Hetame ga kill!!

      Утро у Николая Арловского, как обычно, не задалось с самого начала. На плечи уставшего от жизни генерала свалилась куча работы, которую он терпеть не мог. Никаких тебе «погонять революционеров и Ночной рейд» — лишь кипы пергаментов и бесконечная, полная занудств волокита. Николай всё спрашивал Ольгу, почему он, лидер элитного отряда, стоящего на страже Императора и первого министра, должен этим заниматься. На что однажды получил вполне закономерный ответ: «Ну нужно же как-то продолжать финансировать Егерей! А это будет практически невозможно, если я позволю тебе нанять отдельного человека, труд которого тоже придётся оплачивать». Что ж, Ольга, как всегда, была расчётлива, как никто другой в кругу знакомых Арловского. Удручало лишь то, что легче жить от этого не становилось. Оставалось только жить с осознанием того факта, что ради денег приходится заниматься нелюбимой и даже не совсем подходящей работой. А пергамент и перо — два предмета, от которых нутро Николая прямо-таки выворачивало. И ведь не спихнёшь ни единую важную бумагу на тех, кому заняться было практически нечем — даже Говерт во многих вещах не мог ему помочь, потому что относительно низкое воинское звание и менее значимый, чем у Николая, статус закрывали для де Варда доступ к немалому количеству документов. К таким допускался лишь Ледяной Генералиссимус и никто более.       «Раз Оленька провела какие-то там манипуляции, из-за которых деньги, предназначающиеся другому человеку, уходят напрямую Егерям и на их траты, то почему она не может присвоить звание, близкое к моему, хотя бы ёбаному Говерту? Из-за этих вшивых грифов секретности мне даже Халлдор с Кику помогать не могут толком! Сука… на что я подписался. Если эти твари неблагодарные хоть ещё раз скажут, что денежек мало я им отсыпал, все соки из них выжму. Ух, блять… Пиздец какой-то, а не времена пошли. Людвиг пропал без вести, Кику на крысином задании, северяне хуйнёй маются, Говерт и Гилберт хандрят, Халлдор меня беспокоит… В кои-то веки только от Феликса хлопот нет, пускай он и возится со своей бабой и дитём. А мне вот как всю эту кодлу собрать, чтобы она работала как одно целое? — от задумчивости, преследовавшего генерала, рука Николая нечаянно дрогнула, и чёрная капля навеки впиталась в деревянный стол. — Блять. Ну ничего. Надо просто перестать быть добрым, и тогда всё станет, как прежде».       За такими мыслями Николай и не заметил, как выполнил суточную норму по обработке документов. Сейчас бы сжечь все эти треклятые бумажки, да вот только Ольга потом спасибо не скажет за такую небрежность. Но что делать теперь? Ответ прост: раз совесть ничего, кроме тысяч невинно убитых людей, не гложет, значит, пора звать Халлдора и скрашивать выпавшее для досуга время.       Легкий, почти незаметный манёвр — и вот, запыхавшийся юноша уже стоит возле письменного стола Николая Арловского. Мужчина в этот раз очень долго рассматривал свою пассию: ледяная корка, коей покрылся генерал, готова была вот-вот треснуть и выпустить на волю чудовище, долгое время остававшееся без разрядки. Схватить бы этого Халлдора за воротник, резко уложить на стол, сметая документы, да облюбовать во всех местах, до которых только руки и губы дотянутся! Но стоило пожалеть труды Арловского, на которые ушло целое утро. А потому Николай продолжал сдержанно смотреть на юношу, покуда не услышал заветный вопрос:       — Звали, генерал?       — Да. Звал.       В этот раз всё было по-другому. По меньшей мере, из-за того, что последняя встреча была омрачена мрачными вестями. Да и события, произошедшие накануне, ничуть не способствовали тому, чтобы сделать настоящую ситуацию менее неловкой. Николай молчал, Халлдор мялся, опустив глаза в пол — так они и смотрели друг на друга, не проронив ни слова.       — У в-вас есть какое-то поручение для меня? — наконец-то проронил Халлдор, перебирая пальцами.       — Можно и так сказать, — Николай потёр виски. — Блять... Я вообще не знаю, как эти разговоры вести...       — Речь идёт о дипломатической миссии? Нужно подготовить речь? — тут же оживился Халлдор. Как жаль, что энтузиазм этот юноша проявлял исключительно тогда, когда речь шла о работе или о сеансе пыток.       — Да нет же, ё-моё. Любовные разговоры, любовные, Хал, — Николай сложил руки так, будто собирался ни много ни мало вещать об объекте стратегической важности.       — А. А-а-а... — Халлдор тут же стушевался, смутился. Стоять ровно отчего-то становилось тяжелее, словно проклятый воротник опять пережимал горло. — Здесь и я... не знаю, как вам помочь. Но, полагаю, нам нужно начать с того момента, на котором мы закончили.       — Ну, мы закончили на том, что я тебе подрочил в бане, — Николай говорил ровно, а на его бледном лице не дрогнул ни один мускул. Зато он с большим удовольствием пронаблюдал за тем, насколько густой румянец ложился на щёки Халлдора. — Во-о-от... А потом случилась Наташа.       — Мне очень жаль, генерал, — одно смятение сменилось на другое, но Халлдору от этого легче не стало. — Она была хорошим человеком, пускай и не безгрешным.       — Ага... — Николай чувствовал, как настроение его начинало портиться. — Не лезла бы ещё, куда не просили...       — Знаете, генерал!.. У меня тоже была сестра, — внезапно Халлдор решил поделиться фактом о себе с Николаем, который, вероятно, не знал подробности его биографии. — По крайней мере, помню только её.       — Старшая или младшая?       — Старшая. Но она всегда мне казалась такой миниатюрной. Даже не знаю. Будто это не она могла меня защитить, а я.       — Ну, знаешь. Ты тоже маленький, — Николай невесело хмыкнул.       — Вы не понимаете! — принялся объяснять Халлдор. — По сравнению с ней я был большим мальчиком, а она лет на пять-семь была меня старше.       — Всякое бывает, — Николай пожал плечами. — Вот между мной и министром разница в двенадцать лет. Ты ощущаешь это? Вряд ли. И дело даже не в омолаживающем эффекте целебной воды... в какой момент мы начали своих сестёр обсуждать, напомни?       — Э-э-э... Когда заговорили о том, почему мы так долго не смогли обсудить наши... наши отношения... — последние слова Халлдор произнёс едва ли не шёпотом. Ему хотелось провалиться под землю от стыда.       В самом деле, не лучшая затея обсуждать сестёр после упоминания акта плотских утех. А потому Николай решил отпустить и забыть то, что уже прошло, чтобы спокойно поговорить о том, что происходит сейчас. Внутри Арловского что-то невесомо подлетело для того, чтобы стремительно рухнуть — и мрака как не бывало!       — Угу. М-да, вот так и живи до тридцати лет и не знай слов любви. Ни украсть, ни подкараулить.       — Думаю, это из-за того, что вы сами никого не любили раньше, — неожиданно для себя Халлдор включился в разговор, пускай и крайне застенчиво. — Н-ну, я имею в виду...       — Я тебя понял, — Николай быстро для себя решил, что с обозначенного пути лучше не сворачивать. — А что до любви... То же самое можно и о тебе сказать, не так ли?       — В-верно. Я даже в публичные дома, считайте, не ходил, — голос Халлдора вновь стал тише.       — «Считайте»?       Да, у Николая было много вопросов. Но он решил задать тот, что беспокоил его прямо сейчас, в это мгновение.       — Ну, я... — Халлдор закономерно зарделся. — ...Хенрика ждал возле них. Иногда Кетиля, по крайней мере, до тех пор, пока он невесту себе не нашёл. Всё-таки, хоть мы и вместе росли, они меня не пускали в такие заведения до поры до времени. А когда пустили, то я уже сам не захотел. Да и не до того было — мы тогда как раз направлялись в Столицу.       — И здесь, в Столице, ты к Лизе решил не заглядывать? — Николай лукаво взглянул на Халлдора, хоть ему и хотелось думать о юноше так, будто он был гораздо выше Феликса и не поддавался соблазнам столичной жизни.       — Да. Просто, кое-что произошло... Я влюбился, генерал. И я не думал, что будет хорошей идеей развлекаться со шлюхами, если уже есть чувства к другому человеку, пускай и в зачатке, — Халлдор неловко заулыбался, пряча взгляд от вездесущего Николая. — Вот и вышла забавная ситуация: я не хотел идти против зова сердца, но и боялся делать первые шаги навстречу.       — Что-то нихуя не забавно, Халлдор, — фыркнул Николай. — Хотя мы с тобой оба долбаёбы оказались в этих делах любовных.       — У вас тоже так произошло, генерал? Ну, как у меня, — поинтересовался Халлдор.       — Наверно. Я это не смогу так же красиво, как ты, описать. Но дело как было: ты летишь такой над Столицей, а я сижу и грущу в дворцовой башне, блять, как эта, знаешь... как девица, которую все погнали ссаными тряпками за первую кровь на простынях, — из-за такого сравнения Халлдор не удержался и прыснул в кулак. А Николай продолжал с таким неподдельным, внезапно нахлынувшем вдохновении, что его было попросту не остановить. — Я серьёзно тебе говорю, мне тогда было грустно примерно так же! И вот ты мимо моего окна пролетел, я прихуел знатно, и моё сердце, оно, знаешь, что сделало? — мужчина изобразил рукой весьма необычный жест: подскок сердца до горла и бешеный стук. — Ну, думаю, всё, приступ. Но как-то подозрительно тепло. Я к зеркалу подошёл потом — увидел, что у меня щёки горят. Хал, я не видел румянец на своих щеках уже хер пойми сколько лет.       — А потом вы приказали страже задержать меня, — как бы невзначай заметил Халлдор. В его голосе можно было различить нотку упрёка в адрес Николая, но тот предпочёл не обращать на это внимания, а обратить всё в шутку:       — Ну да, я не умею по-другому знакомиться. Либо ты мой сослуживец, либо ты моя зверушка в Весёлой-Развесёлой подземной тюрьме — третьего тогда не было. Да и тем более, на тот момент ты не имел права летать над Столицей! — напомнил ему Арловский. — Хотя, после нашей милой беседы и принятия тебя в Егеря всё изменилось.       — И как вы в итоге пришли к тому, что чувствуете на самом деле? — спросил Халлдор.       — Ты мне с самого начала понравился, в этом всё дело. Мне нравилось то, что мы похожи и нет одновременно. Я холоден, ты горяч, я ленив, а ты исполнителен. И мы оба жестокие черти. Когда ты пролетел мимо меня, мне показалось, что я отыскал родственную душу, — лицо Николая было ровным и почти что невинным, когда он добавил: — Правда, это странно, что я ещё подумал что-то типа: «Ого, это что, ангел?»       — Генерал!.. — Халлдор растерянно спрятал в ладонях лицо.       — Ну что «генерал»-то опять? — Николай продолжал почти что с тем же непринуждённым настроем, будто не знал, к какой реакции у Халлдора это приведёт. Он подался вперёд и схватил юношу за оба запястья и аккуратно провёл его сбоку от стола, чтобы деликатно усадить к себе на колени. — Ну красивый ты, что я могу с этим поделать? Ещё и пролетел так красиво. Да и вообще, чего... Я потом Оле рассказал всё это, потому что в какой-то момент места себе не находил. Так она так на меня посмотрела, как на долбаёба и давай заливать про судьбу, про чувства. А я не мог понять, какого хуя я, перетрахавший столько женщин, вдруг влюбился в мальчишку.       — Так вы же просто спали с ними! — Халлдор неловко хихикнул. Положение на коленях всё ещё смущало его, но уже не так сильно, как тогда, в бане. Тем более, сейчас они оба были полностью одеты. — Любовь и трахаться — не одно и то же.       — Я знаю, — криво ухмыльнувшись, Николай ткнул Халлдора пальцем под рёбра, вызвав ожидаемую защитную реакцию и несколько недовольный писк. — Однако я всё равно долго титьки мял, не зная, что с этой хуйнёй делать. Но всё изменилось, когда мы приехали на те поганые болота. Ты тогда выглядел так разбито, что мне изо всех сил хотелось помогать тебе, несмотря ни на что. Я никому так раньше не хотел помочь, как тебе. А ещё знаешь, что я хотел сделать?       — Что?       Это произошло настолько стремительно, что Халлдор даже охнуть не успел: он оказался лицом к лицу с Николаем. Губы генерала принялись оставлять прохладные поцелуи на разгорячённой коже, почти что невесомые, но юноша прочувствовал на себе каждый из них. В этом шаге со стороны Арловского Халлдор ощутил запредельную нежность, на которую суровый и жестокий мужчина редко раскошеливался. Мысль о том, что эту сторону Николая видит только северный юноша, согревала душу и заставляла маленькое сердечко сбивчиво трепетать.       — Даже вот так хотел сделать... — полушёпотом добавил Николай.       Добавил и нещадно накрыл губы Халлдора своими, высвобождая наружу привычный образ генерала. В каждый такой жест Николай вкладывал столько страсти, что можно только подивиться тому, насколько неисчерпаем её запас, запрятанный в жилах ледяной скалы. Ведя языком по губам Халлдора, мужчина всё норовил утянуть его в грязный танец, но понимал, что хрупкий ангел всё ещё к такому не готов. Нет сноровки у мягкого языка, нет опыта во владении орудием страсти. Уж тем более — нет контроля над порывами страсти.       Николай последним также не мог похвастаться. Но с высоты прожитых лет он мог сказать, что по крайней мере обладал достаточной стойкостью, чтобы не растворяться от жара всеобъемлющей похоти. Прямо сейчас стоило немного остудить пыл и завершить мысль:       — ...но тебя рвало, как проклятого, так что... Эй, ты куда? — спросил Николай, вдруг заметив, как Халлдор, прижимая руки к телу, начал соскальзывать с колен генерала.       — Я-я немного... — попытки юноши выбраться оказались безуспешными. Да и Николай стал крепче держать его.       — У тебя немного, я вижу. Да и ты что-то на моих коленках поелозил и теперь мы имеем проблемы, молодой человек.       — П-погодите! Я думал, это не так работает!       — А как ты хотел? — Николай расхохотался. — Вот так вот мы, «мужланы неотёсанные» устроены, ёпта! Или ты хотел по-другому?       — Да!.. Я бы хотел, чтобы у нас было что-то ещё... — насилу Халлдор вскочил и тут же отпрыгнул на безопасное расстояние, чтобы Николай не успел его перебить. Он и не собирался, впрочем. — Совместный досуг, простые беседы, прогулки, вот это всё, что делают молодые пары. Вроде того. А то что иначе будет получаться? Я буду просто приходить к вам, чтобы мы спускали друг с друга напряжение? Чем я тогда буду отличаться от тех шлюх, с которыми вы проводили время?       Нехорошо, Халлдор, нехорошо. Такие поганые слова не должны срываться с ангельских уст. Николай оторопел: как мог этот юноша даже допустить мысль о том, что его чувства к нему — всего лишь забава? Арловский уже хотел было выкрикнуть опровержение, но вовремя осадил себя, вспомнив, что он и сам до конца не понимает истинную суть своих чувств не только к Халлдору, но и к кому-либо ещё. Так что вместо грозного восклицания Николай молча вскочил со своего места, разом преодолев разделявшее его и юношу расстояние, и положил крылатому помощнику руки на плечи. Халлдор вдруг сжался: глаза генерала таращились на него так, будто одним только взглядом Арловский хотел спросить: «Ты дурачок совсем?» Но этого не произошло. Вместо этого, крепкие руки нежно погладили узкие юношеские плечи и толкнули по направлению к телу, закутанному в полушубок. В следующее мгновение Халлдор ощутил тепло от единения с Николаем, прижимавшем его к себе, как самую драгоценную вещь на Земле.       — Начнём с прогулки, — буркнул он вдруг.       — Ч-что, прямо сейчас? — растерялся Халлдор, встрепенувшись от неожиданности.       — У тебя были планы?       — Нет, но... Я думал, что вы работаете.       — Никакой работы сегодня нет. Ты вообще о чём?       Что ж, Николай, как обычно, умел включать дурачка и оставлять собеседников в недоумении. Но Халлдор быстро смекнул, в чём дело, а потому перечить не стал, да и говорить что-либо ещё — тоже.       После короткой заминки Николай и Халлдор отправились на прогулку. Под прогулкой подразумевалась именно прогулка, а не что-то иное, чему последний был рад. Ему хотелось проверить, насколько жизнеспособна между ним и генералом связь вне поцелуев и других плотских утех. С одной стороны, могло показаться, что это и ни к чему было, ведь между Николаем и Халлдором подвижек почти что не было около двух лет — с той самой поры, как они встретились друг с другом. Так что нечего играть по правилам! Но с другой стороны, между генералом и подчинённым не так много было пересечений на общие интересы — только работа и ничего более. Так что просьба Халлдора была более, чем оправдана.       И он не мог сказать, что разочаровался. Николай, наверное, и сам был не против прогуляться в компании своего дорогого подчинённого, чтобы избежать пагубного застоя крови, создававшегося кровью Демонического Бога. Жаль только, что на торговой площади было тухловато сегодня: ни потасовок, ни поющих красавиц, ни шутов или других каких-нибудь «творческих» личностей, устраивающих песнопения и разные другие представления. Так что всё, что оставалось Николаю и Халлдору, так это перебрасываться словами относительно товара на прилавках столичных торговцев. Даже к Арсмиту они успели заглянуть, чтобы умыкнуть орехи и обсудить парочку незначительных рабочих моментов. В остальном, увы, прогулка протекала не шибко интересно. Правда, Николай желал зайти в ювелирный магазин, чтобы прикупить что-нибудь для Халлдора, но, к сожалению, тот сегодня не работал.       Последнее заведение, которое посетили генерал и его подчинённый, было аптекой Эстеллы. Купив у неё очередное снадобье из каких-то экзотических трав на пробу, Халлдор заприметил скуку, сковавшую каждую чёрточку на лице Николая. Праздно шататься по округе, конечно, хорошо, но всё рано или поздно начинает надоедать (кроме разве что охоты на революционных крыс). Так что Халлдор пришёл к закономерному выводу: пора сменить обстановку, чтобы развеять мрачную пелену на лице генерала.       — Что ж, раз уж тут нам обоим больше нечего делать, — юноша осторожно ухватил Николая под руку и встал на носочки, чтобы дотянуться до его уха. Перед этим Арловский успел рассмотреть сиявшие глаза Халлдора, который уже успел перейти на заговорщицкий шёпот. — Давайте я вам покажу своё тайное местечко?       — Ну-ка.       «Да ты, блять, издеваешься?!» — это была первая мысль, промелькнувшая в голове Николая, когда тот увидел, что собой представляло «тайное местечко» Халлдора. Чёрный рынок. Запрещённая в Империи организация, место которой кочевало по всем неприметным уголкам Столицы. Здесь торговали всем, что не входило в реестр разрешённых от торговой гильдии: различные артефакты сомнительного происхождения, а соответственно, и безопасности, материалы с убитых монстров высокого ранга, отличавшиеся особой редкостью. Иногда здесь продавали человеческие останки, иногда здесь орудовал человек, умеющий подделывать почти что любой документ. Иногда здесь и вовсе не было никакой торговли — только ритуалы, устраиваемые последователями Тёмного Аббатства. Страшное место, на самом деле. Никто, случайно ступивший на эту землю, не был застрахован от неожиданных происшествий. Николай чувствовал, как его внутренний зверь начал злиться, но выше определённого уровня явно не желал подниматься. В конце концов, Халлдор светился от счастья, рассматривая зачарованное оружие у, судя по всему, давнего знакомого. И с одной стороны, Николаю было всё равно, где ошиваются его подчинённые… вернее, было бы всё равно, если бы не тяготивший его долг Егеря и если бы речь не шла о Халлдоре.       «Почему он ничего не сказал мне?» — эта мысль появилась почти в тот самый момент, когда счастливый Халлдор с приобретённым оружием и каким-то амулетом возвращался к любимому генералу, застывшему возле колонны. Юноша видел, что своей цели он добился, а потому не сразу заметил, что именно творилось в тёмной душе Арловского.       — Как вам моё тайное логово, генерал? — спросил Халлдор с такой непосредственностью, будто он вышел с ярмарки игрушек, а не с мероприятия, где торговали частями тела и не только.       — Дома поговорим, — уклончиво ответил Николай.       Уловив в мрачной улыбке раздражение, Халлдор замолчал. До конца пути к штабу Егерей ни он, ни Николай не проронили ни слова. Мелкая дрожь начала колотить Халлдора и даже лёгшая на плечо рука не сделала ситуацию лучше. Рука всё-таки принадлежала недовольному в настоящее время Николаю. Сам же Николай ощущал исходивший от Халлдора страх, а потому твёрдо решил разрешить напряжённую ситуацию мирно.       Начал он, правда, явно не с того: запер дверь в свои покои, причём достаточно громко, с хлопком, а самого юношу схватил за запястья и прижал к стене так, чтобы тот встал на носки. Иными словами, Николай поставил Халлдора в максимально беспомощное положение, из которого выбраться было затруднительно. Халлдор побледнел и поджал губы, он старался не смотреть Николаю в глаза.       Даже когда тот сделал заход с мягкой ноты:       — Халлдор, сладкий мой беспредельщик. Вот ты, оказывается, чем промышляешь.       — Генерал?.. — Халлдор невольно сглотнул. Николай не злился по-настоящему — в этом крылась определённая проблема. Ситуация была не самая приятная, Халлдор определённо оплошал, но тело отчего-то начало раскаляться от бархата мужского баритона.       — Слушай. Я понимаю, что тебе нравится всё это, — перейдя на вкрадчивый шёпот Николай прильнул к уху Халлдора, от ледяного дыхания по всему телу маленького ангела расползлись мурашки. — Но разве ты забыл одно простое правило о нашей репутации?       — Н-но… об этом ведь никто не-… — пролепетал Халлдор, но Николай был непреклонен:       — Ты просто мог бы попросить меня, Халлдор. Не рискуй понапрасну, я прошу тебя, — на этих словах строгость из голоса Арловского улетучилась. — Если есть что-то, что ты хочешь получить незаконно, то спроси сначала меня, — оторвавшись от уха юноши, Николай пристально посмотрел в кристально чистые синие глаза. — Пожалуйста.       — Х-хорошо. Извините, генерал… — на мгновение вскинувший голову Халлдор быстро понурился.       — Ты давно этим промышляешь? — спросил Николай.       — С самого начала пребывания в Столице… — тихо ответил Халлдор.       Уже собиравшийся простить юношу Николай в тот же момент передумал.       — Ёбаный рот… Так не пойдёт, — буркнул он, хмурясь.       Отлепив Халлдора от стены, Николай повёл юношу к кровати. Плюхнувшись на покрывало, мужчина бросил провинившегося к себе на колени и стянул с него штаны вместе с нижним бельём, но полностью снимать не стал.       — Давай-ка обкашляем пару вопросиков, мой хороший, — в мягком голосе Николая сквозил ледяной ветерок, от которого волосы зашевелились на затылке. Когда мужчина кричал, он выглядел не так страшно, как когда старался казаться добрым.       — Нет!.. — Халлдор задёргался, но Николай держал его крепко. — Пожалуйста, только не надо-…       — Ты больше никогда не будешь ходить на чёрный рынок, — огладив оголённые ягодицы, Николай шлёпнул по ним, пока ещё несильно. — Никогда, слышишь? Второе, — снова шлепок. — В следующий раз подумай дважды, прежде чем нарушать первое правило. Тебе, после истории с проклятым духом вообще нельзя связываться с Тьмой. Раз ты сам это не уяснил, то моя задача, как твоего генерала, отвадить тебя от этого. Ты меня понял? — Халлдор ничего не ответил, а потому шлепки, становившиеся смачнее, продолжились. Бледная кожа на ягодицах стала краснеть от пальцев, облачённых в перчатки из плотной ткани. Халлдор замычал и дёрнулся после очередного хлопка раздражённого генерала. — Халлдор, ты меня понял?       — Д-да!.. — пролепетал юноша, шмыгнув носом.       — Хороший мальчик.       Последний шлепок вышел особенно мощным. Николай чувствовал, как раздражение растворялось — в нём сейчас перевешивало жгучее желание сделать так ещё раз с дорогим сердцу подчинённым, дрожавшим сейчас у него на коленях, совершенно беспомощным. А потом нежно его поцеловать, вновь расположив к себе, а дальше… что ж, кровать в полном доступе, Николай бы придумал, как дать волю своим грязным фантазиям, чтобы заставить разгорячённое тело Халлдора трепетать, требовать добавки, требовать и требовать до тех пор, пока силы не закончатся.       Но увы, торжество похотливого зверя было омрачено неожиданным вскриком Халлдора, полным отчаяния:       — Генерал, пожалуйста, хватит!       Этот вскрик подействовал на Николая, словно удар наотмашь. Рука, приготовившаяся к новому шлепку, замерла в воздухе, не достигнув цели. Хватка мужчины ослабла, а потому Халлдор свободно соскользнул с чужих колен, чтобы натянуть штаны с нижним бельём обратно и прижаться к кровати. На лице Николая отразилось недоумение вперемешку с неведомым, наверное, давно забытым, а оттого казавшимся просто немыслимым чувством внезапного страха.       — Бля-я-я… Ты чего? — глядя в заплаканные глаза Халлдора, генерал осторожно положил руку на плечо юноши. — Больно, что ли, ударил?       — Н-нет… д-дело не в этом!.. — Халлдор шмыгнул носом, большим пальцем утирая проступившие слёзы. — П-просто я…       — Бога ради, ты только не реви, — аккуратно подняв юношу хватом поперёк груди, Николай посадил его на кровать и, достав чистый платок, протянул его Халлдору. — Ну-ка, давай. Что тебя так расстроило?       — М-мне такое не н-нравится, генерал, — Халлдор начал вытирать лицо. — Потому я и п-просил перестать вас.       — Но… — Николай выглядел растеряннее некуда. — Ты бы мог просто уйти с направления моей руки, не?       — Вы бы могли это расценить как призыв к действию. Будто я не знаю вас! — Халлдор шумно сморкнулся и вытер платком красный нос. — Мне не нравится такое доминирование, генерал. Я не чувствую себя в безопасности. Даже если знаю, что это вы. Всё равно. Я не знаю, почему… но мне именно от этой манипуляции стало неимоверно страшно. Если вы просто трогаете меня за зад или слегка шлёпаете, то всё нормально. Но порка — нет…       Халлдор подрагивал, но рыдать перед генералом не собирался — старался успокоиться, как мог. И Николай ему в этом решил помочь. Приобняв юношу за плечи, он притянул его к себе и начал целовать в макушку, гладить по спине. Иногда поцелуи переходили на лицо, и тогда Николай ощущал на губах солёную влагу. Но к счастью, хоть это и ввело Халлдора в ступор, такие манипуляции помогли быстрее успокоиться обоим мужчинам.       Однако, несмотря на то, что юноша вскоре отбросил ненужные мысли, Николай не мог перестать думать. Он причинил боль любимому человеку — впервые он почувствовал угрызения совести по этому поводу. Нужно было что-то предпринять. Простых извинений, как Арловскому казалось, будет недостаточно. Да, он прошептал их во время успокаивания Халлдора, причём много-много раз. Но нужно было что-то ещё.       План родился довольно быстро. Нужно было только как-то подвести к нему.       — Бля, Хал. Я тут понял кое-что, — вдруг сказал Николай. — В чём, собсна, наша проблема.       — И в чём же? — тихо поинтересовался Халлдор.       — Мы оба садюги, вот в чём проблема. И это пиздец.       — Полагаю, вам тоже не по нраву ощущать себя уязвимым.       — Ну… — Николай притворился, будто давно созревшая мысль возникла у него только сейчас. — О. Ебать. Хал. Я долбаёб. Я не знаю, почему только сейчас об этом подумал.       — О чём? — Халлдор окончательно успокоился, но он не знал, что генерал собирался делать дальше.       — С тобой я настолько чувствую себя в безопасности, что вполне готов оказаться под тобой, — с совершенно серьёзным выражением лица заявил Николай.       — Не понял… Что, простите? — Халлдор выпучил глаза, непонимающе уставившись на Арловского.       Вскоре он понял, что Николай имел в виду. А что? Всё становилось кристально ясно, когда на кресло отлетели полушубок и рубашка, а неизвестно откуда взявшаяся верёвка легла на запястья Ледяного Генералиссимуса, привязав его к столбикам кровати. Ноги Николай решил себе не фиксировать, а поэтому преспокойно лёг так.       К тому же, он сделал это очень вовремя: как раз тогда, когда стоявший с плетью генерала в руках Халлдор растерянно стоял рядом и пребывал в шоке от действий Николая. Кто бы мог подумать, что тот способен на подобное!       — Ну, давай, малыш, — подначивал Николай, которому не терпелось посмотреть, что выйдет из его «рискованной» задумки. — Покажи своему генералу, на что способен его дорогой подчинённый.       — В-вы прям… не-… неслыханная щедрость, генерал! — голос Халлдора предательски дрогнул, выдав в нём волнение с головой. — Вы у-уверены? Лупить вас это не то же самое, что лупить Кику! Вам точно понравится?       — А ты попробуй для начала, — Николай сощурился, бросив на Халлдора хитрый взгляд. — Как истязать восточного юношу и детей бить, так это ты горазд, а как нежно погладить любимого генерала, так это сразу игра в «стесняшки», — он ткнул носком колено юноши. — Приступай давай.       — Не указывайте мне, генерал, — Халлдор вдруг переменился в лице и хлопнул Николая по ноге. — Раз уж обстоятельства сложились таким интересным образом, то лежите молча. Пока я не засунул вам кляп.       Николай только присвистнул, да вернул ногу на кровать. Преображённый Халлдор предстал перед генералом довольно быстро — а ведь стоило только подтолкнуть! Ангел не выдержал столь обольстительного соблазна, а потому от невинного взгляда не осталось и следа. Отбросив сапоги в сторону, Халлдор забрался на кровать и встал так, чтобы пронаблюдать за реакцией Николая. Рассматривая внешне беззащитного генерала, юноша чувствовал, как им овладевает маленький дьяволёнок, а плеть будто становилась продолжением руки. Поразительно, просто восхитительные и ни с чем не сравнимые ощущения! Глядя свысока на Николая, Халлдор не мог сдержать садистского оскала, не мог сдержать азартный порыв, огнём колыхавшийся в глазах. И когда плеть сперва неуверенно коснулась щеки Николая, прошлась по губам, то первый хлёсткий удар по груди был уже проделан безо всяких сожалений.       Больно? Ничуть. Это всего лишь игра. Да, после неё останутся красные полосы по всему телу, но разве оно того не стоит? Разве мог Николай роптать на боль, которую он обычно причинял другим? Нисколько. К тому же, это была закономерность: раз боль приносила удовлетворение Арловскому, значит, он не мог не сделать её частью своих любовных игрищ. Нужно лишь было выяснить границы допустимого. Он мог шлёпать Халлдора, но не лупить со всей дури. Ни в коем случае он не мог ранить его сердце.       