Hetame ga kill!!

      Катившийся по небу огненно-рыжий закат проливал лучи уходящего солнца на влажные земли болот. Сколько ни трудись, а здешнюю местность невозможно согреть никакими способами. Впрочем, местным обитателям оно и не нужно было: они чувствовали себя комфортно. Ни орущие выпи, ни устраивающие концерты по вечерам лягушки, ни какая-либо другая живность не были против того, чтобы окунаться в протухшую влагу.       С этим окончательно смирилась и Нира. Её тело бесповоротно адаптировалось к местному климату и новым возможностям. День за днём ей всё меньше хотелось задавать ненужные вопросы — только подчиняться своей госпоже и неукоснительно выполнять все её требования и задания. Такое отсутствие словоохотливости не радовало Савако: она и не пыталась это скрыть от девочки. В конце каждой тренировки она обычно приободряюще улыбалась, а теперь стала как будто бы холоднее по отношению к Нире. Сама же девочка понимала, что должна проявлять куда больше интереса к своим тренировкам, задавать больше вопросов. Но всё стало такой обыденностью, что Нира терялась в догадках, что от неё хотела Савако.       Однажды девочка всё-таки решила проанализировать такую перемену отношения. В итоге она, как ей показалось, поняла причину, по которой Савако загрустила. Бесконечный прогресс на пути к рассвету сил — это, конечно, хорошо. Но ради чего столько усилий? Нира была бы и рада спросить об этом. Но что-то ей подсказывало, что придёт время, и Савако сама всё расскажет.       Так и случилось. Точно прочитав мысли воспитанницы, Савако отвлекла её от ухаживания за телом Юны и позвала на кухню. Приём пищи был недавно, так что стол сейчас пустовал. Единственное, что озадачило Ниру — пребывание здесь Артура. Обычно мужчина не вмешивался в дела сосуда Ведьмы и маленького утопца, а сейчас уверенно сидел за столом, кажется, настроенный на совместную беседу. И теперь всё походило не на разговор по душам с наставницей, а на разговор престарелых родителей с единственным ребёнком, направленный на последнее волеизъявление и передачу ключа от сундука со всеми сбережениями. Нервно усмехнувшись такому мысленному сравнению, Нира села за стол. Взрослые разговор не начинали, лишь выжидающе смотрели на девочку, требуя от неё инициативы. Которую ей пришлось проявить, поскольку перспектива сидеть как на иголках совершенно не привлекала.       — Вы хотели о чём-то поговорить со мной, Мастер, госпожа Савако? — дрожащим голосом начала Нира.       — Всё так, — кивнул Артур. — Вернее, поговорить с тобой, по большому счёту, хотела именно Савако. Но лично мне сейчас нечего делать, так что я решил к вам присоединиться. Савако не возражает.       Вот тут-то уж Артур слукавил так слукавил. Нечего делать, как же. Партия светящегося оружия стояла недоделанной, и выбранная отговорка стала непонятной для Ниры. Тот ведь мог просто сказать, что его грызло любопытство — девочка бы спокойно приняла такой ответ. Списав всё на недостаточную проницательность, Нира отбросила ненужные рассуждения в сторону, ведь нужно было прочитать записи Савако:       «Дитя, твой разум с каждым днём становится лучше и стабильнее. С особенностями своего нового бытия ты уже примирилась, новые знания усвоила, и посему я считаю, что пора тебя посвятить в наши дела. Ты готова к этому, у меня нет никаких сомнений на этот счёт».       — Как будто у меня есть выбор, — неловко усмехнулась Нира, перебирая под столом тонкими пальцами. — Так или иначе, я не могу перечить вашей воле, госпожа Савако. Если вы считаете, что моё время настало, значит, так тому и быть.       — Почему ты готова полностью доверить свою судьбу нам? — Артур уже знал ответ, но посчитал нужным уточнить.       — Потому что я обязана, — смиренно ответила Нира. — Если бы не вмешательство госпожи в мою жизнь, то я бы давно гнила в земле. Да и мне кажется, что у моего существования есть какое-то великое предназначение, — она замялась. — Ну, не обязательно великое. Но мне так тётя ещё одна рыжая говорила. Мол, у тебя есть потенциал, называла Дитём Света. Да и вы тоже, госпожа Савако. Вряд ли бы вы так нянчились со мной, если бы моя жизнь и гроша не стоила.       — Что ж, это правда, — согласился Артур. При упоминании «рыжей тёти», он, правда, заметно помрачнел, но быстро вернулся в русло беседы. — Мы вовсе не добрые люди, которые пригрели маленькую сиротку. Но ведь это и не так уж важно, если с тобой хорошо обходятся, не так ли?       — К такому «обхождению» было поначалу трудно привыкнуть, — Нира пожала плечами. — Но госпожа Савако научила меня тому, что нет ничего ценнее и дороже жизни, какой бы трудной она ни была.       — Это верно. У всех нас непростое прошлое, — на этих словах Артур машинально сжал руки вместе. Нира нахмурилась: если ей память не изменяет, она никогда не видела этого мужчину без перчаток — несомненно, популярного аксессуара. — Нам многого пришлось лишиться, но мы многое приобрели взамен. Таков основной закон алхимии, в конце концов. Закон природы. Закон мироздания.       «Так каков твой ответ, Дитя? Готова ли ты?» — в последний раз спросила Савако.       Нира размышляла недолго. Разве что перед ответом протяжно вздохнула, собираясь с силами. Хлопнув себя по щекам, она проникновенно выпалила:       — Готова.       Ответ Ниры преобразовал лицо Савако, на котором впервые за долгое время расцвела улыбка. Чародейка переглянулась с Артуром, заговорщицки ему подмигнув.       — Насчёт предназначения ты сильно себя недооцениваешь, — Кёркленд слегка улыбнулся. — В грандиозном плане, что создали наши союзники, Савако и ты, Нира, сыграете ключевую роль.       — Правда? А вы, Мастер? — Нира округлила глаза.       — Моё дело нехитрое, но его приходится искусственно тормозить, чтобы от меня не избавились.       — Но что за грандиозный план? И кто ваши союзники?       «С ними ты уже сталкивалась, милая моя, — поспешила пояснить Савако. Сегодня она писала на листах пергамента куда быстрее, точно девушка знала, на какие вопросы ей предстоит сегодня отвечать. — Эта группировка, именующая себя Чистильщиками, некогда представляла собой крупнейший орден наёмников, выполняющих любую грязную работу за Империю. В основном, они занимались тем, что заставляли неугодных людей бесследно исчезать».       — Как так? — удивилась Нира. — Я думала, в Империи есть специальные подразделения для этих целей…       «Разумеется, они есть. Но они состоят из обычных людей, в основной своей массе. А вот Чистильщики — другое дело. Это община одарённых способностями, выходящими за рамки человеческих возможностей. У них свои правила отбора в группировку и обычаи на территории их базы, что находится в месте пересечения северной и южной частей смертоносной пустыни Хаяталмак. Преданные псы Империи… были, до тех пор, пока тридцать лет назад один их чародей не привёз на базу младенца. Сейчас этот ребёнок вырос в нового главаря Чистильщиков. Ещё до него в группировке начали проводить реформы, после — порядок изменился кардинально».       — И всё это во имя меня.       Резкое появление Ведьмы выбило из колеи не только Артура, что поморщился от отголосков смертоносного дара своей напарницы, но и даже привыкшую к этому Ниру. Что ж, древняя Мать Тьмы умела эффектно выходить на сцену. И пока Артур и Нира не успели опомниться от её выступления, Савако продолжила, боле не используя альбом:       — По сути, план Чистильщиков — мой план. В одиночку они бы не сумели прийти к нему и провернуть столь масштабную кампанию.       — Это настолько грандиозный план? — спросила Нира, но тут же себя осадила на потеху Савако: — Хотя, я даже не сильно удивлена: у Ведьмы по-другому не бывает. Но в чём суть этого плана?       Савако приложила палец к губам. Сложно было сказать, что именно она собиралась донести этим жестом: передачу страшной тайны или же просто направить свою игривость, чтобы немного разбавить нелёгкий разговор.       — Поддержание естественного цикла, — нежно ответила Савако.       Нире это словосочетание, конечно же, ни о чём не говорило. Но она не стала уточнять, потому как знала наверняка, что Савако в скором времени сама даст понять суть.       — И что нам нужно сделать, чтобы исполнить этот план? — спросила Нира.       — Сидеть тихо и не высовываться. Большую часть работы выполняют Чистильщики из-за кулис. Мы же, — Артур обвёл всех присутствующих за столом, — независимая болотная группировка, состоящая из алхимика, чародейки и малышки-утопца, занимаемся наукой и магией, помогаем проезжающим за небольшую плату. Всё просто.       — И чем же занимаются Чистильщики сейчас?       — Щекочут нервы всем подряд, кроме нас. В основном, Империи, конечно же, но и Революции тоже — в их рядах есть по одному Чистильщику по меньшей мере. Пока они все сидят как на иголках, вовсю заняты военными кампаниями и междоусобицей, они не осилят угрозу со стороны Чистильщиков. Мы для них — координирующий узел. Правда, они пока что не знают, что Ведьма в настоящее время заперта в теле Савако — думают, что мы просто имеем с ней связь. Чем дольше её местоположение останется неизвестным, тем лучше для нас.       — Ну а мы? — Нира задумчиво сложила руки на груди. — Не могу поверить в то, что мы ничем другим не занимаемся, кроме изготовления светящегося оружия для них.       — Почему же? — Артур поманил Ниру за собой в свою мастерскую. — Вот моя основная работа сейчас.       Перед глазами возникло много разноразмерных колбочек, наполненных жидкостями разных цветов и запахов, которые, смешиваясь, становились похожими на сладкий запах выпечки, какой иногда можно было почувствовать от трупов. Разумеется, Нира, ни разу не интересовавшаяся работой алхимика, не разобрала, что к чему.       — Что это? — Нира осмотрела рабочую зону. — Какие-то склянки.       Сзади послышался тихий смех Савако. Но Артур терпеливо объяснил:       — Это так называемый «Ведьмачий котёл». Древняя технология прошлого, последнее применение которой датируется 1267-м годом. С тех пор она считалась утраченной. Но недавно её текст и инструкцию удалось восстановить полностью. И теперь я работаю над тем, чтобы воссоздать «Ведьмачий котёл» в физической форме.       — Но зачем? Вы хотите создать ведьмака? — искра неподдельного интереса всколыхнулась в Нире с новой силой.       — Да.       — Но для чего?       — Да всё потому, что план Поддержания естественного цикла состоит из двух фаз: Жатвы и Очищения, — наконец-то вмешалась Савако. — Мои дети голодают. Они захотят полакомиться человеческим мясом в большом объёме. Но тогда моих детей станет слишком много, и я могу потерять над ними контроль. Они сожрут всех людей на материке и погибнут сами. Я не могу этого допустить.       — Вы... Взрастите ведьмака только для того, чтобы уничтожить «излишки»? — поразилась Нира. — Разве это не слишком жестоко?       — Жестоко — это дать погибнуть и людям, и моим детям. Покуда я продолжаю жить, я обязана поддерживать их сосуществование.       — И кого вы сделаете ведьмаком?       — Того, кого до Вальпургиевой ночи изберёт глава Чистильщиков, — Савако ухмыльнулась. На коварно изогнутых губах явно недоставало помады, чтобы подчеркнуть их злорадное великолепие. — Но он, думается мне, уже знает, кого выбрать. Я дала ему подсказку. Магический закон таков, что тот, кто единожды побывал сосудом, второй раз на эту роль не сгодится. Но это вовсе не значит, что его тело непригодно для магического преобразования. «Ведьмачий котёл» занимается этим снаружи и изнутри, но он не затрагивает духовное вместилище.       — Хм-м-м... Но таким образом, можно ли утверждать, что я как ведьмак? Ведьмачка? — поинтересовалась Нира.       — Нет-нет-нет, Нира, ни в коем случае, — отмахнулся Артур. — Ведьмаки не теряют свою человечность, в отличие от тебя.       — Они хотя бы не поедают человечину, — добавила Савако, прикрыв усмешку рукавом.       — Ясно... Тогда какова моя роль в плане? — допытывалась Нира.       — Как ты думаешь, зачем я нянчусь с тобой? — от намёков и двойных смыслов Савако перешла к завидной прямолинейности. — Зачем дала новое, крепкое тело, которое день ото дня закаляю, зачем передаю тебе свои знания и умения?       — Госпожа Савако?! — такие слова точно были не к добру, и Нира это прекрасно понимала.       — Верно. Однажды это тело придёт в негодность, — Савако положила руку на грудь. — Я могу обеспечить ему бессмертие, но ровно до тех пор, пока не выжму из него максимум. Покуда я буду скитаться в поисках нового тела, твоей задачей станет возглавить моих детей и направить, чтобы те сумели дожить до моего возвращения.       — Смогу ли я?.. — напряжённо выдавила из себя Нира.       — Когда придёт время — обязательно, — Савако радушно улыбнулась и приобняла Ниру. — Ты уже будешь знать, что делать. Моя главная задача на сегодняшний день — укрепить в тебе имеющийся стержень и придать волю, присущую Сердцу Болот.       «Вот как… вот оно как…» — только и сумела сперва Нира очертить на изнанке своего покалеченного нежданными новостями сознания. Размягчённое затхлой водой маленькое сердце трепетало от смешанных чувств. Положа на него руку, Нира обратилась к себе прежней, к остаткам человеческого дитя, сохранившимся в глубине новой эссенции Порождения Тьмы. Если так подумать, в детстве, пока она жила с матерью и братьями в прежнем доме, единственное, о чём она мечтала — приключения, сродни тем, что были описаны в многочисленных книжках, наполнявших шкафы. Эта мечта, сколь несбыточной она ни казалась, захватила сердце и разум маленькой девочки, толком света белого не видавшей. Истории с пожелтевших страниц яркими красками легли на мятежное сознание юной авантюристки, плотно отпечатавшись на ворохе бесконечных желаний, которые Нира во что бы то ни стало хотела исполнить за короткую жизнь. Но после проклятой магии, которой владела злодейка-судьба, девочка чудесным образом оказалась на улице, в оковах обездоленности и c единственным желанием — прожить хоть ещё один день. Оттянуть своё расставание с белым светом и воссоединение с сырой землёй чего бы это ни стоило. Обязательно, чтобы ещё хоть раз запечатать ящик Пандоры с упорхнувшими желаниями!       Мысль о прошлом невольно наполнила Ниру в настоящем лёгкостью и радостью. Пускай всё складывалось совсем не так, как она представляла себе, засыпая в тёплых материнских объятиях, но так ведь даже интереснее, разве нет? Узнав о правилах мира и о своём предназначении, Нира пришла к единственному верному выводу, оптимистичному до одури: «Я спасительница этого мира! Я важна для этого мира!» В самом деле, о чём ещё могла мечтать девочка из трущоб, невинная душа, не вкусившая всех благ, уготованных ей благородным происхождением?       Мечты. Они во всём виноваты.       Детские мечты о приключениях канули в лету. Осталась только одна. Мечта жить. Именно из-за неё Нира оказалась здесь. Именно из-за неё она стала чудовищем. Чудовищем, которое должно возглавить всю Тьму этого несчастного мира, пока Ведьма, Мать Тьмы, не найдёт себе новый сосуд. Сметая с себя весь оптимизм, разом превращая его в ничтожную пыль, Нира пришла к новому выводу:       «Раз я вынуждена сеять хаос ради спасения мира, значит, я злодейка в этой истории».       Да. Всё так и есть. Зло в чистом виде, что посмело возомнить себя героем.       Под этим грузом ответственности Нира впервые за долгое время принятия себя как девочки-утопца заколебалась. «Как же так всё обернулось?» — сперва подумала она. Она, кто, сбежав от хвалёного правосудия Империи, попросила мальчика с замотанным лицом, имени которого она не узнала, разобраться со злом, погубившим всю её семью. И что теперь? Она сама стала злом, ещё более страшным!       И этот чёртов великий план, вынашиваемый самой Ведьмой! Нира посмотрела на компанию, которую Артур окрестил «Независимой болотной группировкой». Независимой, как же! Невинные с виду люди, притворяясь благодетелями, помогая всем, на самом деле были против всех. Добродушная «семья», каждый раз устраивавшая путникам разных политических взглядов тёплый приём, оказалась средоточием зла всего мира!       Фальшивый праздник, где нет веселья…       Но так ли это?..       