже не закричала, не успела испугаться, потому что знала, что вселенная не оставит её в беде, — но внезапно чьи-то ладони подхватили её за предплечья, солнце загородила человеческая тень, и хрустящий мягкий баритон спросил:       — Вам нужна помощь?       Патриция запрокинула голову, чтобы рассмотреть своего неожиданного спасителя, и рыжие кудри едва не коснулись чужих ботинок. Это был молодой человек ненамного старше её — может быть, лет на пять, не больше. Черты лица плавные, вполне симпатичные; умные внимательные глаза неопределённого цвета, пепельные вьющиеся волосы, ласковая улыбка в уголках губ. Одежда простая, даже слишком. Похоже, он из ремесленников. Её держали бережно, но крепко, и по спине расползалось волнующее тепло; Патриция оглядывала незнакомца, постепенно приходя в себя, затем поколебалась с мгновение для вида и сказала то, что сказала бы любая девушка на её месте:       — Не откажусь.       Юноша помог ей встать на ноги, и Патриция отошла в сторону, оправляя складки помявшегося платья с больше показным, чем действительным смущением. Мироздание погладило её солнечными лучами по голове. Патриция поймала ладонями дуновение ветра и улыбнулась, продолжая украдкой наблюдать за незнакомцем: тот примерился, быстро залез на яблоню и скрылся в густой листве. Кузнечики тревожно застрекотали у ног, и Патриция отмахнулась.       — Всё будет хорошо. Он не выглядит опасным.       Она подошла ближе, ступила в древесную тень, неловко перетаптываясь с ноги на ногу. Её подстёгивало непривычное щекочущее чувство, что-то среднее между предвкушением, любопытством и симпатией, зовущее пробовать, дерзать, экспериментировать. Крона зашумела листвой, и прямо перед носом Патриции вынырнуло хитро улыбающееся лицо незнакомца, висящего на ветке вниз головой. В руке он держал яблоко.       — Держите.       — Благодарю. — Она взяла плод, слегка соприкоснувшись с юношей пальцами, и, повертев его в руке, стрельнула глазками с лукавой улыбкой. — Что бы я без вас делала.       — Вероятно, объясняли бы семье, как вы умудрились изорвать платье, — невозмутимо откликнулся незнакомец, всё так же болтаясь вверх ногами и смело глядя ей в лицо. Наглец. Явно из тех, кто приглашает одиноких девушек на третий танец на балах и потом не делает предложение. Патриция вытерла яблоко о рукав и с хрустом надкусила его, не отводя взгляда от лица юноши.       — Спасибо ещё раз. Боюсь, мне пора идти.       Не следует его чересчур поощрять, это вредно для самооценки; Патриция присела в книксене, круто развернулась на каблуках и пошла прочь, бодро, но не слишком быстро, чтобы её успели нагнать. Она знала, в какую игру играет. Мама учила её. У Патриции не было шансов попрактиковаться прежде, но она схватывала на лету и отлично умела импровизировать.       — Постойте!       А вот и результат. Патриция замедлила шаг, всё ещё не оборачиваясь; юноша, запыхаясь, нагнал и обогнал её, принявшись идти задом наперёд. Дурачок.       — Не хотели бы вы встретиться ещё раз?       Патриция округлила глаза, как подобало благовоспитанной барышне.       — Что-то в моём поведении заставило вас думать, что я могла бы желать такого? Мне очень жаль.       На его лицо отразилось искреннее недоумение, и Патриция почти рассмеялась. Ну ладно, пора заканчивать. Нельзя быть такой жестокой.       — Да, я хотела бы встретиться, — просто сказала она, остановившись. Незнакомец остановился тоже.       — Тогда где я смогу вас увидеть?       Их ладони ненадолго соприкоснулись, и Патриция не стала отводить руку. На её губах расцвела загадочная улыбка.       — Я сама вас найду.       Она вручила ему откусанное яблоко и зашагала прочь. Его взгляд уткнулся ей между лопаток.       — Но я даже не знаю вашего имени!       Патриция обернулась и пошла спиной вперёд, махнув рукой и улыбнувшись.       — А я не знаю вашего. Мы на равных условиях!       И она скрылась за воротами парка.