И эти правила Николай принял ровно в тот момент, когда Халлдор вынужден был из-за него, генерала Арловского, пролить обидные слёзы. В тот момент, когда грудь стала гореть от ударов, приходившихся один за другим, сменявшихся на обманчиво-нежные поглаживания. Николай принял для себя тот факт, что собственная боль приносила определённое удовольствие, пускай она ни в какое сравнение не шла с эйфорией от причинения боли другим. Всё-таки, он не другой его подчинённый…       Так что и Николай, и Халлдор были рады, что они нашли для себя комфортные условия. В особенности, Халлдор. Сейчас он был на седьмом небе от счастья, потому что наконец-то он в полной мере ощущал правильность своих действий.       — Это восхитительно, — стоя над Николаем, Халлдор самозабвенно хлестал обездвиженного мужчину. Изнемогая от переполнявшего его экстаза, юноша убрал назад прилипшие ко лбу волосы и облизнул пересохшие от частого дыхания губы. — Просто прекрасно! Это ведь даже местью нельзя назвать, правда, генерал? Вы всегда так хорошо обо мне заботились… раньше всех приносили жалованье… всегда давали самую большую надбавку… давали больше отдыха, чем остальным… — наконец, Халлдор выдохся. Ноги его совсем не держали, поэтому он со вздохом припал к груди Николая. — И почему-то мне всё равно понравилось сейчас избивать вас. Это, наверное, потому что вы были не против, — пройдясь короткими поцелуями по нескольким красным полосам, Халлдор добрался до сосков, которые он нещадно покусал, впрочем, тут же зализывая их. — Какой волосатый генерал. Может, мне стоит побрить вашу грудь?       — Я тогда останусь без сосков, — расслабленно вздохнул Николай, купаясь в ворохе прекрасных ощущений.       — Мужчинам они не нужны, — Халлдор нежно улыбнулся, но в ангельском свете всё так же барахтались тёмные искры. Лизнув и укусив напоследок розовый кружок, юноша, не отрываясь от груди Николая, поднял на него кипевшие страстным огнём глаза. — Но вы правы, оставим идею с бритьём. Ведь иначе я не смогу играть с вашими сосками.       — Тебе они так понравились? — хмыкнул Николай.       — Конечно! А ещё… — горячая ладонь скользнула вниз по животу Николая, — …по вашему лицу очень неплохо читаются ваши желания, генерал. Прямо сейчас вы думаете о том, как здорово я бы смотрелся, опускаясь и поднимаясь на вашем вставшем достоинстве, будто прыгая, — Халлдор не собирался лезть Николаю в портки. Этот мелкий гадёныш просто дразнился, оглаживая живот всё ниже и ниже, а после начал подниматься вверх — не только рукой, но и всем телом. Халлдору нужно было подобраться к лицу генерала. — Я ведь прав, генерал? — Николаю не нужно было отвечать: он всё прекрасно понимал по лукавому взгляду юноши. Халлдор, лизнув шею Арловского, прошептал на ухо, продолжая вместе с тем мягкой рукой проходиться по груди. — Разрешаю ответить.       — Да. Ты даже не представляешь, насколько ты прав, чёрт возьми, — ответил Николай, блаженно улыбаясь. Дрожавший от возбуждения голос Халлдора, раздавшийся возле самого уха, снёс Николаю голову. Ему хотелось услышать, как этот же голосок будет умолять генерала трахнуть его столько раз, сколько тот сам пожелает. Но даже сейчас Халлдор выглядел настолько вкусным, что Николай невольно сглотнул, чтобы слюна не сорвалась с уголков губ.       — Прекрасно. Увы, я пока к этому не готов, генерал. Но я могу помочь вам облегчиться, — Халлдор немного отстранился. Всё-таки, он решился и стянул с Николая портки, выпуская на свободу стоявший колом член. На короткий миг Николай почуял заминку со стороны Халлдора, но тот уже пришёл в себя. Увы, недостаточно быстро, чтобы это осталось незамеченным. — Пока вы самозабвенно ублажали меня в бане, я ослаблял вашу бдительность и внимательно наблюдал за каждым движением. И теперь можете пожинать плоды своей беспечности!..       Без зазрения совести Халлдор взял в руку чужой член и принялся за дело, ритмичными и… вялыми движениями проходясь по всей длине. Тут-то Николай и понял, в чём было дело, понял, в чём была причина заминки. Действия юноши, безусловно, оказались приятными. Но…       — Ладно, я устал лежать. Меняемся, — сказал Николай, как отрезал.       — Что? Не позволю, генерал! Лежите ровно, — Халлдор, чувствуя, что начинает терять доминирующее положение, всеми силами пытался удержать его. И генерала в том числе.       Да разве это возможно?       — Язык у тебя хорошо подвешен, Хал. Вот только дрочить другому человеку ты не умеешь, — со снисхождением заметил Николай.       — Н-… научусь! В п-процессе!.. — пролепетал Халлдор, не теряя надежды.       — Тебе ещё учиться и учиться, мой хороший, — покладисто произнёс Николай. — А теперь, будь так добр, встань-ка. Дорогу молодым я уже дал, а старшим место кто уступит?       Не дав Халлдору и пары мгновений на раздумья, Николай заморозил верёвки, и те от малейшего колебания рассыпались в ледяную пыль. Схватив юношу в охапку, генерал быстро сменил положения на более привычные.       — Давай-ка я покажу тебе, как это правильно делать, — нарочито поучительным тоном произнёс Николай. — Смотри, во-первых…       — Вы м-меня учить собрались, к-как-?.. — Халлдор залился густой краской.       — Кажется, ты сам только недавно спизданул про то, как по чужому лицу читаешь, что на уме. Итак, расстрою тебя: я тоже так умею, — на лице Николая расцвёл хищный оскал. Такая роль ему была к лицу, привычку ничто не могло выкорчевать. — Вот только прочитать мало, главное — уметь обернуть это в свою пользу.       Стянув с растерявшегося Халлдора штаны, Николай принялся за дело. Комнату наполнили плохо сдерживаемые стоны, обрывающиеся на выдохе. Халлдор, чтобы подавить пошлые звуки наслаждения, вцепился зубами в плечо Арловского, но это несильно помогало — всё зависело только от воли юноши. Но трудно было сдерживаться под напористыми действиями разошедшегося ни на шутку генерала. Оно и неудивительно. Наблюдая за такими разными гранями своего дорого подчинённого, Николай восхитился тому, как легко может меняться человек под стремительно преходящими обстоятельствами, но ещё больше — завёлся. Он не мог остановиться, не мог удержаться от того, чтобы прекратить выбивать из Халлдора стон, один слаще другого. Это просто невозможно.       Халлдор слишком вкусный.       А генерал Арловский слишком голоден, чтобы сдерживаться.       Николай продолжал наседать на юношу, теребил чувствительную головку, гладил оголённые бёдра и живот. Халлдор всё стремился свести колени вместе, но Арловский требовательно раздвигал его ноги, чтобы тот не мешал ему продолжать своё грязное дело.       — Гх… ге-… генерал, а как же вы?.. — член Николая всё ещё стоял, почти что нетронутый, и это беспокоило Халлдора.       — После тебя, Хал, — быстро отмахнулся мужчина, целуя разгорячённый лоб юноши.       Так всё это и продолжилось до тех пор, пока Николай не решил разнообразить монотонный онанизм. Сняв с руки перчатку, он выудил заранее заготовленную бутылочку с маслом из прикроватной тумбочки, чтобы вылить жидкость на свои пальцы и смазать ею вмиг сжавшееся колечко мышц. Халлдор было запротестовал, но Николай заверил его в том, что он ни в коем случае не зайдёт дальше одного пальца. По крайней мере, сегодня. Пока что стоило только попробовать. А чтобы не напугать маленького ангелочка внезапной болью, Арловский основательно вылил импровизированной смазки и хорошенько промассировал задний проход, чтобы палец внутрь проходил без труда.       На это ушло какое-то время, и поскольку Халлдор был напряжён, он и не подумал кончить за всё это время. Николай как мог отвлекал юношу поцелуями, шептал ему ласковые слова на ухо, успокаивал, заверял, что всё будет хорошо. И не соврал: когда палец осторожно, понемногу начал проникать внутрь Халлдора, тот почти ничего не почувствовал — только рваный вздох свидетельствовал о том, что к рукоблудию присоединился ещё один, доселе неведомый для юноши вид интимных ласок. Палец двигался, медленно растягивая стенки прямой кишки. И вскоре Халлдор чуть ли не дугой выгнулся, запрокинув голову назад. Едва с ума не сошёл от снизошедших до него новых ощущений. Николай охаживал его в две руки: одной без конца надрачивал, второй — скользил внутри одним только пальцем. От такой сумасшедшей смеси Халлдор едва не лишился чувств. Он даже не заметил, как подкатил пик наслаждения, охватывая каждую клеточку горячего юношеского тела мелкой дрожью.       Самодовольно прикрыв глаза, Николай вытащил палец из тяжело дышавшего Халлдора, чтобы дотянуться до полотенца и вытереть пролившееся семя. Кажется, его пассии всё понравилось. Осталось завершить всё последним штрихом.       — Я же… не попал на одежду? — вдруг спохватился Халлдор. Его речь сейчас была затруднена из-за того, что язык заплетался.       — На рубашку чуть-чуть, — равнодушно проговорил Николай.       — Чёрт, — прошипел Халлдор. — Поэтому я и не люблю творить разврат в одежде!       — Ну так раздевайся.       Халлдор с недоумением посмотрел на Николая, в то время как сам Арловский удивился такой реакции.       — Чего? Ты, кажется хотел мне помочь. Помогай, — Николай указал на свой всё ещё стоявший член. Халлдор, отдышавшись, приподнялся и взял в руку достоинство генерала. Неуверенные движения юноши так и подначивали Арловского начать острить. — Да ёб твою мать, Халлдор, ты можешь член в руки взять нормально? У тебя есть точно такой же причиндал, только поменьше. Или что, ручки маленькие, не знаешь, как ухватить? Возьми двумя руками, ёбана рот.       — Нет, просто!.. — смутившись, Халлдор сделал ещё пару неудачных заходов, но затем переполз Николаю за спину. Только после этого процесс рукоблудия пошёл, как надо. — В-вот. Кажется, так получше будет. Генерал?       — Я вообще на твоё лицо хотел смотреть, пока ты это делаешь. Но для первого раза вполне неплохо. Приступай, — на выдохе произнёс Николай.       — Будет исполнено, мой генерал!       С этими словами Халлдор уткнулся Николаю между лопаток. Арловский прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как его спину обнимала небольшая грелка. Когда мужчина думал о том, насколько ему приятно общество юноши вне зависимости от обстоятельств, он понимал, что все его мрачные мысли, касавшиеся истинности чувств, были не более чем отговоркой, не более чем напускным. Правда же в том, что сама судьба свела Николая и Халлдора. А обстоятельства благоприятствовали тому, чтобы у них всё сложилось, как в сказке. Кровавой и наполненной чарами больных ублюдков сказкой, но какая сказка без мрака? В этой истории мужчина и юноша, скреплённые двойными узами безумной любви, выступали в роли злодеев. Но кто сказал, что зло не может быть прекрасным и завораживающим? Кто сказал, что зло — абсолютно, и что нет места здесь благости и нежностям? К тому же, перед вратами искушения все люди равны — и хорошие, и плохие. На заветном ложе, за задёрнутыми занавесками все грани стирались, приветствуя любовников в мире, лишённом суеты и беспокойств.       Здесь и только здесь поджидало бесконечное наслаждение любого, кто познает любовь.       …Через некоторое время Халлдор почувствовал, как по руке стекает белёсая жидкость. Поморщившись, юноша порадовался, что хотя бы догадался засучить рукава. Хотя, какая к чёрту разница? Всё равно всё в прачечную придётся нести.       А Николай тем временем развернулся к своему подчинённому и, расслабленно улыбнувшись, подарил ему благодарный поцелуй в лоб.       — Умница, Хал, — похвалил юношу Николай, аккуратно уложив Халлдора на кровать и начав вытирать полотенцем растёкшееся семя. — Оклемаюсь и распоряжусь купить тебе твоих любимых булочек.       — Вы даже знаете, какая моя любимая еда? — Халлдор потянулся, закидывая руки за голову.       — Уж за два года-то я могу запомнить, — хмыкнул Николай. — Ты-то ведь тоже знаешь, какая у меня любимая еда.       — Разумеется. Мясо. Чем жирнее, тем лучше, даже если это вредно для вашего здоровья, — на этих словах Халлдор поджал губы, сдерживая издевательскую усмешку.       Что не ускользнуло от внимания Николая, но тот совершенно не злился.       — Ну-ну, не язви мне тут, — воспользовавшись моментом, когда Халлдор перевернулся на живот, Арловский несильно дал юноше по заднице. — И спрячься-ка под одеяло на пару минут. Там в мою дверь кто-то скребётся.       Заалев до корней волос, Халлдор тут же юркнул под одеяло. А Николай, натянув портки, поднялся и, похрустев всеми косточками в своём теле, направился к двери. Остальные части тела он решил не прикрывать, потому что стесняться ему уж точно нечего, кто бы сейчас ни зашёл к нему.       На пороге стоял Говерт с его неизменным выражением лица и любимым тейгу-крольчихой. Ни капли осуждения, всецелое понимание читалось во взгляде. Однако слова Говерта как будто хотели его самого в первую очередь убедить в собственном недовольстве:       — Ебануться… солнце ещё не село, а ты тут развлекаешься. Ещё и работы на меня свалил больше, чем полагается.       — Ты недоволен? — Николай беззаботно протянул заранее заготовленный мешочек с деньгами.       — Нет, — ни единый мускул не дрогнул на лице Говерта, когда он принял звонкую надбавку. Глаза-пуговки Миффи тотчас загорелись: это сколько же вкусностей ей может перепасть! — Но всё равно, почему ты ебёшься, а я вкалываю? Думаешь, у меня нет напряжения, которое снять нужно?       — Сходи в блядушню, Гова, — Николай только руками развёл. — Кто тебе мешает? Совесть? Преданность? Мне мешает официальный запрет, но с Халлдором сплю я не по этой причине. Да и вообще… если ты не будешь работать, то будешь хандрить, нет, даже пиздострадать, — Николай ткнул указательным пальцем в грудь друга. — Или я не прав?       — Справедливо, — Говерт переглянулся с Миффи, которая после таких слов Николая начала дуться. — Собственно, зачем пришёл: тут группа полевых учёных засекла выброс энергии от ауры ближе к границе с Северными островами, причём аура поразительно похожа на твою.       — Да похуй… погоди, что? — собравшийся было уходить Николай тотчас вернулся и принял отчёт из рук Говерта. Бегло пробежавшись по строчкам, Арловский нахмурился. Как всё невовремя, всё, как всегда. Поэтому Николай вновь натянул маску полнейшего равнодушия и вернул отчёт Говерту. — Ага… нихера не понял, но очень интересно. Я там не гулял. Отправьте исследовательскую группу вместе с учёными. Если нехуй делать, можешь возглавить, я позволяю.       — Ты думаешь, это связано с Рейдом? — уточнил Говерт.       — Может, и не только с ним. Эти ебучие крысы могут скорешиться с кем угодно ради победы. Не удивлюсь, если из-за их деятельности мы Северный фронт проебём, — Николай устало вздохнул. — Если это всё, то будь другом — съеби, а? Я сегодня тоже батрачил, знаешь ли, и теперь имею заслуженный отдых.       — Когда вернём Кику, я потребую от тебя выходной, — хмуро проговорил Говерт.       — Да хоть два! Держу пари, лучше не станет! — Николай раскатисто захохотал и захлопнул дверь, заставив Миффи прижать ушки от громкого звука.       — Обидно, вообще-то, — только и буркнул Говерт.       Прочувствовав настроение хозяина, Миффи приободряюще погладила щёку Говерта лапкой, уверяя его тем самым, что всё будет хорошо. Всё ещё образумится. И Говерт прямо сейчас был рад поддержке хотя бы одного живого существа. Вот только хватало этого ненадолго.       Только закурить и оставалось для полного погружения в собственные невесёлые думы.