Приободрив себя спонтанной идеей о том, что она — зло во благо, в отличие от Империи, Нира столкнулась с новой проблемой: «Как я могу справиться с такой задачей?» — промелькнула тревожная мысль. Нира видела, как Артур и Савако денно и нощно заботились о повседневных делах, и ей вдруг стало страшно, что она одна не справится с этим бременем, даже несмотря на заверения чародейки. «Что, если я потеряюсь в этом великом мире и не смогу найти верный путь к поддержанию естественного цикла? Что, если я ошибусь? Что, если я подведу госпожу Ведьму? Если баланс нарушить, весь мир может!..» Эти вопросы оставили глубокую печать в её сознании, пострашнее любого проклятия. Отпечатавшись в сизых извилинах мозга, Нира ощутила прилив тупой боли, пронзившей виски. Страшнее неозвученных вопросов оказалось оборвавшееся умозаключение. И последствия от столь стремительного поступления новой информации, которую необходимо было твёрдо усвоить. Таков был новый урок от Савако. Если Нира не справится, то снова столкнётся с болью. Нежные руки госпожи, смазанные лягушачьей слизью, снова начнут нещадно мять мозг, расширять его площадь, видоизменять для пущей эффективности. И это будет продолжаться до тех пор, пока Нира не начнёт развиваться сама, без толчков со стороны. До тех пор, пока стресс станет сущим пустяком для великого разума, сотканного золотыми руками тысячелетнего божества!       «Сделай глубокий вдох, Нира, — переливчатый голос Савако, точно материнский, ласково и успокаивающе оглаживал барабанные перепонки, вынуждая их слабо трепыхаться. Молоточек, наковаленка и стремечко пришли в движение. — Настрой себя на нужный лад. Только так ты сохранишь самообладание. Если реальность не соответствует твоим ожиданиям, тогда сперва окрась её внутри своего сознания в нужные цвета, и только потом сделай так, чтобы представление совпало с реальностью».       Самое верное и простое решение в непростой ситуации.       Картинки из воображения Ниры, обогащённого частым прочтением приключенческой литературы, менялись: от ярких ландшафтов, где Свет и Тьма гармонично сосуществуют, до мрачных теней, где нарастает конец всего. Она представила, как эссенция всех существ Света пронизывает мир, а Тьма прячется в уголках, ожидая своего часа. И раз в несколько сотен лет Свет и Тьма схлёстываются в жаркой схватке, переплетаясь в пламени естественного танца, точно двое любовников, с одной стороны вынужденных поддерживать запретную связь, с другой — быть без ума друг от друга, даря любовь всему миру.       Как же тяжело будет установить этот баланс? Да чёрт с ней, с установкой — с этим Ведьма, покуда не покинет сосуд, успеет помочь своей маленькой воспитаннице. Как быть с поддержанием этого самого баланса — вот, в чём вопрос! Нира не могла успокоить тревогу, и всё же в глубине души росло немного надежды.       Надежда — светлое чувство. И то, что она до сих пор не покинула маленькую злодейку, не могло не порадовать девочку.       Окунувшись в приятный вакуум, Нира мысленно погрузилась в самое сердце Империи — Столицу. Здесь она родилась и выросла. Она вспомнила о своих любимых местах — о плодородных полях за стенами города, где она играла с друзьями, о гостеприимных лесах, где светило солнце, и о спокойных ручьях, где отражались звёзды. Нира осознала: если она действительно становится хранительницей, пускай и на стороне Тьмы, её задача заключается не только в сеянии хаоса, но и в заботе о природе, о том Свете, который излучают её любимые уголки мира. «Может, это не только о поединках с Тьмой, но и о том, чтобы сберечь и укрепить Свет?» — подумала она, и эта мысль принесла ей немного утешения.       Была ещё одна важная мысль, которая справедливо всколыхнулась в её сознании: «Я наверняка не одна». Нира не могла знать точно, но она надеялась, что в мире есть множество других, таких же чувствительных к балансам Светлых и Тёмных сил, таких же избранных Ведьмой, как и она. Она почувствовала, как её страхи немного отвлекаются мыслью об объединении с ними. «Мы можем работать вместе», — эта идея вдохнула в неё сил, и её сердце слегка успокоилось.       Более того, не могла же она забыть о другом избранном, к созданию которого в скором времени приложат руки Артур и Чистильщики, и который будет сражаться на стороне Света. По меньшей мере, у Ниры будет хоть одна живая душа, которая сумеет понять её.       Всё это время девочка осознавала, что её жизнь уже изменилась, и приняла вызов с открытым сердцем. В её мыслях начали проступать образы будущих приключений, когда она обретёт мудрость и силы. «Я готова научиться, — выпалила она про себя громко и чётко, и с каждым произнесённым словом её эмоции становились всё более определёнными и уверенными. — Как бы ни был труден путь. Это тело способно всё выдержать!»       Хоть Нира до сих пор не могла поверить, что именно она обязана сохранить этот баланс… но в этом было что-то невероятно захватывающее.       К каким выводам пришла девочка, нетрудно было догадаться: дрожавшая улыбка и горящие глаза сказали всё за неё. Артур мог только догадываться, о чём всё это время усиленно думала Нира и какие душевные муки она испытывала, а вот для Савако тонкая паутина Тёмных помыслов была как на ладони. Разумеется… ведь основу этой паутины сплела именно она. Если раньше липкие нити напоминали путы кукловода, то теперь Савако и пальцем не шевельнула, чтобы направить своё дитя в русло нужных мыслей. Ни к чему это.       А раз Нира справилась с задачей, хоть на это и ушло немало времени, значит, стоило её похвалить. Савако, будучи человеком, так и не познала ни материнской любви, ни материнского счастья. Но именно сейчас, притянув девочку в пронизанные теплом трепетные объятия, девушка по-настоящему почувствовала себя матерью.       