***

      — Я не понимаю, почему он так тебе не нравится. — Патриция уперла руки в боки и фыркнула на нагретые солнцем камни мостовой. — Ну подумаешь, плохая идея, как будто у меня не было плохих идей в прошлом!       Над ухом осуждающе застучал дятел. Патриция закатила глаза.       — Почему ты не можешь мне сказать? Я Феникс! У нас с тобой не должно быть секретов!       Мироздание промолчало. Подозрительно.       — Значит, ты не поможешь мне его найти?       Никакой реакции.       — Ну хорошо. Я и сама справлюсь.       Патриция вскинула голову и, упрямо выдвинув подбородок, пошла вперёд. Они со вселенной спорили о яблочном незнакомце последние три дня: мироздание делало туманные намёки, что юноша из парка ни к чему хорошему не приведёт, Патриция пыталась узнать причины такой убеждённости, но вселенная по каким-то причинам отказывалась ей говорить. Патриции всё это очень не нравилось. С другой стороны, ей нравился незнакомец. Он был симпатичным, предупредительным, в достаточной степени невежливым, чтобы это могло казаться привлекательным, но притом необыкновенно услужливым. Любопытное сочетание. Патриция не могла не заинтересоваться им. Родителям она ничего не сказала, отец бы наверняка прочёл лекцию о том, что ей надо думать о своей ответственности перед миром, а не о мальчиках, но вселенная-то всё знала сама и ежечасно убеждала Патрицию забыть об этом молодом человеке. Но Патриция умела быть упрямой. Она хочет найти незнакомца из парка и она его найдёт, с помощью мироздания или нет. Она Феникс. Она может чувствовать мир, даже если он не помогает ей напрямую.       Патриция остановилась посреди улицы, закрыла глаза и позволила магии пройти сквозь неё. Вспышка. Ещё одна. И ещё. Мириады тончайших нитей зарябили перед её мысленным взглядом, переплетаясь в замысловатые узоры, впитываясь в вены под кожей, щекоча стенки разума; бесконечность, сжатая в единый миг, необъятная мощь рождающихся галактик, замкнутая в маленьком человеческом теле. Патриция всегда считала несправедливым, что Фениксы могут использовать свою силу лишь однажды. Ощущать в себе такую мощь и не иметь возможности выпустить её наружу… убийственно. Она понимала, что на заре веков эти правила были установлены не без причин, но тем не менее они её раздражали. Феникс не может влиять на мир… но о том, что миру нельзя помогать ему по своему желанию, нигде сказано не было. И вселенная помогала Патриции — едва ли не единственной из всех Фениксов в истории, насколько она могла судить — со дня её рождения. Что не значило, что Патриция не сумела бы справиться сама при желании: отец хорошо её обучил.       — Вот оно.       Она нашла нужную дорожку и, подобрав юбки, поспешила по ней; туфли звонко стучали каблучками по тёплым камням. Оконные ставни недовольно захлопали за её спиной, но Патриция не оглянулась. Она всего лишь хочет немного повеселиться. Что в этом может быть плохого?       Энергетическая дорожка привела её к часовой мастерской, в которой, судя по деревянной потрёпанной вывеске, работали хрономаги. Патриция остановилась у входа. Её незнакомец работает здесь? Он чародей? Патриция видела в жизни немало магов, некоторые из них были старыми и могучими волшебниками, знающими о секрете её семьи и охраняющими его, но среди них не было ни одного хрономага. Управление временем казалось Патриции самым загадочным даром, почти как предсказывание будущего. Иногда она думала, что хотела бы стать одной из временщиков, если бы уже не родилась Фениксом.       — Можно войти? — Она почти постучала, но передумала и толкнула лёгкую скрипящую дверь. В ноздри ударил запах стружки, свежей краски и металла. — Ну то есть, наверно, можно, это ведь мастерская…       — Если бы я сказал «нельзя», вас это остановило бы?       