***

      Всё это началось слишком давно, чтобы вспомнить точку отсчёта. Кажется, это произошло ещё до того, как Кику встал на кривую дорожку. Почти что пять лет назад Говерт взял Кику под свою опеку. Он стал для восточного мальчишки наставником, хотелось бы сказать ещё, что вторым отцом, но такая связь смогла образоваться только между молодым Хондой и Яо. Неуместно было бы считать человека, в которого ты влюбился, приёмным сыном.       Но даже так, и Говерт, и Яо не уследили. В тот самый момент, когда мальчишка взял Яцуфусу в руки, в его жизни всё пошло наперекосяк. Первый серьёзный удар после стольких лет скорби по вырезанному клану Хонда настиг Кику вчерашним днём, когда Империя потеряла Башню Синей Луны. Говерт прекрасно помнил, с каким выражением лица восточный юноша вернулся в Столицу. Совершенно потерянным, не верящим в то, что произошло. Говерт тогда пересёкся с Кику, но не успел ничего спросить. А к чему вопросы, когда и так всё было понятно? Ведь тонкие, подрагивавшие губы, шептавшее имя Лилит, ясно всё давали понять.       Говерту тоже нелегко далась утрата важного стратегического объекта. Многие из тех, кого он тренировал вместе с Кику для грядущих сражений, не вернулись из боя. Да и общий упаднический настрой делал своё дело. Яо, равно как и другие товарищи Говерта, всё ещё не посетили Столицу, поэтому де Вард принял решение нажраться сегодня ночью в одиночку. А где, как не в пивной Арсмита, это сделать? Миффи, конечно, с жалостью смотрела на своего хозяина, но она не могла отговорить мужчину перестать пить — это было выше её сил. Тем более, что решение Говерт принял твёрдо и безотлагательно.       Однако забыться ему помешал устроенный неизвестным человеком дебош в пивной. Говерт мог бы просто пройти мимо, свалив всё на стражу или городскую полицию, да и отправиться к другой пивной, вот только любопытство перевесило логику. К тому же, Говерт на правах трезвого служителя порядка не мог проигнорировать погром лучшей пивной в Столице.       В толпе зевак и полупьяных гостей Говерту не составило труда отыскать хозяина пивной.       — Арсмит? Что тут за хуйня у вас? — гаркнул Говерт. Миффи на плече начала воинственно пыхтеть, готовая по первой же команде хозяина броситься в бой.       — Г-г-господин де Вард! — Арсмит вытер пот со лба. Будучи на взводе, он, увидев Говерта, кажется, немного успокоился. — Ей Богу, я вам клянусь, что понятия не имею, что творится! Но… кажется, там в-ваш подопечный!..       — Ебануться, девки гнутся…       Замысловато выругавшись, Говерт растолкал всех, чтобы протиснуться к источнику шума. Картина его ничуть не обрадовала: Кику Хонда, вечно тихий мальчишка, прятавшийся ото всех, сейчас был в центре внимания. Рядом с ним лежало несколько тел мужчин без сознания с неглубокими ранами, а сам юноша, пошатываясь, держал в руках окровавленный вакидзаси. Вокруг также Говерт приметил парочку перевёрнутых столов. Что ж, если это Кику…       Да, чёрт возьми. Это действительно чёртов Кику Хонда, собственной персоной натворил! Говерт сделал шаг вперёд. Все остальные люди поспешили отступить и понаблюдать за собиравшейся развернуться сцене.       — Развлекаешься, Кику? — строго спросил Говерт.       — Говерт-сан… — невнятная речь Кику окончательно дала понять де Варду, что его воспитанник надрался. — Я сейчас не в настроении. Идите своей дорогой. Я должен всех здесь перебить к чёртовой матери!       Смешно было слышать от невысокого и хрупкого на вид восточного юноши подобные намерения. Было бы смешно, если бы среди поверженных Говерт не заприметил парочку крепких парней, которые частенько навещали пивную Арсмита. «Уж не знаю, сколько он выпил, но надо его выпроводить отсюда», — твёрдо решил де Вард.       — Я шёл в пивную, понимаешь ли, — Говерт сделал ещё пару шагов вперёд, внимательно следя за каждым пошатыванием вооружённого парня. — Только теперь негде закинуться хорошим пивом. Из-за тебя.       Слова Говерта вызвали ожидаемую перемену на лице Кику в виде гримасы злобы. Такую мужчине доводилось видеть. Но не на Кику. Впервые он видел перед собой настолько разъярённого щенка. Столь яркие негативные эмоции совсем не шли лицу с мягкими чертами. Говерту нравилось видеть, как юноша был растерян, смущён, задумчив, сосредоточен во время боя или счастлив, в конце концов. Но ярость совсем не подходила, нет-нет.       — Заткнитесь! — отрывисто воскликнул Кику, щерясь. Казалось, будто его вытаращенные глаза налились кровью. Ещё немного, и юноша бы походил на настоящего бешеного пса — только пены изо рта не хватало. — Больше ни слова о пиве! Ни единого!..       Кику сделал резкий выпад, но готовность мужчины и смазанная, благодаря градусу, точность позволили де Варду избежать вакидзаси в печени. «Хорошо, что я не учил его драться в таком состоянии, — задним умом подумал Говерт. — Набросился, как баба на горе-насильника». Перехватив тонкое запястье, де Вард как можно мягче увёл клинок с опасной позиции и задрал руку наверх, приподнимая тем самым начавшего сопротивляться Кику. Но Говерт знал, что из такого положения Хонда не в силах что-либо сделать.       «И вот что мне с этим ребёнком делать?»       — Э. Да ты сам-то сколько выпил? — Говерт обернулся к хозяину пивной. — Что он вообще пил?       — Полагаю, что молодой господин заказал напитки покрепче пива… Да, Бекки? — Арсмит обратился к молодой разносчице.       — Н-нет. Ничего крепче пива, — промямлила та. — Последняя кружка была с медовухой, господин Хонда уже был в плохом состоянии. Но до этого было… три кружки пива, наверное.       — Ясно. Так и знал, что все восточные пить не умеют, — пробурчал Говерт, хватая Кику за загривок. Обронённый вакидзаси он вложил в ножны и отобрал у Хонды. — Вы уж извините. Компенсацию выплатим завтра. А сейчас пока воспитательная работа.       — Мне позвать стражу? — короткий взгляд исподлобья в сторону Арсмита тотчас отмёл всё вопросы. — Понял.       За то время, пока Говерт беседовал с Арсмитом и Ребеккой, да проходил на выход из пивной, Кику успел впасть в полуобморочное состояние, в котором он и повис на наставнике. Покачав головой, де Вард только порадовался, что Яо этого не увидит, да и Иван тем более — негоже непосредственному командиру отряда, в котором состоял Хонда, видеть своего подчинённого в таком неподобающем виде. Зато видел Говерт, и он отнюдь не был этому рад.       Он даже не спрашивал себя, почему Кику так поступил: тот в полудрёме не раз повторял одно и то же имя. Снова и снова. Снова.       «Лилит… Лилит…»       И Говерт всё понимал. Он бы сам захотел утопить своё горе в хмельном параде, если бы потерял возлюбленную. Но что-то всё не давало мужчине покоя.       Раньше, когда Кику потерял всю семью, он бы ни за что не притронулся к «этой гадости», как Хонда постоянно называл алкоголь. Вероятно, не было доступа, а может, просто крепче была воля? Трудно сказать. Возможно, всё вместе. Всё-таки ребёнок двенадцати лет не ведает о том, каково это — запивать горе. Только горькие слёзы смогли бы выразить его боль утраты. А сейчас к скорбному молчанию присоединился гнев, в первую очередь на себя самого за то, что не смог предотвратить неизбежное. И в то время, как Говерт уже давно через это прошёл, Кику только предстояло познать горечь несправедливости.       А раз так, то де Вард, преисполненный тёплыми чувствами к своему подчинённому, просто не мог сейчас оставить юношу одного. Только не сейчас, когда тот нуждался в поддержке больше всего.       С этими мыслями Говерт сейчас нёс Кику не куда-нибудь, а к себе, в свою комнату. Здесь была довольно широкая кровать, потому де Вард положил юношу на неё. Вышло несколько небрежно, поэтому Кику начал морщиться и что-то недовольно бухтеть.       — Щенок. Ты хоть понимаешь, что натворил? — прошипел Говерт, нависая над Кику. В ответ он услышал только невнятное бормотание. — Ага, нихуя не понял. Кику… Кику?.. — Говерт хотел было потрясти юношу, чтобы привести его в чувство, но тот уже самостоятельно открыл глаза, в которых тут же отразился блеск солёной влаги. — Ты чего? В чём дело-то?       — Л-Лилит!.. В ней дело! — дрогнувший голос Кику сорвался на беззвучные рыдания, Хонда завалился набок, пряча в ладонях лицо. — М-мы х-хотели вместе вы-выпить п-после задания. Мы уже построили планы на будущее, чёрт возьми! — одной рукой Кику со всей злостью, на какую только сил хватило, ударил подушку. — Почему?! Почему именно она должна была умереть? Почему?! Почему меня с пеной у рта заставляют верить в бога, который допустил её смерть?!       Этот крик зазвенел, отскакивая от стен, и отнял последние силы Кику, заставив его потерять сознание. Говерт, думая о том, какой же зелёный перед ним мальчишка, хотел было закатить глаза к потолку от таких детских высказываний, но в итоге не стал. Что-то остановило его. И это «что-то» — бескорыстное желание помочь. Сердце ускорило свой жалостливый танец, сбившийся с ритма. Перед глазами Говерта, нависшего над Кику, отпечаталась привлекательная картина, которую он не сумел выбросить из памяти и по сей день. Красные, выделявшиеся на бледном лице щёки, будто в лихорадке, прерывистое дыхание, спутавшиеся чёрные, как смоль, волосы, заплаканное лицо, усеянное жемчужным бисером сверкающих слёз, и губы, слегка распухшие от прилившей крови. Облик привлекал, манил своей неземной красотой. И пускай Говерт в первую очередь хотел полюбоваться открывшимся перед ним видом, обнять несчастного молодого человека, ещё не познавшего все границы этого поганого в своей несправедливости мира…       …вместе с тем внутри него просыпалось пьянящее желание, вскружившее голову мужчине.       Поддаваясь этому желанию, Говерт пригибался к Кику всё ниже и ниже, медленно приближаясь к его припухшим губам. Ничто, словно назло, не становилось преградой. Миффи не знала, правильно ли поступал её хозяин, но даже если бы знала, она всё равно не посмела бы его остановить. Сам же Говерт не торопился приходить в себя. Внезапно возникший порыв требовал от него немедленно соприкоснуться губами с Кику, прижаться, подчинить волю юноши себе, освободить от восточных одежд, добраться до чувствительной кожи, облюбовать каждый боевой шрам. Пойти дальше и зайти так далеко, как только можно, пока на то выпала потрясающая возможность!..       Но одно только имя вмиг отрезвило голову, прогоняя прочь навязчивое желание.       Лилит…       Осознав, что он только что едва не сделал, Говерт отшатнулся, едва не схватившись за голову. «Ёбаный свет… какой же я, всё-таки, мудак, блять…» — вот, какая мысль по кругу вертелась в мозгу. В тот самый момент Говерт себя почувствовал настолько гадко, что его начало воротить от самого себя. Сняв с себя всю верхнюю одежду, Говерт подошёл к ушату с водой и окропил себя прохладной водой, чтобы унять жар несмываемого позора. Благоговейный ужас, жёгший сознание, словно ведьму на костре, сменился ледяным примирением с поистине чудовищным, но верным выводом:       Он только что чуть не воспользовался пьяным телом Кику для удовлетворения мимолётной похоти, прикрываясь благим намерением. И это в тот день, когда тот всё ещё скорбел по безвременно ушедшей возлюбленной. Всё произошло именно так, а не иначе.       Отвратительно, просто отвратительно! Хуже и быть не могло!       «Но я ведь ничего не сделал. Я смог остановиться. Я же… не виноват, правда?»       Говерт утёрся чистым полотенцем, которое сегодня забрал из прачечной. В полутьме комнаты, что освещало всего пара свечей, де Вард переглянулся с Миффи. Крольчиха всё ещё не понимала, что произошло, а потому Говерт не мог ни о чём ей поведать.       Хотя, отчего же не мог? Стоило попытаться.       — Я люблю это горе луковое, Миффи, — полушёпотом начал Говерт. — И я только что едва не причинил ему боль.       Ненависть к себе самому Говерт дополнил тем, что на него смотрело собственное тейгу, мордочка которого явно выражало недовольство. Но вместе с тем в маленьких глазках сверкнули слёзы.       — Ты-то не плачь, Миффи, — пробасил Говерт. — Всё равно слезами тут не помочь. В сложившейся ситуации… проебался только я один.       Мужчина методично закурил. Пьянка на сегодня отменилась сама собой. Говерт смотрел в окно, в ночное небо с россыпью звёзд, а перед глазами пылал костёр, славивший праздник. Две танцующие фигуры, в кимоно и лёгком платье, чёрной кляксой отпечатались в памяти обречённого мужчины, с тоской наблюдавшего за торжеством горячности юных сердец. И в тот момент, когда силуэты внезапно слились в озорном поцелуе, а старший товарищ рядом присвистнул, сердце Говерта рухнуло вниз…       Слишком поздно. Судьба вновь отвернулась от мужчины, наплевав на его счастливое будущее.       Теперь то же самое случилось и с Кику.       Затушив трубку, Говерт молча прилёг рядом с Кику, предварительно перевернув его набок. Завтра юноша сгорит со стыда, когда выяснит, что натворил в пивной, и когда увидит, что спал в одной кровати со своим наставником, чуть ли не в обнимку. Де Вард понимал это, но для него сейчас важнее было сберечь Хонду от невзгод, охранять его крепкий сон. Не стоит торопить события. Пусть мальчик сперва смириться с потерей и примет тот факт, что ему придётся жить дальше. Ему ведь всего лишь шестнадцать лет — не стоит жизни кончаться на столь раннем сроке! И уж потом, в тот день, когда Кику всё отпустит, можно будет попытаться открыть ему свою душу. Может, Хонда сможет переступить через себя, сможет начать всё заново и найти опору в Говерте на пути в новое будущее…       Знал бы он тогда, что уже давно опоздал.       