Артур не вмешивался. Он стоял чуть поодаль, скупость в этот раз проиграла, и мужчина дал волю благосклонной улыбке. Как бы ни была голова полна холодного расчёта, собственную сущность не обмануть. Как и Савако, Артур никогда не познал себя в роли родителя. Сейчас, разумеется, такого тоже не произошло. Но для себя Кёркленд пришёл к успокаивающему умозаключению: «Впервые за столько лет я почувствовал себя человеком».       Увы, идиллия была прервана скрипом входной двери. Искренняя улыбка тотчас испарилась с лица Артура.       — У нас гости, — будничным тоном обронил он.       Савако ничуть не напряглась, в отличие от своей ученицы. Нира, высвободившись из объятий, которые так не хотелось покидать, в мгновение ока шмыгнула в подсобку, прячась там от посторонних глаз.       Откровенно говоря, это и не требовалось. Но Ниру нельзя было винить: она ведь не знала, кто сегодня решил заглянуть в хижину алхимика и чародейки на огонёк.       А ими оказались самые наглые люди настоящего времени. Чистильщики. Ворожеи. Явились, всадники Апокалипсиса, из замка, в котором переплелись магия и реальность, в маленькую обитель болот. По-своему обаятельны и загадочны, проще говоря — сомнительные союзники, которые свою верность Ведьме возвели в абсолют.       Первой из них за порог ступила уже знакомая Нире девушка с волосами, переливающимися как огонь на солнце. Её невероятная красота притягивала множество очарованных взглядов, а хитрые, искромётные глаза, словно два аметиста, скрывали в себе множество секретов. Камелия Ибсен. Она излучала уверенность, порой подмигивая окружающим, как будто приглашая разгадать тайны, которые она бережно охраняла. Её голос звучал мелодично, словно стайка маленьких птичек, и был способен унести любого в мир фантазий и снов, из которых уже несчастной жертве было зачастую не выбраться. Лёгкая улыбка на её губах, припорошенная ядом, как нельзя лучше говорила проницательному человеку, что Камелия знала, как обманывать судьбу и управлять людьми.       Двое остальных людей Нире были не знакомы. Однако её враги уже однажды сталкивались с ними по воле случая.       Второй ворожеей оказалась девушка, одетая в красное откровенное платье, которое подчеркивало её стройную фигуру. Поскольку путь её пролегал через болота, разумеется, девушка прикрывала все обнажённые участки тела животным мехом. Она словно пламя, завораживающее своей яркостью и страстью. Её волосы, как золотые нити, струились вниз, а глаза светились изумрудным огнём. Она обожала внимание и не упускала возможности флиртовать с каждым, кто оказывался рядом — откровенные наряды девушка носила не просто так. За её великолепным обликом скрывалось страшное умение манипулировать чужой эссенцией, заставляя людей исполнять её желания, подчиняя при этом тела и разум. Она излучала ауру уверенности и жизнерадостности, создавая обманчивое впечатление, будто её присутствие могло лечить души. Но стоило приглядеться, как под покровом живительной силы можно было обнаружить увядавшие цветы и сладкий запах смерти. Лаура. Ворожея, специализировавшаяся на некромантии.       Последним зашёл мужчина, третий ворожей — веснушчатый, с нервным видом. Его беспокойные движения и быстрые глазки по-иному притягивали внимание. Он выглядел как тот, кто знает слишком много, но боится поделиться. Веснушки покрывали его лицо, словно следы от нахлынувших солнышек, а медные волосы пребывали в вечном беспорядке, как результат его постоянного волнения. Несмотря на свою нервозность, он обладал удивительным даром скрывать свою истинную натуру. Он был способен считывать эмоции окружающих, его интуиция очень острая, а каждый его взгляд словно искал ответы на невысказанные вопросы мироздания. Его таинственный образ завершал живой скелет маленькой птички, что не покидала его плеча. Оливер. Ворожей, чья стихия и страсть — проклятия, завязанные на перевороте концепции жизни и смерти.       Камелия, Лаура и Оливер. Для полного набора из всадников Апокалипсиса не хватало лишь новоиспечённой чародейки, сделанной из мёртвого тела Минки, старшей дочери Тодора.       Ворожеи бесцеремонно вторглись в чужие владения и тотчас, с порога, начали устанавливать свои правила. Ни приветствия, ни уважения.       — Господин Кёркленд, что там с последней партией светящегося оружия? — с ленцой и лёгким раздражением в голосе спросила Камелия, поправляя перчатки из нежнейшего шёлка. — Неужто задерживаете? Глава будет недоволен.       — Она не задерживается, а дожидается своего часа, господа Чистильщики, — холодно провозгласил Артур, исподлобья смеряя компанию взглядом, полным неудовольствия. В особенности это касалось Оливера, который подобно малому дитю, из чистейшего любопытства трогал всё в доме, все ручки и выступы, не подозревая, какая за этим может скрываться опасность. — Вы такие нетерпеливые, честное слово. Из-за того, что вы упустили несколько экземпляров, отдав их в руки Империи, мы вынуждены дёргать Люткевич по мелочам!       — Это вовсе не наша вина! — воскликнула Лаура. — Да и не касается вас...       — Ещё как касается, — отрезал Артур. — Я с Савако тружусь ради плана Ведьмы, воссоздаю «Ведьмачий котёл», а вы вот так обращаетесь с результатами нашей работы?       — Не зазнавайтесь только потому, что находитесь ближе всех к Ведьме! — рявкнула в ответ Камелия.       — Это всего лишь просьба уважать чужой труд, — Артур был неумолим, его слова сквозили мятежностью вод Северных морей. — Понравится ли вам, госпожа Ибсен, если я из вашего гримуара начну вырывать страницы? Очень в этом сомневаюсь.       — Нахал! Доделывать будешь свою работу при нас! Эй, ты, — изящно и небрежно одновременно Камелия подозвала Савако. — Завари господам Чистильщикам чаю.       Савако молча кивнула и удалилась к чайнику. От такого поворота событий и такой вопиющей наглости Нира выпала в осадок и невольно тем самым себя обнаружила. Но пока что её сопевший от негодования носик заметила только Савако, которая жестом показала, что всё хорошо, что всё так и должно быть. Более того, её шаловливый взгляд и палец, прислонённый к губам, сообщили Нире о том, что та собиралась свершить некую выходку, о факте которой нужно было молчать.       — Камелия, а ты уверена? — нервно выпалил Оливер, безостановочно стреляя глазками по кухне. — Глава вроде просил не задерживаться.       — Ничего-ничего, — хмыкнула Камелия. — Мастер алхимик и его верная собачонка-чародейка должны быть гостеприимными к господам, которые выполняют за них всю грязную работу.       — Поддерживаю! — фыркнула Лаура.       С этими словами обе ворожейки нагло опустились за стол, тут же приняв ожидающую позу. Оливер же, бывший несогласным с такой позицией, боязливо опустился на третий стул. Теперь одному из хозяев негде было расположиться: Артур с самого начала сидел за столом, не пошевелившись. Ни одна мышца на его бёдрах не дёрнулась, даже когда в дом пришли незваные гости. Раздражение охватило алхимика, беспощадно растаптывая всякое хорошее настроение.       А тут ещё, словно назло, Камелия обратила своё внимание на Ниру, которая не успела спрятаться обратно в своё укрытие.       — Только взгляните! — воскликнула девушка, дёргая сидевшую рядом с ней Лауру за рукав. — Да это же Нира, Первый Гибрид, собственной персоной! Подойди, дитя, — повинуясь, девочка подошла, став тут же объектом пристального осмотра. — Какой же сильной ты стала, девочка моя...       — Так вот как выглядит работа Ведьмы... — во все глаза Лаура глядела на Ниру, осматривая её с ног до головы. Её трепетному восторгу не было предела. — Прекрасно, восхитительно…       Было видно, что Оливер тоже хотел было исследовать девочку хотя бы глазами, но под убийственным взглядом Артура он не решался даже посмотреть в её сторону.       — Д-давно не виделись, госпожа И… Ист… Ибст… — заплетающимся языком решила поприветствовать старую знакомую Нира.       — Можешь по имени, дитя, — елейно проговорила Камелия, потрепав Ниру по кудрявой голове. — В конце концов, ворожейкам фамилии не нужны. Семейные узы — это не то, чем могут похвастаться служители Тьмы.       — Вы правы, — Оливер вновь испуганно вздрогнул, потому как обронивший эту короткую реплику Артур вновь потёр руки в перчатках.       — Но почему Мастер называет вас по фамилии? — простодушно спросила Нира.       — Потому что он человек принципиальный, назовёт человека по имени только если тот безродный, — одновременно с Нирой Камелия бросила взгляд в сторону Савако, всё ещё возившейся с чайником. Та же, очевидно, притворялась глухой и словно не обращала внимания, как на спине, спрятанной под розовой тканью, остановилось несколько пар глаз. — У многих чародеек нет фамилии — только происхождение. Так они и представляются.       — Значит, госпожа Савако…       — Верно. В магическом сообществе ничего неизвестно про чародейку с Восточных земель. Восточные люди довольно закрытые, чародеек в привычном нам понимании среди них практически не бывает. И эта девка — исключение. Впрочем, какая разница… Слышала, восточные практикуются во взаимодействии с особой энергией, да с духами. Не став ворожеем, от таких сил нет толку. Так что, либо она что-то недоговаривает, либо просто слабачка на деле.       — Неправда! Госпожа Савако — очень сильна! Она!.. — поймав строгий взгляд Артура, её осадившего, Нира замолкла. — Она…       — Понимаю, что тебе неприятно такое слышать, — Камелия театрально вздохнула. — Но просто смирись с истиной и выбери, какое из двух зол для тебя наименее травмирующее.       — Камелия, ты перегибаешь палку!.. — шепнул обливающийся холодным потом Оливер, чуя неладное. Но Камелия его словно не слышала:       — С кем тебе жить под одной крышей спокойнее: с лгуньей или безнадёжной слабачкой?       Нира промолчала. Ей нечего было ответить на это. Безусловно, она не знала происхождения сосуда своей госпожи, несчастной девушки со смертоносным даром. Но вместе с тем она не могла сказать, кем кроткая чародейка являлась на самом деле — выдать эту тайну могла только сама Савако с лёгкой руки Ведьмы.       Савако не заставила гостей долго ждать. Разлитый по чашкам зелёный чай стоял на подносе, который девушка осторожно поставила на стол. Держа обеими руками каждую из чашек, она переставляла посуду к гостям. Обыкновенная чайная церемония. Камелия, рассматривая сервиз и отмечая его простоту и скучность, отпустила колкое замечание:       — Ну и ну. Как Ведьма могла вообще допустить мысль иметь дело с недостойными…       Определённо это было лишним. Даже сидевшая рядом Лаура невольно открыла рот в изумлении. Оливер так и вовсе едва сознание не потерял, пускай напряжение, исходившее от Артура, пропало — тот слишком уж тяжело вздохнул, чувствуя, что он за ситуацию более не в ответе. К тому же Камелия явно не осознавала тяжесть допущенной ошибки.       Но исправлять уже было что-то поздно. Савако подавала Камелии чай в последнюю очередь — по старшинству, решили присутствующие. Но в итоге Савако воспользовалась этим, чтобы в последний момент резко вылить чай на голову рыжей ворожейки.       