Патриция вздрогнула и обернулась: незнакомец стоял, прислонившись к заставленной часами тумбочке и скрестив руки на груди, и улыбался.       — Возможно, — сглотнула Патриция, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.       — Я так не думаю.       — И часто вы обо мне думаете?       Она знала, что ведёт себя вызывающе. Но ей было так весело, она так хотела быть вызывающей, и дерзкой, и просто быть, что у неё кружилась голова от волнения. Впрочем, дело могло быть и в запахе краски.       — Зависит от того, как часто вы думаете обо мне.       Он медленно подошёл к ней, всё так же дружелюбно и тихо улыбаясь, и протянул руку.       — Вы не обманывали, когда говорили, что найдёте меня. Эрнольд Фаунтлерой, к вашим услугам.       — Я честный человек. Патриция Уитфорд.       Эрнольд склонился, запечатлев почтительный поцелуй на тыльной стороне её ладони, и Патриции хотелось бы думать, что она не краснеет.       — Так значит, вы работаете здесь?       Он взял часы с ближайшего стола, перебросил их из руки в руку.       — Да. Я подмастерье.       — Вы волшебник?       Эрнольд лукаво сощурил левый глаз, отливающий серым.       — Закончил Мальгафар с отличием, Дом управления временем.       — И вы… — Патриция снова огляделась. Помещение казалось чистым, но небольшим, явно не приносящим много дохода: порхающая в тёплом воздухе пыль, нагромождение больших и маленьких часов во всех углах, неловко сдвинутая мебель… да и само расположение: не в центре Древесного города, на задворках, где покупателей явно будет немного. — Вы…       Эрнольд понял. Он виновато пожал плечами с грустной усмешкой.       — Молодому волшебнику без связей и рекомендаций сложно получить работу. Мне повезло, что господин Карстелл меня принял. Я сирота, у меня никаких знакомых в городе, так что…       Он замолчал. Патриция осторожно тронула его за локоть.       — Теперь у вас есть по крайней мере один знакомый.       Мироздание предупреждающе заскрипело половыми досками у неё под ногами.

***

      Они стали видеться почти ежедневно: встречались в мастерской, в парке, в квартирке Эрнольда, просто на улице. Патриция не заметила, когда именно эти неловкие дружеские встречи, а не привычные тренировки, стали лучшей частью её дня. Не то чтобы она уделяла меньше внимания своим обязанностям как Феникса, но лицо и голос Эрни — Патриция не помнила, когда начала его так называть — крутились в голове чаще мыслей о долге и ответственности. И мироздание в этом не помогало. Оно вообще теперь помогало всё реже и реже: дулось, потому что Патриция его не послушалась.       — Ты не можешь просто сказать мне перестать с ним видеться и ожидать, что я так и сделаю! — выпалила она во время их очередной недоссоры. — Объясни, почему!       Дверцы шкафа захлопали, и Патриция едва не задохнулась от возмущения.       — Мне нельзя знать?! Но я Феникс! И это моя личная жизнь! Я должна знать, как ты не понимаешь?!       Она топнула ногой.       — Я не перестану с ним встречаться. Это просто несправедливо! Я всю жизнь посвятила заботе о… о тебе, разве я не заслужила немного веселья? — Патриция слегка покраснела, заправила рыжую прядь за ухо. — Он мне нравится. И я ему нравлюсь. Слышишь?       Мироздание не ответило.       