Тогда бы не стал питать абсолютно никаких надежд. В конце концов, кто он такой? Обычный смертный, погрязший в бесконечных грехах, заглушаемых курением, спиртным (однажды и вовсе — наркотиками). Военный преступник, покрываемый могучей Империей, сестроубийца, заложник системы, её верный раб, вынужденный молча кипеть от ненависти к стране, в которой родился и вырос. На что он мог рассчитывать, чёрт возьми?       На что-то он рассчитывал, ошибочно полагая, что однажды его жизнь наладится, что всё то, что он сделал, однажды даст те плоды, о которых Говерт мечтал.       Мечты… страшная западня небесных грёз!..       На что Говерт мог рассчитывать, если на следующее утро он проснулся один. На что он мог рассчитывать, если на своём столе он обнаружил записку, написанную, без всяких сомнений, почерком Кику: «Приношу свои извинения за вчерашнее. Спасибо вам за всё»...       …на что он мог рассчитывать, когда, прогуливаясь по торговой площади вместе с Миффи, он обнаружил восточного юношу в компании с его безвременно ушедшей любовью, носившей посмертную маску. Сам Кику был бледен как полотно, а на его поясе была закреплена катана, носившая страшное название «Яцуфуса». Наследие некроманта попало в невинные руки несчастного ребёнка, и вот, Говерт наблюдал за тем, как врата будущего навеки закрываются для восточного юноши. Пелена прошлого застилала его печальные щенячьи глаза, утягивая в пучины самобичевания и иллюзорных страстей. Кику Хонда выбирал ленточку, чтобы повязать её в волосы Лилит: ни живой, ни мёртвой — обыкновенной марионетки. Впрочем, какая разница? Размышлять можно долго, но факт остаётся фактом:       «Девушка была мертва».       И Кику, выбрав мёртвого, навсегда отрезал себя от живых.       Не веря своим глазам, Говерт подошёл к юноше и его верной спутнице. Первозданный ужас застыл в его глазах, когда он перевёл взгляд с ненавистного клинка на осквернённую девичью душу, запертую в мёртвой плоти. На пару мгновений глаза Говерта и Кику встретились, Лилит же никак не отреагировала: всё её внимание было сосредоточено на новой ленточке. Мужчинам хотелось хоть что-то сказать друг другу, но слова застревали в глотке. Первым не выдержал Кику: не желая демонстрировать наставнику своё безумие, он, чувствуя неподъёмный груз вины, понурил голову.       Если бы Хонда чуть дольше задержал взгляд на Говерте, он бы заметил, как того охватила бессильная злоба и щемящее сожаление. Обуреваемый этими чувствами, мужчина мрачно закурил и прошёл мимо своего воспитанника, не сказав ему ни слова.       «Прости меня, Кику. Недоглядел».       Если бы де Вард чуть дольше задержался возле Кику, он бы заметил, как тот с болью на сердце подавил в себе все чувства, запирая их на замок и роняя ключ в бездну вырытой им же могилы. Как остаток этих чувств отпечатался на бледном лице одинокой слезой — поцелуй в знак покорности своей порушенной судьбе.       «Простите меня, Говерт-сан. Я всё испортил».

***

      Поток грустных воспоминаний глубоко утянул своего верного раба, коим был Говерт. Но из него в реальность мужчину вырвало столкновение с небольшим широкоплечим туловищем молодого человека в самом расцвете сил — с Феликсом.       — Етить!.. Гова? — воскликнул тот, ловя сорвавшуюся с плеча де Варда Миффи. — Ты что ходишь, как облако в штанах?       Говерт стряхнул с себя остатки погружения в собственные мрачные раздумья и оглядел друга, с которым общение после проникновения Кику в Ночной Рейд не задалось. Не то, чтобы Феликс вообще не разговаривал с де Вардом, как в первые дни — просто оставался с ним холоден, пересекался исключительно по работе. Разумеется, ни о каких душевных посиделках в пивной Арсмита не могло быть и речи. Да и некогда Лукашевичу было этим заниматься: Анна, с которой он сейчас шёл под руку, занимала почти всё его свободное время. Говерт ни в коем случае не обвинял женщину за то, что лишила его собутыльника и напарника по веселью — только с молчаливым пониманием смотрел на неё.       — По делам нашим охотничьим, на северо-запад Империи, — ответил Говерт, забирая Миффи из рук Феликса и сажая к себе на плечо. Крольчиха шмыгнула носиком и ткнулась им в щёку хозяина, будто извиняясь за то, что не удержалась на положенном месте. — Тебе бы тоже не помешало прогуляться.       — Ага, сейчас! — выпалил Феликс. — Так я и пошёл хер пойми куда!..       — Феликс, если ты согласишься на сложную работу, то генерал Арловский заплатит тебе больше обычного, — прошелестела Анна. — Он ведь всё-таки честный человек. Верно я говорю, господин де Вард?       — Да. Если работа сделана хорошо, конечно же, — проговорил Говерт, тонко намекая другу об упущенной однажды награде.       — Н-ну, раз так… — думал Феликс недолго. — Пойдёшь со мной, Гова! Я один туда не попрусь.       — Да пойду уж, куда денусь, — Говерт машинально закурил.       — Обожди только минут пятнадцать — Ане нужно чернила купить для рисования. Да и посрать перед дорогой не помешает…       — Давай живее только…       — Спасибо, господин де Вард! — Анна одарила Говерта доброжелательной улыбкой и благодарным поклоном. — Пошли скорее, Феликс.       — Да, дорогая, — Феликс вновь подхватил Анну за руку и пошёл дальше, вдоль торгового ряда.       «Сука. Вот почему у них всё так просто и ладно?» — подумал Говерт, не без зависти смотря им вслед.       На самом деле, ему было невдомёк, что и Феликс с Анной не сразу пришли к таким отношениям, что и у них был достаточно долгий путь. Даже сейчас у них были определённые проблемы, пускай они касались, по большому счёту, только материального положения. Но вот то, как всё начиналось…       …       Начало любви редко находилось в борделе. Феликс никогда не считал себя тем, кто за сексом с прекрасными дамами разглядит хоть какие-то чувства. В конце концов, он считал, что шлюший сын не сумеет познать настоящей любви, что его участь — осеменять других шлюх, доставлять им удовольствие интимными ласками, не более. Но сердце Феликса рвалось от одиночества, внутри теплилась надежда найти себе спутницу по жизни. Но, возможно, на воле — подальше от паучьей сети борделей.       Много публичных домов Феликс уже посещал, всякого уже повидал. Уж не знал он, чем могла его удивить столичная кладезь страстных развлечений, но, сказать по правде, Лукашевич долго стоял перед входом, во все глаза рассматривая один только фасад здания. Совсем другой уровень!       — Ну и дела… Так вот, как выглядит самый лучший бордель Империи! — вырвалось из уст Феликса, когда он вошёл внутрь и очутился во власти суккубов в человечьем обличии.       — Вам нравится, господин?       За небольшим письменным столом его приветствовала полуголая красавица. Она носила шёлковый халат, курила кальян с неизвестным содержимым и, несмотря на возраст, приближавшийся к сорока годам, могла похвастаться превосходным состоянием кожи, волос, ногтей и зубов. Потрясающая женщина. Рядышком с ней располагалась крупная чёрная псина неизвестной Феликсу породы, верный охранник этого заведения. Приоткрыв глаза, собака взглянула на мужчину с должным удивлением — не каждый день ей приходилось встречать и обнюхивать нормальных посетителей. Феликс немного выпил перед походом сюда, поэтому «сторожевая сука», как нелестно отзывались знакомые Лукашевича об этой псине, брезгливо фыркнула, но агрессию не проявила — напротив, мазнула языком по коленке мужчины и пропустила его к столику.       — Ой, простите. Просто… он охуенный! — Феликс не сдержал брани, впрочем, выражавшей высшую оценку борделю. —А вы, стало быть, сутенёршей работаете здесь, да?       — Да. Я сутенёр этого заведения, Элизабет Хедервари, — представилась женщина, улыбаясь. Сегодняшний клиент ей явно понравился. Это и неудивительно: не каждому Геката приветственно лижет колено. — Если станете нашим хорошим клиентом, можете называть меня Лиза, — женщина кокетливо подмигнула. — Вы выглядите довольно молодо, но уже опыт имеете, я права?       — А… ага, — неуверенность Феликса как рукой сняло. — Кхм-кхм! В общем! Запишите меня, Феликса Лукашевича, как будущего главного обольстителя дам в этом прекрасном доме утех!       — Какая необычная фамилия, — макнув перо в чернила, Элизабет записала имя нового клиента. — К сожалению, большая часть девочек сейчас занята, и выбора у вас не особенно много.       — Я доверю вам этот важный выбор, Элизабет! — Феликс опёрся руками на стол, положив на них голову. — К тому же, про вас ходят слухи, что вы способны определить потребности клиента тотально на интуиции.       — Вы мне льстите, господин Лукашевич, — улыбка Элизабет стала чуточку жеманнее, за ней она скрыла своё мимолётное смятение. — Но так тому и быть. Пройдёмте со мной — я уже знаю, кого вам могу предложить.       Бордель и в самом деле кипел своей загадочной жизнью. Пропуская через своих работниц мужчин, изредка — женщин, он обогащался на низменных человеческих потребностях. Одиночки и женатые, любители классики и фетишисты, красавцы и уроды — все они приходили сюда только за одним. И Феликс не был исключением. Но это место манило его в первую очередь первоклассным обслуживанием. Много хорошего он слышал про это место от немногочисленных товарищей, от случайных собутыльников, от Арсмита (он-то точно абы кого не порекомендует, ему Феликс доверял). Что ж, самое время проверить, так ли замечательно это место на самом деле.       Феликс заинтересованно проследовал за Элизабет, которая его завела в одну из комнат — обычную: с кроватью, столиком и небольшим шкафчиком, но обставленную с лоском — где его уже ожидала работница борделя. Сперва ему показалось, что он увидел прекрасное существо из другого мира. Призрачная красота ускользала из рук, оставляя только морской запах в знак напоминания о своём далёком присутствии. На Феликса смотрела пара больших аметистовых глаз, отдалённо напоминавших ему об Иване, принадлежавших высокой, стройной женщине с аккуратной небольшой грудью, но достаточно объёмной, чтобы лечь мужчине в руку. Кожа белая, волосы тоже — будто аномалия среди всех красавиц, с какими спал Лукашевич. Таких женщин у него ещё не было, да ещё и с таким кротким нравом и загадочным выражением лица.       Сама же куртизанка, поймав взгляд Феликса, тут же спрятала глаза в пол — только сейчас Лукашевич заметил её густые белые ресницы, будто облепленные снегом. Женщина чувствовала на себе пристальный изучающий взгляд и со смиренным вздохом сложила руки на груди, ощущая себя не в своей тарелке. Зрачки Феликса жадно расширились, с вожделением поглощая нежную скульптуру, мужчина невольно сглотнул.       Холодная красавица. Она будто всем своим видом кричала о том, чтобы её сердце поскорее растопили жаром восхитительных ласк!       Искушение овладевало Феликсом всё больше, тот уже чувствовал, как внутри всё разгорается от нетерпения.       — Это Анна, господин Лукашевич. Она у нас девочка новенькая, но уже определённый опыт имеет, — пока Элизабет представляла свою девочку, Феликс вдруг заметил, как во время последних слов Анна содрогнулась и встревоженно посмотрела на маму. Но сутенёрша продолжала: — Анна — девушка тихая, будет готова подстроиться под любой ваш каприз!       — Вот как, — Феликс хмыкнул, отвлекаясь от размышлений над реакцией Анны. — Ну, я и сам не прочь подстроиться под такую красавицу. Сколько с меня?       Элизабет озвучила цену. Для кошелька Феликса это было, конечно, тем ещё испытанием, но вполне терпимым. После этого Элизабет подошла к Анне и прошептала побледневшей женщине что-то на ухо. Мягко поцеловав её в висок и погладив по бедру, сутенёрша легонько подтолкнула работницу к Феликсу и оставила их наедине. Лукашевич, удержавшийся от пошлого свиста, обратил внимание на то, что после слов Хедервари Анна немного успокоилась.       И тут Феликс поймал себя на мысли, что ему самую малость неловко. Всё-таки, такая женщина у него была впервые, он не знал, как к ней лучше подступиться. Но начать с чего-то нужно было: вечер уже оплачен, стоило побыстрее приступить к делу.       Впрочем, перед телесными прелюдиями Феликс любил словесные. Женщины любят ушами — эту народную мудрость он уяснил ещё лет десять назад, когда впервые поразвлекался с проституткой на простынях.       — Эм… ты совсем не похожа на шлюху, ты знаешь? — Феликс почесал в затылке, ероша и так растрёпанные светлые патлы.       — Сочту за комплимент, господин Лукашевич, — голос Анны серебристыми колокольчиками долетел до ушей мужчины, вызвав мурашки по всему телу. Женщина отвесила поклон.       — Называй меня просто Феликс.       — К сожалению, эту просьбу я вынуждена отклонить. Работницам публичного дома воспрещается фамильярничать с посетителями, даже если те их попросят об этом. Обращение только на «господин» или по соответствующим титулам.       — Интересно, впервые вижу такое… — протянул Феликс, подойдя к Анне ближе. Та всё не поднимала головы после поклона. — Почему же тогда тебя я могу назвать «Аней», «Анечкой», «Анюткой» или как-нибудь ещё, а ты меня — нет?       — Вы приходите за развлечением, а мы — продаём свои тела, господин Лукашевич, — смиренно ответила Анна.       Феликс подошёл слишком близко — женщина почувствовала это, когда её макушка коснулась груди мужчины. И только тогда Анна неловко выпрямилась, поправляя серебро волнистых волос. И снова взгляд отвела, будто застыдилась чего-то.       — Элизабет сказала, что у тебя уже есть опыт. Он был неприятный, да? — после этих слов Анна вмиг встрепенулась, побледнела. Феликс понял, что попал в яблочко. — Тише-тише, — как можно мягче он постарался ухватить её за предплечья. — Уж не знаю, каким лешим тебя сюда занесло и какой мудак плохо с тобой обошёлся, но… я постараюсь быть осторожнее, идёт? Просто расслабься и это… ну… щеки как бы тебе порумянее сделать, — Феликс несильно похлопал женщину по щекам. — А то ты белёхонькая, как смерть. И улыбнись хоть немного. Давай.       