Камелия резко выскочила из-за стола. В чашке была горячая вода, но далеко не кипяток, поэтому сильно ворожейка не пострадала. Кроме её гордости, разумеется, и собственного чувства прекрасного.       — Ты что творишь?! — завопила она, выхватывая из внутреннего кармана платок. Подняв глаза, она столкнулась с надписью, сделанной на пергаменте.       «Прошу прощения, госпожа Ибсен. Кажется, я делала ваш чай так долго, что он немного остыл», — подняв глаза чуть выше, Камелия столкнулась с ядовитой улыбкой, опаснее яда тысячи пчёл. Злость охватила Камелию.       — Дрянь!.. — яростно прошипела она, намереваясь броситься на нерадивую хозяйку.       Да не тут-то было.       Стоило Камелии нарушить личное пространство сосуда Ведьмы, как Савако тотчас поспешила устранить угрозу, перехватив ухоженную ручонку ворожейки, прихватив и вторую заодно. Хват получился настолько мощным, что едва не переломил оба запястья. Вслед за этим действием Савако рывком поставила Камелию на колени.       — Единственная недостойная сейчас — это ты. Да, ты не знала о том, что эта девочка — мой сосуд. Но разве можно так относиться к братьям по общему делу?       В промозглом сумраке леса, где мгла сливалась с мёртвой тишиной западных болот, трое ворожеев прочувствовали, как же хороша жизнь и какую ценность она пока что для них имеет. Хрупкая чародейка, что была подобна фарфоровой кукле, казалась беззащитной, однако каждую клеточку её тела сейчас занимала мощная Ведьма, её древняя сущность, стремящаяся поглотить всё вокруг. В настоящее время все присутствующие в хижине не наблюдали и одной сотой от силы Матери Тьмы. И пока Артур почти равнодушно, но с некоторым раздражением наблюдал за процессом, Нира во все глаза глядела на затрясшихся Камелию, Лауру и Оливера. Их кожа и так была бледна, сейчас же она напоминала полупрозрачный алебастр, как будто троица должна была вот-вот отдать свои никчёмные душонки и бесследно испариться. Одного только взгляда обыкновенно обсидиановых глаз, враз сменившихся яхонтами, хватило, чтобы пропустить через троих ворожеев стремительный поток магии и окунуть их в вековую бездну Тьмы и всеподавляющей силы, делая ничтожными одеревенелыми фигурами, которые можно было запросто смести, как надоевший мусор.       Тревога наполнила их сердца: как они могли ошибиться с ней, когда предполагали, кто она есть на самом деле?       Сейчас Камелия отчётливее остальных почувствовала надвигающуюся угрозу своей жизни. Она всегда была настойчива и решительна, знала себе цену, а оттого преисполнялась в наглости по отношению к тем, кто слабее её. Но встретив взгляд чародейки, она замерла, как будто блеющая овца перед хищником. Шок был не только в страхе, а в осознании того, что та, кого она бессовестно принижала, на самом деле таила в себе силы, способные уничтожить всё, что она любила. А больше магических запретных техник Камелия обожала себя саму. Свою жизнь, которую она мнила чем-то стоящим. Жестокий исход, сделавший её коленопреклонённой рабыней благоговейного трепета, мог в любой момент обратиться страшной смертью.       Лаура и Оливер, пускай лично не оскорбляли Савако, чувствовали то же самое. Чародейка в алом еле-еле удерживала в своём вмиг ослабевшем теле сознание, а веснушки нервного ворожея стали багровыми пятнами, покрывавшими всё лицо, будто лютая болезнь поразила его.       И в тот момент, когда каждый из них осознал, что в теле робкой восточной чародейки скрывается не просто неведомая сущность, а могущественная Ведьма, являющаяся их госпожой, они были охвачены глубоким недоумением и ужасом, граничащим с отчаянием. В этот миг лес вокруг них словно затаил дыхание, ожидая, чем закончится эта встреча, и какой ценой может обернуться коварство судьбы.       — Так в этом теле... не может быть… — затрясшись, пролепетала Камелия, чувствуя, как слёзы вперемешку с холодным потом стекают с её лица.       Савако молчаливо улыбнулась. Эта улыбка могла вспыхнуть погребальным костром для троих нерадивых слуг Тьмы, но девушка не торопилась свершать расправу. Она чего-то настойчиво ждала.       «Какие же вы глупцы!»       Трое ворожеев смиренно склонили голову перед Матерью Тьмы.       — Госпожа Ведьма!..       Восклицание, наполненное страстным безумием. Эти люди, кружившиеся в хороводе во славу Хаосу и Смерти, испугались за собственные жизни. Они вовсе не ждали, что Ведьма простит их.       «Воистину, нет глупцов милее, чем вы!»       — Ара-ара, для вас это какая-то неожиданность? — Савако лукаво ухмыльнулась, когда отпущенная ею рука Камелии безвольно упала вниз, позволив той склониться в извиняющейся позе. — Подобно тому, как клинки Мурасамэ и Яцуфуса подходят лишь восточным, так и моя душа имеет определённую тропность к телам восточных женщин. Они снаружи выглядят хрупкими и беззащитными, но внутри обладают бездонным хранилищем неиссякаемой духовной энергии. А эта бедная девочка ещё и обладала даром, губительным для людей. Но вы не переживайте. Я его подчинила себе. Так что вреда от неё, хах, почти не ждите.       — М-мы приносим свои извинения, госпожа Ведьма! — трое ворожеев разом прижались челом к пыльному ковру.       — Поднимите головы, — Савако продолжила, как только незваные гости ей повиновались. — Чаепития не будет. Впрочем, не хотелось бы проявлять отсутствие гостеприимства даже по отношению к таким ничтожествам, как вы, — она ухватилась за рыжие надушенные волосы. — Камелия.       