Патриция и Эрнольд виделись около двух месяцев: он охотно рассказывал о себе и не просил откровенностей взамен, так что Патриции не приходилось ему лгать. Это очень облегчало ей душу: она меньше всего хотела бы его обманывать. Эрнольд говорил о своём детстве в сиротском приюте, побеге, скитании по Туманным Землям и зачислении в школу на Мальгафаре, куда он прибыл в трюме корабля. Патриции нравилось его слушать и ещё больше — смотреть на его магию. К счастью, Эрнольд не упускал случая покрасоваться перед ней: он вообще любил прихвастнуть… ну и не то чтобы у него не имелось на то причин. Он был невероятно талантливым. Патриция с замиранием сердца следила, как легко он обращался с часами, не глядя вертел стрелки, играючи переносил предметы во времени туда и обратно.       — Это… сложно? — спросила она как-то, сидя на комоде и болтая ногами. Эрнольд поймал вылетевшую из лиловой вспышки тарелку и пожал плечами.       — Я бы так не сказал. Для меня это так же просто, как дышать.       Патриция с завистью поджала губы. Конечно, она была Фениксом и могла гораздо больше, но, во-первых, это другое, а во-вторых, у неё есть лишь одно чудо один раз в жизни. Большую часть времени она бесполезна. Чувствовать мир здорово, но…       — Хочешь переместиться во времени?       Она моргнула.       — Что?       Эрнольд закатал рукава мятой рубашки, лукаво усмехаясь.       — Я спрашиваю, хочешь на межвременную прогулку? Если ты не струсила, разумеется…       — Я? Ещё чего!       Патриция возмущённо фыркнула и, вложив свою ладонь в его, встала на ноги, оправляя юбки. Эрнольд улыбнулся шире и притянул её к себе.       — Давай проверим, Пэтси.       Она задрожала — от его ладони на её талии, или от того, как он выдохнул её имя, или от веяния лилового прохладного колдовства, нахлынувшего на неё океанской волной. Эрнольд держал крепко. Патриция не боялась. Она не боялась бы при любом раскладе, она же Феникс, в конце концов, но присутствие Эрнольда за спиной всё равно странным образом успокаивало. Магия закружилась вокруг них, впиталась в кожу, прошила насквозь разрядами тока, и Патриции показалось, словно её расчленили, разорвали на мелкие кусочки и погнали по кругу: это ощущение одновременно будоражило и вселяло ужас, будто она падала с большой высоты. Вихры Эрнольда пощекотали ей щеку, и Патрицию передёрнула краткая судорога волнения. Грудь тяжело вздымалась. Мимо них проносилось, расплываясь и распыляясь, пространство, и река времени изменяла своё течение, застывая и вновь устремляясь в бесконечность, и Патриция чувствовала небывалый леденящий душу восторг, от которого подкашивались колени. Она хотела бы поцеловать Эрни, мелькнула шальная мысль. Что?.. Вот глупости, с чего бы ей его целовать?       — Понравилось, Пэтси?       Эрнольд отпустил её, и Патриция подавила желание обнять себя за плечи, чтобы вернуть ощущение ласкового тепла.       — На сколько мы перенеслись?       — Десять секунд.       — Всего-то?       — У меня слишком маленькие часы. Да дольше ты бы и не выдержала с непривычки, а я не хочу, чтобы тебя стошнило на мой жилет.       Он выглядел самодовольным до невозможности, и Патриции до смерти захотелось стереть эту хвастливую улыбку с его лица. Поцелуем, например. Но эта мысль была глупой и невежливой, так что вместо этого Патриция запустила руку в чужие пепельные кудри и дёрнула их.       — Ай! Пэтси, за что?       — Чтобы ты не особенно зазнавался, Эрни. Профилактика.       Он схватил её, утянул к себе на колени и самым коварным и невежливым образом принялся щекотать; Патриция завизжала и заколотила его кулаками по плечам.       — Предатель! Отпусти!       — Это профилактика, Пэтси, — хмыкнул он и поцеловал её в висок. Патриция зарделась.       — Ты невыносим.       — И тебе это нравится.       Она оттолкнула его и встала, поправляя платье и надеясь, что он не увидел, как краснеет её лицо, и не услышал, как сбивается дыхание и бешено колотится сердце. Висок горел, будто его прижгли калёным железом.       О магия, во что она влипла?