Анна замялась. Не каждый день от клиента она могла услышать подобную просьбу.       — Как прикажете, господин Лукашевич, — прошелестела женщина.       И улыбнулась, легко и непринуждённо. Вернее, так могло показаться на первый взгляд. Феликсу, как никому другому было известно, что редко улыбающийся человек так просто не улыбнётся. На душе становилось неспокойно, тревога тонкими нитями прошивала затрепетавшее сердце. Смешанные чувства испытал Феликс: улыбка Анны сама по себе была красива, без всяких сомнений. Но такая грустная…       — Вот видишь, это просто. Ты молодец, Аня, — попытался было приободрить женщину Феликс, погладив по серебристым волосам. — А теперь давай начнём.       Стало несколько проще, когда Феликс перешёл к делу. В этом он уже был мастер, для него не составило труда завести женщину, чтобы та сама на него в итоге запрыгнула. С Анной Феликсу хотелось быть понежнее, что он и явно демонстрировал через продолжительные поцелуи без покусывания чужих губ. Мужчина решил вообще не пускать в ход зубы и оставить только язык, проходившийся по белой, как пергамент, коже. И кажется, Анне такое пришлось по душе: она тихо постанывала в ответ на ласки, становившиеся всё развратнее и откровеннее. Сперва Феликс думал, что ситуация под его контролем, ведь женщина давала понять, что ей приятно: её густые ресницы трепетали, как бабочки, скрывая затянутые пеленой возбуждения потемневшие аметисты, колени едва заметно подрагивали. Видимо, Анна в первый раз купалась в неге от столь продолжительной прелюдии.       Но в какой-то момент всё поменялось: она притянула Лукашевича за воротник рубашки к себе и прошагала к ложу с пока что чистыми и ровно застеленными простынями. Руки Анны мелко дрожали, пока она стягивала с себя шёлковую сорочку. Встряхнув головой, женщина вновь стала настойчиво держать Феликса за воротник, спиной упираясь в бортик кровати. Этот жест был знаком мужчине. Он гласил: «Поскорее завали меня и сделай своё грязное дело». Да и выражение лица Анны изменилось с вожделеющего на смиренное и не менее напряжённое. Такая перемена смутила Феликса, но он подумал, что лучше спросить уже после. К чему время терять зря? Только дурак не приступит к делу, когда женщина сама валит тебя на кровать!       Феликс старался не давить всем весом своего тела, пускай оно не было слишком тяжёлым. Анна на него больше не смотрела — она закрыла глаза в ожидании того, как в неё войдёт мужчина. Стянув с себя рубашку и отбросив в сторону, Феликс больше не медлил. Уделив немного времени на то, чтобы растянуть женщину, он начал входить медленно и осторожно. Изменившееся выражение лица выдало Анну с головой, равно как и последовавшая за ним реакция. Увы, после этого протрезвевший Феликс не мог больше сконцентрироваться на получении удовольствия — он был полностью поглощён изучением Анны. Ему всё хотелось понять, почему она так торопилась, почему пропустила, чуть ли не отказалась от долгих и приятных прелюдий. «Быстрее… быстрее, господин Лукашевич!..» — подобострастно лепетала она.       «Ну конечно! — осознание пришло само собой, когда Феликс перешёл на более интенсивные толчки. В уши лились громкие стоны, едва ли не срывавшиеся на крик. — Всё ясно, как Божий день!»       По ощущениям прошло совсем немного времени. Феликс не славился обидным для мужчин прозвищем «скорострел», но в этот раз он поспешил закончить всё как можно скорее. Он сгорал от любопытства, ему не терпелось узнать, что же такое происходило с Анной. Излившись внутрь женщины, Лукашевич еле удержался на предплечьях — так уж не хотелось ему ложиться на свою пассию, придавливая к кровати. Пока мужчина восстанавливал дыхание, он слышал, как тяжело давалось восстановление Анне. Её тело совсем не сопротивлялось — Феликс даже не чувствовал, как его член изнутри обнимала пульсовая волна. На мгновение ему показалось, что Анна перестала дышать. Пребывая в смятении, Феликс поспешил выйти из женщины и дать ей нормально прийти в себя.       — Ты в порядке, Анют? Что-то ты совсем слаба, — Лукашевич приложил ладонь к разгорячённому лбу Анны, убрав от него серебристую чёлку. — Попросить для тебя воды или чего покрепче?       — Э-это… необязательно, г-господин… — судорожно хватая ртом воздух, пролепетала Анна.       — Эй, Аня, — Феликс осторожно усадил Анну на кровати и пристально посмотрел ей в глаза. — У тебя плохо выходит врать. Зачем ты притворничаешь?       — Что? — в аметистах лихорадкой сверкнула тревога.       — Ты не получила ни капли удовольствия, вот что, — произнёс Феликс, нахмурившись. — Тогда зачем так стонала и изгибалась?       Феликс вовсе не злился. Но…       Глаза Анны едва не выкатились из орбит от ужаса. Смертельно побелев, женщина вскочила с кровати на негнущихся ногах и, надев сорочку, заныкалась в дальний угол комнаты, обхватив руками голову.       — Аня?       — П-пожалуйста, п-п-перестаньте, г-господин Лукаш-шевич! — затряслась Анна. — Э-то в-всё из-за м-меня, э-это н-не в в-вас дело!.. П-пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… т-только не снова, не надо, нет!..       — Аня? Аня, успокойся, — Феликс быстрыми шагами подошёл к женщине и схватил её за руки. Она начала поджимать губы, сдерживая изо всех сил подступавшие слёзы. — Эй! Твою ж мать… — отстав от Анны, он дотянулся до колокольчика на столе и зазвонил им. В комнату робко заглянула девушка со светлыми косами, из прислуги. — Валерьянки сюда, сроч-!..       Но девушка из прислуги — Эрика — не успела выполнить просьбу, потому как в комнату влетела Элизабет. Быстро осмотрев клиента и работницу, она всё поняла. Поджав губы, Элизабет вынула из шкафчика небольшую бутыль с настойкой пассифлоры и вынудила Анну выпить дозу, необходимую для того, чтобы успокоиться. Сутенёрша медленно поглаживала свою девочку по плечам, терпеливо шептала успокаивающие слова. Анне понемногу становилось лучше.       А Феликс так и остался стоять чуть поодаль, не в силах повлиять на ситуацию. Своё любопытство он утолил сполна, только вот, к чему это привело.       «Вот блять… и что делать? Муравью хуй приделать или как? Как из ситуации выходить будешь, Феликс Лукашевич?» — подумал про себя мужчина.       — Эй, Элизабет, — шёпотом позвал он хозяйку борделя. — Может, всё-таки, расскажешь, что с Аней?       — Есть некоторые сведения, которые я не в праве разглашать, господин Лукашевич, — поднявшись, категорично произнесла Элизабет. — На этом строится доверие между мной и моими девочками. Если вас так это интересует, то рассказать об этом может только сама Анна. Не я, — рядом с женщиной стояла переминавшаяся Эрика, не зная, что ей теперь делать. Она ждала указаний. — Прошу прощения за это недоразумение. При желании вы можете потребовать поменять девочку в качестве компенсации.       — Нет. Я этого не желаю, — помотал головой Феликс.       — Вот как... Что ж, хорошо. Кажется, вы хотели выпить? Что вам принести? — Элизабет быстро пришла в себя и через пару мгновений после щелчка длинных пальцев в её руках оказалось меню, которое она не преминула протянуть Феликсу.       — Хм... Воды, пожалуй, и... — Лукашевич быстро глянул в сторону Анны, всё ещё сидевшей на полу. — ...и что-нибудь для Ани.       — Мне ничего не надо, господин... — еле слышно произнесла женщина.       — Короче, принесите кувшин с водой, а там разберёмся, — Феликс протянул было несколько звонких монет, но Элизабет помотала головой.       — Как пожелаете, господин Лукашевич, — только и произнесла она, и поспешила удалиться вместе с Эрикой. Феликсу показалось, что Хедервари довольно улыбнулась ему напоследок.       Но когда кажется, надо креститься, а Феликс не знал, насколько это уместно делать в борделе перед падшей женщиной. Лукашевич смотрел на Анну, та, в свою очередь, старалась не смотреть на мужчину. Феликс в другой раз бы давно плюнул на всё и просто пошёл развлекаться с другой свободной девочкой. Но сейчас нечто вынудило его остаться с разбитой женщиной. Укол вины за доведение Анны до истерики не позволил повернуться к ней спиной.       «Но блять, мне щас реально… как мне… Так, соберись, Феликс! Ты мужик или не мужик?»       — Итак, а пока нам несут водичку... — Феликс хлопнул в ладоши и опустился рядом с Анной. — Расскажи-ка мне, откуда ты?       — Из небольшого, но довольно богатого государства, — машинально ответила Анна.       — Кем будешь?       — Художница.       — Что, просто художница? Снова врёшь.       — Всё-то вы знаете, господин! Но... Мне правда не хотелось бы об этом рассказывать. Некоторые вещи слишком правдивы, настолько, что за них стыдно, — губы Анны дрогнули в нервной улыбке. — Наверное, это странно — слышать от шлюхи про стыд. Хотя… какая из меня, чёрт возьми, шлюха?! Я даже пик удовольствия не могу сымитировать!       — Ты никогда не испытывала его, вот в чём дело, — объяснил ей Феликс. — Я сразу это понял по твоим натужным стонам, которые ты когда-то слышала от других женщин. А ведь каждая по-разному реагирует на ласки и на проникновение, — Феликс едва не прыснул, когда увидел, как комично вытянулось лицо Анны. — Боже правый, только не говори, что ты этого не знала.       — Не знала, господин Лукашевич. К сожалению, — Анна обняла свои колени руками. — Но я не понимаю. Почему, когда со мной делали то же самое, что и с другими женщинами, им приятно, а мне… мне не очень.       Кажется, она хотела сказать другое слово в тот момент…       — Да потому что твои предыдущие клиенты тотально были мудаками! — воскликнул Феликс. — В наше время мужики никуда не годятся, не могут даже бабу до экстаза довести. К счастью, я знаю, что нужно делать, куда руки сувать, — Феликс лукаво улыбнулся и посмотрел на Анну так, будто собирался её на чём-то подловить. — Бьюсь об заклад, ты даже этого не знаешь. Или знала, но никогда не прикасалась к себе, потому что это мерзко. Вернее... тебе внушали это долгое время. Я прав?       И снова — в точку. Лицо Анны после этих слов начало полыхать, а взгляд — метаться туда-сюда. Феликсу не хотелось бы осознавать, что он прав. В конце концов, женщина была ненамного моложе него самого, и то, что она не ведала никогда физического удовольствия, печалило. Ведь Анна и счастья-то никогда не видела — по ней это прекрасно было заметно.       «Может, я смог бы помочь ей?» — проскользнула в голове непрошенная мысль.       Дверь в комнату вновь отворилась. Это Эрика принесла кувшин с водой и пару стаканов на подносе. Девушка тут же ретировалась и закрыла за собой дверь, чтобы не мешать клиенту. Этим воспользовалась Анна. Она подошла к кувшину и налила немного воды в таз, чтобы умыть горевшее лицо.       Более подходящего момента и не придумаешь. Лишь бы ничего не испортить. Феликс не мог покинуть жрицу любви, не доставив ей удовольствия.       — Аня, — Лукашевич подошёл к женщине и обнял её со спины. — Как ты, чёрт возьми, оказалась здесь? Ты ведь не хочешь этим заниматься.       — Обстоятельства такие, господин Лукашевич, — голос Анны предательски дрогнул. — Абсолютное меньшинство здесь работает по собственной воле, вы же понимаете.       — Ты слишком хрупкая для этого места. Тебе бы мужа хорошего, дитяток в достатке воспитывать, да заниматься тем, что хорошо умеешь, и зарабатывать этим на жизнь… — последние слова перешли в страстный шёпот. Губы мужчины коснулись щеки Анны, а рука начала оглаживать её грудь.       Сладкие речи бередили старые раны, любовно проходились по шрамам, оказывая на них целебный эффект. Потрясающее, такое манящее чувство, которое Анне ещё не доводилось познать. Так пугало и зачаровывало одновременно!..       — П... пожалуйста, прекратите, господин Лукашевич! — с придыханьем проговорила Анна. — Я не могу даже помыслить о такой-!..       Но вдруг оборвалась на полуслове. Феликс, всё это время оглаживавший бедро, задрал сорочку выше и медленно подобрался к лону, спускаясь ниже. Анна было дёрнулась от неожиданности, охнула и зажмурилась в ожидании очередного проникновения. Но этого не случилось: пальцы Лукашевича остановились чуть раньше и несколько раз надавили, нащупывая чувствительную точку.       — Можешь, — уверенно сказал Феликс. — Потому что в глубине души каждый человек мечтает о счастье. Но нужно начинать с малого… и я помогу тебе в этом.       Анна не успела до конца осознать смысл этих слов. Приятные волны, расползшиеся по всему телу после первых нажатий, заглушили весь мыслительный процесс. Задыхаясь от переполнявших её эмоций, Анна опёрлась руками на стол и старалась не смотреть в собственное отражение в воде, налитой в таз. Кошмар, думала она. Как может сводить с ума простое трение пальцами своих половых органов? Или же это просто Феликс Лукашевич был волшебником? Анне хотелось верить в это, но не в то, что перед ней было столько возможностей доставить себе удовольствие, однако страх, нерешительность и травмы закрыли от неё эти возможности.       То, что было много-много лет закрыто, теперь вырвалось наружу. И Анна не смогла сдержать внутри себя истинных чувств.       Ногти царапали поверхность стола. С уст срывались едва слышные вздохи, переходившие в стоны. Ноги становились ватными от каждого движения шаловливых пальцев. Анна не могла понять, как из-за чего-то незамысловатого начинала кружиться голова, комок возбуждения внутри становился всё больше, готовый вот-вот разорваться, а средоточие всего этого — внизу живота. Становилось непомерно горячо, всё тело покрывалось влагой, будто находилось в знойной пустыне. Феликс всё продолжал напирать, так что Анна под конец осознала, что инстинктивно прогибается в спине и встаёт на носки.       Воздух внезапно покинул лёгкие, резкий выдох — и женщина содрогнулась от сумасшедшего оргазма. Едва не потеряв сознание, Анна задрожала и, обмякнув, начала опускаться ниже, но Феликс, довольный своей маленькой шалостью, подхватил её на руки, чтобы не дать упасть на колени. Мужчина развернул её к себе лицом. Сейчас экзотическая красавица выглядела совершенно иначе, нежели после естественного соития с проникновением. Кое-как восстановив дыхание, Анна неожиданно для Феликса… улыбнулась. Улыбнулась блаженно, демонстрируя, насколько ей сейчас было хорошо.       — Вот теперь-то всё было по-настоящему! — игриво-торжественно произнёс Феликс. — У тебя очень нежный голос, Аня. Как будто... Шёпот листвы в ночь перед грозой.       — Скажете тоже, господин Лукашевич! — Анна робко хихикнула.       — А ещё ты наконец-то румяная стала, — Феликс широко улыбнулся, погладив женщину по щекам.       Анна вдруг прильнула к губам мужчины, накрывая их влагой благодарного поцелуя. Неумелого, но такого искреннего, что неумелость попросту прощалась.       — Это потому что благодаря вам я впервые почувствовала себя женщиной, — отстранившись, пробормотала Анна, вновь отведя взгляд. — Живым человеком, а не вещью, которой можно распоряжаться, как угодно.       — Но я же заплатил денег, чтобы потрахаться с тобой, разве нет? — саркастично заметил Феликс.       — Это неважно, — отмахнулась Анна и вновь посмотрела в глаза Лукашевичу, теперь почти что без стыда. — Если я не пожалела об этом, значит, неважно. Но если вы и в самом деле хороший человек, как сказала «мама», то мне бы, наверное, хотелось… чтобы деньги здесь были лишними.       «Эй-эй, я всего лишь доставил тебе удовольствие. Аня, — Феликс снова слился с Анной в страстном поцелуе, только теперь ведущим в этом головокружительном танце оказался он. Надо же было показать неопытной жрице любви, как общаться на языке похоти. — Неужто тебе так мало нужно было, чтобы полюбить такого, как я? Я просто не могу в это поверить. Ты ведь даже не представляешь, как я пытался понравиться всем, но при этом оставаться собой! Блять! Что более важно… я и сам…»       …Вечер был проведён на славу, на все деньги. От Анны Феликс выходил с большой неохотой, но и с хорошим настроением. Не описать того счастья, что испытала Элизабет, когда увидела довольного клиента после посещения проблемной работницы. Ещё и на чай оставил — неслыханная щедрость!       А оттого Элизабет пребывала в восторге, когда через неделю или полторы Феликс вернулся. И снова. Снова. Минимум раз в месяц мужчина посещал столичный бордель и приходил на рандеву с Анной. Та не пользовалась популярностью у других клиентов, поэтому она всегда во время визитов Лукашевича была свободна. С ней и проводил своё свободное время мужчина. Разумеется, между ними был не только секс — Феликс быстро смекнул, что Анне проникновения не нравились, причиняли ей, вероятно, жуткую боль, так что и брал женщину только по её желанию, да и то — безо всяких проникновений. Анну же кто-то выучил, возможно, озорные сестрички Эспозито, бывшие не по карману Лукашевичу, или Элизабет — так или иначе, после очередного сеанса рукоблудия женщина ублажила Феликса в ответ, чему тот несказанно удивился, но и был доволен. Всё же, он, как человек верующий, не думал, что может позволить себе спускать куда-то кроме влагалища. На что Анна только у виска покрутила. Мол, господин, вы в обители греха, именуемого Похотью — либо крестик снимите, либо ручки свои шаловливые при себе держите. После такого умозаключения Феликс решил, что Анна была права и спорить с ней не стоит. Вообще, он заметил, что забитая несчастьями женщина постепенно расцветала на глазах, показывая характер, острила иногда, вступала в дискуссии на равных с мужчиной, что выдавало в ней незаурядный интеллект. Но самое главное — Анна стала гораздо счастливее прошлой себя, которую Феликс увидел в первый день знакомства с ней. Всё чаще она улыбалась, смеялась вместе с Лукашевичем, слушая рассказы о его похождениях. Да, она догадывалась, что где-то мужчина приукрашивал, чтобы насытить своё повествование яркими подробностями и не потерять интереса Анны. Но то, что тот рассказывал про свои немалочисленные неудачи и казусы, натолкнуло женщину на мысль, что балабольства в словах бывшего барда ничуть не наблюдалось. Кто захочет выдумывать и бахвалиться, если не упускает из виду своё окунание в дерьмо?       Много нового Анна узнала о человеке, который ей понравился. О том, что родился он во грехе, от союза вдовца и падшей женщины, о том, что вскормлен он был родной сестрой, потому как другие женщины отказывались давать грудь чужому ребёнку, ещё и бастарду. Как умер отец через неделю после свалившего его паралича и неизвестной болезни, как распалась семья — сперва ушёл первый старший брат на войну, затем и второй, как произошёл разлад между сёстрами. Плевок в лицо, караван и все остальные злоключения — Феликс рассказывал всё это без утайки. Ему легко было открыться человеку, которого считал хорошим… или человеку, с кем хмель хорошо распивался. Но к Анне Феликс хоть на немного пьяным больше не приходил — трезвость разума рядом с прекрасной девой он поставил на первое место. Анна слушала его с замиранием сердца, но сама так и не осмелилась рассказать о себе. Феликс и не настаивал. Он даже фамилию женщины не узнал, не узнал, где обучали её грамоте и живописи. Выяснил он только, что жизнь её с самого начала была тесно сопряжена с грязью. И то, Феликс сам об этом догадался — Анна ни словом об этом не обмолвилась, не желая посвящать мужчину в подробности своей нелёгкой доли. Всё же, в её голове, несмотря на вполне очевидный трепет сердца, оставалась установка о том, что этот мужчина перед ней — клиент, а она — просто шлюха. Паршивая, но всё же шлюха. Эта преграда в виде оказания услуг за деньги мешала ей открыться. А ведь она могла бы рассказать! И ей было, что рассказать.       «Мои уста закрыты. Покуда я занимаю такое положение в обществе, я не имею права на то, чтобы их открывать ради жалости к себе».       И даже несмотря на утайки, связь между Феликсом и Анной становилась всё крепче.       …Последнее время Анне нездоровилось. В последний визит Феликса это стало отчётливо заметно. И Лукашевич справедливо забеспокоился насчёт состояния своей пассии. В его роман с Анной мог вторгнуться кто-то третий и всё испортить. Поэтому Феликс после непродолжительного свидания с любимой женщиной направился прямиком к Элизабет.       — Слушай, Лиза... Можно ли сделать так, чтобы у твоей девочки был единственный клиент? — настойчиво спросил он.       — Выйдет дороже обычного посещения, — сразу заявила Элизабет. Ей даже не пришлось уточнять, про какую работницу шла речь. — Среди моих девочек не должно быть простоя, уж простите. Запла́тите хотя бы за час проведённого времени в течение месяца, и я вам гарантирую, что к Анне никто не сунется, — понимая ситуацию, сутенёрша снисходительно улыбнулась. — Раз уж хотите видеться настолько часто, не проще ли выкупить её? Это будет, конечно, не менее круглая сумма, учитывая прочие расходы, но так гораздо выгоднее...       — Дело не в этом. Просто кажется... Кажется, я по уши влюбился, — признался Феликс. Ненароком услышавшие эти слова девочки округлили глаза и тотчас принялись взбудоражено перешёптываться. Впрочем, поймав строгий взгляд мамочки, они поняли, что это лучше не превращать в сплетню. — Но я не хочу торопить события. Тем более, что из-за... Кое-что, в общем, произошло, когда я прибыл в Столицу, а потому остался без гроша в кармане. Когда я вступил в Егеря, жить стало проще, безусловно, но я недостаточно трудолюбив, чтобы сгорать на работе, как Кикушонок или Гова, ради хорошей надбавки к жалованью.       — Боже... — Элизабет вздохнула. Она-то знала, что именно случилось с Феликсом, но виду не подавала.       — Не пойми неправильно, просто… — кулаки мужчины сами собой сжались. — Я, наверное, просто не хочу пройти через то же, что и они. Мне своего дерьма в жизни хватает. Но… если обстоятельства так сложатся, то будь уверена, я приготовлюсь рвать жопу ради нашего с Анной счастья.       — Вы говорите с такими интонациями, что я вам верю, — произнесла Элизабет.       — Как бы то ни было, просто постарайся по возможности не подпускать Аню к плохим людям. Ты в них разбираешься, как никто другой, так?       — Некоторые… крайне неприятные люди, которые сюда вхожи, выше законов, господин Лукашевич. Я не могу гарантировать это.       — Но постарайся. Прошу тебя.       В молебном жесте оказались заперты руки Элизабет. На её памяти впервые случалось такое, чтобы между клиентом и жрицей любви вспыхивала подобная страсть с претензией на нечто серьёзное. В это женщине верилось с трудом. Но она решительно не собиралась стоять в стороне, когда речь шла о её подопечной.       И вот однажды Анна исчезла. Пропала из поля зрения Феликса. Элизабет сначала говорила, что Анна была занята, занята, а в один прекрасный момент так и вовсе пропала. Это абстрактное слово, не говорившее ровным счётом ничего. Разумеется, Феликсу было обидно. Разумеется, он ждал долго. Чтобы забыться, он спал с другими женщинами. Но они не смогли заменить ему Анну. Он стал приходить в нетрезвом виде в бордель, стал всё чаще заказывать спиртное. Нет, он не буянил, не разносил половину публичного дома — он стал тем ещё дамским угодником, будто вернулся в те лихие года, когда он мог со своим караваном заехать в попутную деревушку и трахнуть пару горячих девчонок из местной «шлюшарни» или охмурить самую красивую бабу, да устроить ночь разврата на сеновале. Но преклонный возраст в виде приближающего тридцатника давал о себе знать: и выносливости поубавилось, и желания перетрахать всё, что движется. Что уж говорить о нарастающем стрессе, избавиться от которого не помогали все известные народные средства тогдашней медицины. Более того, Феликс осознал страшное: он повзрослел. Не было в нём больше рубахи-парня, который мог бы отплясывать, слагая песни о героях и негодяях, о монстрах и об охотниках на них, который мог бы веселиться вместе со всеми, заливая в глотку медовуху, и бессовестно лапать понравившихся девчонок. Не то чтобы взросление было чем-то ужасным, просто…       …так не нравилось страдать от последствий этого самого взросления. Оно не несло для Феликса ничего, кроме тоски и одиночества. Те, кто запомнил его весельчаком, не полюбили унылого мужчину; те, кто желал увидеть серьёзного воина, не полюбили остатки ребячества и наивности.       Только желание о встрече с Анной зарождало в Феликсе надежду жить.       Но это случилось не в самый подходящий момент. В тот самый, когда Феликс надрался, явив любимой женщине отражение его прошлой жизни, отголоски его прошлого мышления и повадков. Тревожная нить связала воссоединившиеся души. И в тот момент, когда новоиспечённая мать с младенцем на руках невербально изрекла: «Взгляни на дитя своё и возгордись им, как полагается отцу» — Феликс принял с распростёртыми объятиями судьбу, подкинувшую столь благостный поворот. Не смирение двигало им, а окрылённое нечто, скрытое от глаз. А Анна, не веря в своё счастье, плакала всю ночь, но с той поры с нетерпением стала ждать своего избавления.       Момента, когда её жизнь наконец-то начнётся. Момента, когда счастье постучится в дверь Феликса и Анны.       …       — Ба! Так я ж ведь так и не спросил, потому что бухой был в щи! — вдруг выпалил Феликс, замерев посреди дороги.       — Что такое, Феликс? — Анна заглянула мужчине в глаза.       — А чой-то вы всем своим девичьим коллективом мне врали-то? — Феликс поджал губы. — Ну, что ты там видеть меня не хочешь или что ты болеешь, и вообще так плоха, что не хотела бы, чтобы я тебя такой запомнил?       — Пх… Пха-ха-хах!.. Они действительно столько напридумывали, хи-хи-хи! — Анна весело расхохоталась.       — Мне нравится твой смех, Аня, — Феликс не мог сдержать улыбки. — Но всё-таки, что за проверка-то была?       — Ты же знаешь, в каком плачевном состоянии я тогда была. Я влюбилась в такого заботливого, пускай и на тот момент безответственного мужчину, я забеременела от него, — Анна слегка погрустнела. — Это известная история, которая плохо оканчивалась. Я тогда просто испугалась. Всё-таки, мы провели вместе не больше нескольких месяцев — при всём желании побитая кошка не станет ластиться к людям, которые всего лишь повели себя при первой встрече чуточку лучше, чем остальные. Но не переживай, Феликс. Идея о «проверке» была не моя, девочки предложили так поступить. Всё же, знаешь… поскольку мы все в одной лодке были, никто не желал другому зла. Да, это завидно, когда твою коллегу выкупают и дарят ей нормальную жизнь. Все проститутки живут так: у них нет ничего, кроме надежды на то, что с ними произойдёт то же самое, и они наконец-то станут свободными от позорного клейма. Понимаешь?       — Понимаю. Моя мать не была гетерой, как Лиза, поэтому наверняка желала того же, — Феликс, снова взяв Анну под руку, пошёл с ней дальше по площади. — А надежда, надежда — это хорошо, это здорово. После того, как я вывалился на свет, я только этой надеждой и живу, тотально, да. Даже если не особо-то и заслуживаю надеяться хоть на что-либо.       — Дурак ты, Феликс. Самый настоящий, — Анна выдержала паузу, за время которой она хитро прищурилась. — Кстати. А как тебе сёстры Эспозито? Слышала, они руками неплохо работают и сладкими речами развлекают!       — Ах ты, язва! — Феликс беззлобно шлёпнул Анну по заду. — Вот и поучилась бы у них руками работать. Ну, для себя-то.       — Пошляк, — фыркнула Анна, заливаясь краской. — И-и вообще давай-ка не будем орать об этом на всю площадь!..       Они не орали, но вокруг было не так уж и шумно — даже шепоток мог показаться громким криком. Впрочем, это уже было неважно, ведь Феликс и Анна пришли к нужному магазину.