***

      — Ты не понимаешь, Пэтси. За моими теориями — будущее!       Лежащая на траве Патриция подпёрла кулаком щеку и взглянула на Эрнольда со снисходительной нежностью. Сегодня они снова выбрались в городской парк, ставший их излюбленным местом, и расположились под той яблоней, где когда-то — подумать только, почти полгода назад! — впервые встретились. Плодоносный период давно закончился: на дворе стоял январь, но было по-прежнему тепло и солнечно, хоть и дождило временами. Климат Бесконечных Равнин неустанно баловал жителей Материка.       — Я и не сомневаюсь.       — Нет, ты смеёшься надо мной! — Эрнольд наморщил нос. — Ты мне не веришь. Никто не верит.       Патриция отвела ему с лица пепельный вихор и, не удержавшись, поцеловала в лоб.       — Эрни, я знаю, что ты гений. Однажды и все остальные это узнают.       Эрнольд поймал её ладонь и прижал к губам. Его глаза, отливающие синим, следили за облаками.       — Я писал магистру Сардженту на Мальгафар, объяснял принцип моей теории… фиксированные путешествия во времени, до такого ещё никто не додумывался! И я выяснил, как это сделать. Пэтси, мои исследования изменят мир!       Она улыбнулась.       — Я верю в тебя, Эрни. Ты уже изменил мой мир.       И это было правдой. Патриция не помнила своей жизни до Эрнольда и не мыслила себя без него: он словно открыл ей второе дыхание, окунул в нечто новое и неизведанное. Он сиял, как новорождённая звезда, ослеплял и манил, и Патрицию влекло к нему, как мотыльков влечёт к огню в фонаре. Эрнольд был полон энергии и амбиций. Патриция думала о нём постоянно, — отец даже говорил, что она стала рассеяннее на тренировках — и ей казалось, что она ещё никогда не была так счастлива. Единственное, что омрачало её радость: Эрнольд не знал, что она была Фениксом, и Патриция не могла ему об этом сказать. Возможно, когда они поженятся, — от этой мысли за ушами становилось жарко — она поведает ему правду, но до тех пор долг обязывал её молчать, и Патриция мучилась от этого. Она ненавидела секреты.       Вся её жизнь была одним сплошным секретом долгих восемнадцать лет.       Впервые они поцеловались через три месяца после знакомства, в часовой мастерской: внезапно возникла неловкая пауза посреди звонкого смеха, они застыли на мгновение и потянулись друг к другу почти одновременно, столкнувшись губами и носами. Так у неё появился ещё один секрет. Папа и мама до сих пор не знали, что у Патриции появился ухажёр — вернее, папа мог бы узнать, но он предпочитал не использовать связь с мирозданием для слежки за дочерью — и Патриция пока не торопилась им говорить, не зная, какой будет их реакция. И к слову о мироздании — в последнее время оно откликалось на зов Патриции всё реже и реже, иногда даже молчало неделями напролёт. Оно явно обиделось на неё. Самое неприятное: Патриция так и не поняла, почему. Что плохого в том, что она обрела любовь? Разве она не заслуживает счастья? Чем она хуже всех остальных?       К сожалению, ответы были трагичнее, чем всё, что она могла себе представить.       — Там написано что?!       