***

      У кого-то первая любовь уже переросла во что-то серьёзное и даже с образованием плода этой самой любви, а кто-то до сих пор делал первые неуверенные шажки на этом непростом поприще. Йозеф никогда не пользовался особенной популярностью у дам, хоть и был красив, умён и силён. Беда лишь в том, что у него не было никогда перед глазами достойных примеров для подражания. Отец был холоден с матерью, Говерт почти и не искал женского внимания (за исключением борделей), а Манон слишком быстро упорхнула из родного дома и столь же быстро оказалась убита, не успев продемонстрировать младшему брату прелести чистой любви. А ведь сестра нашла себе молодого человека среди революционеров заместо мерзкой богатой туши, именуемой, к сожалению, человеком. Почти точно так же случилось и с Йозефом.       Первый раз, когда он увидел Эжени, он был поражён тому, как эта маленькая девушка, ещё не отрастившая длинную косу, была остра на язык, холодна и сурова. Она не позволяла себе шуток, кокетства или жеманства. Близких контактов ни с кем она также не допускала — всё это ей было противно, она презирала даже объятия всеми фибрами души. Поскольку в отряде она была единственной девушкой (вернее, стала такой после смерти Фуонг), Эжени держала всех на расстоянии. К счастью для неё, никто из мужчин не был заинтересован в том, чтобы снасильничать или даже начать ухаживать за ней. Вот только Йозеф с каждым годом понимал, что зародившиеся однажды чувства не угасают, а становятся лишь сильнее. А куда их девать, если только не обличить их в осязаемую форму?       А что с ними делать, если это сделать попросту невозможно?       Хотя, Йозефу думалось, что после случившегося на том неудачном задании не всё потеряно. Эх, мечты, мечты… они погубили не одну невинную душу. Возможно, Эжени всё-таки хотела принять чувства другого мужчины, но не могла перебороть многолетнюю неприязнь к ним, и её сердце оставалось закрыто для Йозефа.       После весёлого вечера у Ён Су болела голова, поэтому тот сейчас лежал на диване в зале и крепко спал. Йозеф сидел рядом и пытался осмыслить хоть что-то, но на ум приходила только идея начать уборку на базе. «Но без помощников нет смысла даже начинать», — осадил себя мужчина. Его разум одолевала скука.       На радость ему, на базе всё ещё оставалась Эжени — есть хоть, с кем поговорить. Но, кажется, та была сейчас занята: она несла к столу тяжёлую стопку книг, настолько высокую, что застилала взор девушки.       — Йозеф, не мог бы ты?.. — прокряхтела Эжени, чувствуя, как болят пальцы и дрожат руки.       — Давай, — Йозефу дважды повторять не нужно было. Он подскочил к девушке, забрал у неё всю стопку и с лёгкостью донёс её до стола. — Не думал, что у нас такая обширная библиотека.       — А я не думала, что ты, оказывается, настолько силён физически. По тебе с первого взгляда и не скажешь, — Эжени криво ухмыльнулась.       — Ну, хоть за что-то я могу сказать спасибо своему дражайшему старшему брату, — Йозеф неосознанно повторил жест Эжени. — Да и Манон была довольно крепкой.       — Рада это слышать, — Эжени неловко отвела взгляд в сторону. — Спасибо.       — Пустяки. Что это за книги вообще? — Йозеф принялся рассматривать обложки.       — Здесь не только книги, но ещё и редкие трактаты, которые Франциск умыкнул... Под «честное слово», — пояснила Эжени.       — Тебя всё не отпускает то, что произошло на последней миссии? — догадался Йозеф       — Наша задача после провала — проанализировать причины и впредь не допустить такого же промаха.       — Но ведь нам просто не хватило людей. Мы банально не были осведомлены о том, с кем имеем дело. Это ясно, как божий свет.       — Верно, — Эжени поморщилась. — Но меня больше интересует не это. Уннер Эрлендсдоттир и её семейство, а также странности, связанные с тобой — вот, что мне на самом деле интересно. Почему, ты думаешь, у меня на столе книга «Народы Северных островов»?       — Но зачем нам копаться в этом? Какую пользу ты собираешься извлечь? Или тебе просто интересно? — не унимался Йозеф.       — Уннер перед своим «запечатыванием» упомянула, что мы не с теми сражаемся, — натужно выдавила из себя Эжени. По всей видимости факт потери северной девушки сильно её огорчил. — Хочу понять, была ли это пыль в глаза или она действительно хотела нам что-то сказать, чтобы мы были настороже.       — От всяких этих магических штук я далёк, но с радостью помогу тебе с твоим небольшим расследованием, — с готовностью проговорил Йозеф.       — Не откажусь, — Эжени благодарно кивнула.       Обычно после завершения сухого диалога с Йозефа с Эжени следовала неловкая пауза, которую так удачно перекрывало случайное действие. Вот и сейчас рядом лежавший Ён Су шумно вздохнул во сне и качнулся, из-за чего его рука стала свисла за край дивана. Эжени не смогла это проигнорировать и подошла к нему, чтобы поднять ладонь и укутать юношу пледом. Она также потрогала лоб Ён Су, на всякий случай — сила привычки.       — Он не горячий случайно? — спросила Эжени у Йозефа.       — Нет, вроде, — мужчина потрогал сам, сравнив с температурой своего лба. — Вряд ли у него жар.       — Хорошо ему сейчас, наверное, — Эжени легко улыбнулась, остановив свой взор на сопевшем юноше. — Его счастье в том, что он остаётся в неведении.       — Потому что он маленькая глупая уточка? — усмехнувшись, спросил Йозеф.       Риторический вопрос. И тем не менее, Эжени ответила:       — Да, Йозеф. Маленькая глупая уточка.       Уж не знали они, услышал ли их Ён Су или так совпало, но юноша в тот же самый момент недовольно пробурчал во сне незамысловатое ругательство и перевернулся на другой бок. А Йозеф во время краткого замешательства поймал себя на мысли, что и он сам, и Эжени произнесли «маленькая глупая уточка» с одинаковой нежностью.       Словно прочитав его мысли, девушка задала товарищу вопрос:       — Слушай, а у тебя не возникает рядом с Ён Су странных чувств?       — В смысле? — Йозеф оказался не совсем готов к такому вопросу, но, пожав плечами, быстро нашёлся, что ответить. — Ну... Я понимаю, наверное, о чём ты. Он мне как брат.       — Ясно, — Эжени задумалась.       — А что, у тебя по-другому? — Йозеф несколько напрягся.       Но дальнейшая речь Эжени испарила это чувство, заменив его на удивление и некое подобие умиления:       — Не знаю, как это объяснить, но... Несмотря на нашу маленькую разницу в возрасте, почему-то, когда я нахожусь рядом с Ён Су, то невольно чувствую, будто смогу принять на себя роль, в которой я никогда себя не видела. В роли матери, — эти слова девушка произнесла очень тихо, быстро взглянула на Йозефа и спрятала глаза. Эжени поджала губы. — Вот ты можешь представить меня матерью? Я не могу. Всё, что так или иначе связано с совокуплением, вызывает во мне внутреннее отторжение. Но это... это просто странно.       — Любая женщина имеет право стать матерью, в этом нет чего-то странного, — задумчиво произнёс Йозеф. — Наверное, у тебя такие смешанные чувства, потому что... Ну, не ты же всё-таки родила Ёна.       — Да я знаю, что есть такое понятие как «приёмная мать», — слегка раздражённо процедила Эжени. — Фуонг, можно сказать, такой и стала для Ён Су на какое-то время. Но... Я не понимаю, почему это стало меня беспокоить всё больше с недавних пор.       — Это как-то связано с тем, что ты в глаза мне посмотреть лишний раз боишься?       Внезапный вопрос вынудил Эжени замолчать и нервно сглотнуть. Однако в глаза Йозефу она так и не взглянула.       — Думаешь, я могу оставаться спокойной после того, что ты учудил? — наконец выдавила из себя Эжени. — Ты не должен был этого делать. Ты ведь знаешь, что я ненавижу подобное отношение к себе, Йозеф, — голос оказался слишком слаб для злости. — Тебе повезло, что я была утомлена после битвы и растерялась в тот момент. Почему ты вообще меня обнял тогда?..       — Эжени! — не в силах больше это слушать, Йозеф схватил Эжени за обе руки и повернул к себе. — Ты же красивая девушка, а не прокажённая! А я — твой товарищ по меньшей мере. Нет ничего предосудительного в объятиях!       — К… красивая?.. — сорвалось с губ Эжени.       Взгляд девушки заметался в беспокойстве, сама же она покраснела до корней волос. «Что? Быть не может. Ни в жизнь не поверю, что она впервые в жизни это слышит в свой адрес», — Йозеф нахмурился. Как ему показалось, только одно это слово — «красивая» — вызвало у Эжени отклик и достигло её сердца, впервые коснувшись непробиваемого щита. Противоречия морским прибоем лизнули по ногам солоноватым привкусом правды. В глубине океанских пучин глухо взвыло существо, преисполненное отчаянием и бессильным гневом, не пойми на кого. Эжени всё молчала.       «Чёрт. Наверное, я слишком сильно надавил на Эжени», — эта мысль стала губительной петлёй для Йозефа. Приоткрывшиеся гранитные врата вновь захлопнулись, стоило ему отступить. Йозеф отпустил руки Эжени. Видимо, ему повезло дважды: даже после таких слов и таких действий, его причиндалы всё ещё были на месте, а не на полу по вине Резака Создания.       — Прости, — виновато пробурчал Йозеф, поправив сбившийся воротник.       — И ты меня, — буркнула в ответ Эжени. — Не стоило начинать этот разговор. Д-давай лучше вернёмся к делу.       — Ага.       С первого взгляда могло почудиться, будто Эжени быстро пришла в себя, чтобы продолжить работу над собственной задумкой. Но это не так. Эжени первые полчаса была совершенно рассеянна, бесцельно перебирала книги, одну за другой, машинально переворачивая пыльные страницы. Ради того, чтобы покопаться в чужом прошлом и что-то понять, девушка не была готова к тому, что кто-то захочет сделать то же самое по отношению к ней. После вступления в Ночной рейд, вопросы о прошлом Эжени стали негласным табу. Товарищи могли только догадываться о том, что ей пришлось пережить, что такого в её жизни могло случиться, что юная дева зачерствела, огрубела ко всему живому и явилась в жестокий мир с закалённым характером, не терпящим сантиментов. Всю правду знала только Фуонг, да и та умерла, передав тайну Альфреду под строжайшим секретом.       В итоге Эжени принялась работать, а сконфуженный Йозеф так и не сумел взять себя в руки. Побаливавшая голова после бессонной ночи вновь давала о себе знать, так что ничего, кроме сладостного удовольствия от бесцельного времяпрепровождения, мужчине не досталось. Он начал винить себя за то, что выбрал неподходящий момент, чтобы выяснить отношения. Ещё и рядом со спящим Ён Су (ещё и при сомнении насчёт того, спал ли друг вообще или давно проснулся и грел уши)! У младшего из де Вардов закрадывалось нехорошее подозрение, что от кого-то он эту черту явно унаследовал. Йозеф никак не мог отделаться от мысли в связи с этим, что и его счастье может в скором времени порушиться.       Что связь людских сердец оборвётся со смертью одного из них.       Осколок, вонзившийся поперёк груди и выпустивший нарушу сизые органы.       Пробитое сердце разбитым обладателем ослепшей от гнева души.       Шальная пуля, достигшая цели в беспорядочной перестрелке.       Сладкий яд, заморозивший тело и душу.       Предательство.       Одно несчастье за другим.       Чернила в прытком танце пера вот-вот напишут новую такую историю — одну из многих, которую жаждет неискушённая публика, чтобы насытиться минувшей болью окровавленных, некогда связанных крепкими узами тел. Чтобы полюбоваться зрелищем, когда вместо алых нитей торопливых обещаний два несчастных сердца оплетут путы смерти и страшного проклятия.       Так что каждый влюблённый дурак в этом чёртовом мире, такой же, как Йозеф, прозябал в гиблой трясине раболепной любви, с трепетом и страхом ожидая, когда безжалостное перо, окунув свой нос в чернила, доберётся и до его истории...