Полгода истекли, ей исполнилось девятнадцать и её пророчество наконец открыли. Состоялась громкая торжественная церемония: стянулись старые волшебники, хранящие тайну их рода, и в их числе Менелай Сварливый, питавший к Патриции особую приязнь и часто приглашавший её гостить у него на севере; мать причесала и принарядила мальчиков и Терезу, отец достал ларцы с древними зачарованными свитками, хранящими в себе судьбы предков Патриции. Дом полнился огнями и потусторонней магией, смешивающейся с людским колдовством. Патриция едва могла дышать: её тошнило от волнения. Наконец-то. Это в самом деле произойдёт сегодня. Она по-настоящему взрослая, она Феникс, у неё есть своё предсказание, и конечно, о, конечно же ей предназначено нечто великое. Она самый талантливый Феникс за долгие годы. Папа будет гордиться ею… все предки будут гордиться.       Патриция едва осталась в сознании, когда ей зачитали текст пророчества.       — Серьёзно?! После всего, что я… серьёзно?       На глаза наворачивались слёзы, и руки дрожали; Патриции казалось, что её предали. Отец мягко опустил ладонь ей на плечо.       — Сахарок…       — Нет, ответь мне! Это же несправедливо! — Она шмыгнула носом и утёрла навернувшиеся слёзы рукавом дорогого платья. — Я всю жизнь училась, я старалась, я… они не могут так со мной поступить! Не могут!       — Пэтси, у нас нет выбора, мы должны подчиниться. И ты всегда знала, что однажды тебе придётся…       — Я знала, что моя судьба — спасать мир и защищать людей, а вы продаёте меня как корову, чтобы я вышла замуж за того, кого не люблю, и родила ребёнка! И это — моё предназначение?       Патриция упала в кресло и расплакалась. Её отец тенью застыл рядом.       — Я могу столько всего!.. — захлёбывалась она. — Ты же знаешь, я… с-самый талантливый Феникс столетия… и эт-то… всё, на что я годна? Родить ребёнка? От человека, которого даже не знаю? Я не хочу!       — Мы не можем всегда делать только то, что хотим, — жёстко сказал отец. — Я не желаю ничего слушать, Пэтси. Разговор окончен. Ты отправишься в Туманные Земли на первом же судне.       И он оставил Патрицию рыдать в пустой комнате. Она плакала, пока ей не стало больно дышать; слёзы прожгли солёные дорожки на её щеках, тело сотрясали мелкие судороги, и Патриция чувствовала себя выпотрошенной. Она не могла поверить. Она не хотела верить. Почему судьба так жестока с ней? Разве она не заслужила счастья, как все прочие люди? Разве жизнь с Эрни — это так много?       — Папа ведь тоже нарушил правила, — пробормотала Патриция, всхлипывая и вытирая лицо подолом платья. — Сказано же, что Фениксам не следует иметь больше одного реб-бёнка… а… а он…       Но это другое, подсказывало её подсознание, и Патриции скрепя сердце приходилось согласиться. Одно дело — завести пятерых детей вместо одного и совсем другое — не послушаться пророчества, составленного самим Мергольфом Великолепным. Это чревато опасными последствиями для всей вселенной. Патриция зарычала сквозь стиснутые зубы и бросила в стену кружку — та со звонким хлопком разлетелась на осколки. Дурацкое пророчество! Дурацкий Мергольф! Патриция забралась с ногами в кресло и, обхватив колени руками, покосилась на клочок бумаги с предсказанием, лежащий на столе.       «Дщерь фениксова должна сочетать судьбу со столяром, ибо когда мир начнёт разрушаться, его спасёт женщина, пришедшая из земли туманов».       И ради этого ей надо пожертвовать своим счастьем и счастьем Эрни.       Несправедливо. Лучше бы она вообще никогда не рождалась Фениксом.       — Поэтому ты не хотело, чтобы я была с ним, верно? — спросила она потолок. — Ты с самого начала знало, что я должна выйти за другого? Да?       Мироздание молчало. Патриция подскочила, сгоряча наступив на собственный подол, и платье с треском разошлось по шву.       — Отвечай мне! Я Феникс, магия побери! Я защищаю тебя, и ты даже не хочешь говорить со мной? Почему ты не сказало мне? Это нечестно!       Ей хотелось разбить что-нибудь, опрокинуть кресло, бросить чернильницу в зеркало, смахнуть посуду со стола. Её израненное обманутое сердце жаждало хаоса, сравнимого по масштабам с бурей, ревущей в её юной душе. Патриция стиснула зубы. Она так долго ждала этого дня и вот что получила: исковерканную жизнь вместо обещаний подвигов и славы. Она капризничает, как ребёнок, — пусть так. Она пережила бы удар по её самолюбию и тщеславию, но сейчас на кону стояло нечто неизмеримо большее — любовь, и мысль об этом резала Патрицию без ножа. Нет. Она не может так. Эрнольд значит для неё слишком многое, он открыл ей целый новый мир, он стал её миром. Патриция подняла заплаканные опухшие глаза, и руки помимо воли сжались в кулаки. Она не откажется от него.       Она любит Эрнольда больше, чем вселенную.       — Прости, но я сделала свой выбор, — тихо произнесла Патриция и отворила дверь.       Она без труда отыскала его дом на тёмных, залитых дождём улицах Древесного города: за эти полгода Патриция выучила адрес Эрнольда наизусть и нашла бы его с закрытыми глазами. Эрни был в спальне. Чутьё Феникса определило это безошибочно. Патриция могла бы постучать, как благовоспитанная барышня, и подождать, пока ей откроют, но, во-первых, сегодня она раз и навсегда перестала разыгрывать благовоспитанную барышню, а во-вторых, ей не хотелось будить Эрни — ну или будить его так. Ливень хлестал водяными струями по нежной коже, затекал за воротник; одежда насквозь промокла, а наспех обутые туфли расклеились. Патриция переступила с ноги на ногу, обняв себя за плечи, и запрокинула голову. Вот оно. Плющ. Проверим, поднаторела ли она в лазании. Фыркнув и по-птичьи отряхнувшись, Патриция подошла ближе, уцепилась за толстые тёмно-зелёные стебли и принялась осторожно забираться вверх по стене, рассчитывая каждое движение. Позади неё прогрохотал гром, и молния озарила призрачной вспышкой притихшую улицу. Патриция вздрогнула, но не остановилась, только до боли прикусила губу. Мироздание подавало ей знак. Отлично. Она и без того знала, на что идёт, и останавливаться не собиралась.       Патриция приоткрыла створки незапертого окна и влезла в комнату; платье зацепилось о щепку на деревянном подоконнике и разорвалось ещё сильнее. Ну прекрасно. Теперь она почти что в одном нижнем белье, но, истины ради, это скорее в помощь, учитывая, что именно она собирается делать. Патриция заправила за уши тяжёлые потемневшие пряди рыжих волос, с которых обильно стекала вода. Пути назад нет. Остался последний шаг. Она слышала мирное дыхание Эрнольда в его кровати и шла на него, натыкаясь в темноте на стулья и тумбочки. У неё подгибались ноги, и всё тело тряслось, словно в лихорадке. Наверно, она подхватит простуду после сегодняшнего. Ну и плевать. Как будто это меньшая из её проблем сейчас.       Как будто вся её жизнь с этого дня — не одна большая проблема.       — Вставай, Эрни… я здесь…       Патриция села на край постели и нежно провела влажными пальцами по лбу возлюбленного, отводя в сторону пепельные вихры. Эрнольд нахмурился, заворочался и открыл глаза, ещё, видимо, не до конца проснувшись. Патриция видела, как он моргает, пытаясь различить её в темноте.       — П-Пэтси?.. Что ты тут делаешь?       Она прижала палец к его губам.       — Тише, любимый. Я пришла к тебе. Я хочу стать твоей.       И Патриция поцеловала его, отчаянно и безнадёжно.       Небо расколола белая упругая молния.