Ворожейка робко подняла глаза, уже мысленно прощаясь с жизнью. Но комментарий улыбавшейся Ведьмы ввёл её в полнейшее замешательство:       — А-ах… рыжие, конечно, не мой типаж, но…       Подтянув девушку за волосы к себе поближе, Савако жадно впилась в покаянные губы, даря страстный поцелуй на глазах у ошалевшей публики. Оторопь стиснула горло Лауре, вынудила Оливера засуетиться, а Артура — поспешно прикрыть глаза неподготовленной Нире. Одно дело самому такое лицезреть, другое — позволять невинному дитя это делать.       — …но дамочки вроде тебя — безупречные любовницы, — завершила Савако, отлипая от чужих сладких уст. Её работа выполнена — по кровеносному руслу Камелии уже растекался дурманящий яд. — Тело прекрасно, а в душе — мрак. Рыженьких приятно ставить на колени ради известного развлечения. Уж очень хорошо они работают языком, — обворожительная улыбка вынудила Савако обнажить два ряда маленьких ровных зубов. Уж очень забавлял её вид взбудораженной Камелии, безуспешно пытавшейся усмирить огонь возбуждения, зарождавшийся внутри лона. — Опытную женщину не обманешь.       — Г-госпожа, поцелуйте и м-меня тоже! — растерянно выпалила Лаура, не вставая с колен. — Прошу вас!       — Блондинки — другое дело! — Савако победно щёлкнула пальцами. — Вот таких вот я люблю больше. Как женщин, так и мужчин.       Отпустив Камелию, Савако в мгновение ока очутилась возле Лауры. Нежно положив ей руку на щёку, девушка притянула ворожейку к себе, поцеловала, делая одновременно с тем своё грязное дело. Этот поцелуй был менее продолжительным: Лаура даже глаза не успела прикрыть, не успела насладиться, но зато прекрасно увидела, как облизывается Ведьма, играясь с женскими губами. Яд ещё не успел по сонной артерии добраться до глубин мозга, но Лаура уже вспыхнула, сливаясь разрумянившейся кожей с цветом собственного одеяния.       Савако перевела взгляд на притихшего Оливера. Тот отчего-то старался не смотреть на развлекающихся девиц, хотя и воровато поглядывал в их сторону. Что ж, аппетит у Ведьмы был нескончаем: вечер предстоял восхитительный.       — Тебя тоже поцеловать, мальчик с веснушками? — ехидно поинтересовалась она у Оливера.       — Н-нет, не стоит, госпожа Ведьма!.. — нервно пролепетал ворожей. — П-пожалуй, о-обойдусь…       — М-м-м… вот оно как. Теперь мне всё ясно. Редкая аномалия, — Савако посмотрела на руки Оливера. Мужчинам всегда было тяжелее усмирять и контролировать своё возбуждение. Всё очутилось на своих местах. — Вставайте с колен, господа. Как я и сказала, чаепития не будет. Пока Мастер доделывает последнюю партию оружия, я предлагаю вам пройти в дальнюю комнату.       …Для обычного человека такое непристойное приглашение не сулило бы ничего хорошего. Но не для троих на голову отбитых прислужников Тьмы. Сладкие уста Ведьмы даровали им ключ от обители наслаждений, опутанной магическими письменами, чтобы ни одна живая душа не стала свидетелем разврата, сколь бы ужасен он ни был.       Троица последовала за Савако. Как только дверь плотно была заперта на ключ, Оливера мягко толкнули в кресло, чтобы тот расположился поудобнее, словно зритель перед выступлением в театре. Для него было выделено самое лучшее место — Савако позаботилась об этом. Она знала, что Оливер, едва приземлившись в кресло, уже настроился на превосходный вечер. Иначе почему так загадочно улыбалась?       Вслед за Савако в сторону широкой кровати, точно зачарованные, направились Камелия и Лаура. Находясь в предвкушении сладострастного подарка, они не могли сделать лишнего движения и вдоха, только бы не испортить хорошее расположение духа Савако. Та же, понимая, что две девушки находились под её полным контролем, тихо ликовала. Давненько она так не развлекалась.       Первой жертвой, как и в столовой, Савако выбрала Камелию. Свой гнев на милость она уже давно сменила по отношению к рыжей ворожейке, но это нисколько не мешало ей быть резкой с ней. Савако практически сразу утянула Камелию в грубый поцелуй, совсем не церемонясь с покрасневшими от такого отношения губами. Ворожейка томно выдохнула через нос. Будь перед ней доверенная в её руки любовница, она тотчас бы запуталась тонкими пальцами в чёрных как смоль коротких волосах. Но как можно было даже допустить мысль о том, чтобы сравнить свою госпожу с обыкновенной распутной девицей? Это возмутительно! Влажные фантазии о том, чтобы взять свою бывшую напарницу по знахарскому ремеслу, в данный момент полностью были перекрыты осознанием того, что брать сегодня будут только её. Так что пока Савако игралась с рыжими локонами, Камелия не осмелилась даже руки поднять в направлении своей госпожи.       Раскаяние кровью затмевало одурманенный мозг. Не стоило оскорблять «приближённую» своей госпожи.       Зависть тёмными плетьми прокрадывались между каждыми извилинами. С Лаурой госпожа обращалась нежнее! Она даже смотрела на неё по-другому, нежели на Камелию!       Поделом тебе, Камелия Ибсен. Поделом.       Сегодня тебя отдерут, как шлюху, две девушки, а за этим будет наблюдать один нервозный товарищ и удовлетворять себя.       Но всё ещё только начиналось. Савако настолько увлекла Камелию огнём поцелуя, что та не заметила, как лихо с неё полетело платье, отбрасываемое на пол. Очень быстро девушка осталась в чём мать родила. Но пламя горевшего здесь костра не давало замёрзнуть, а развешенные благовония обращали прилившее к каждой клеточке тело чувство всепоглощающего стыда в возбуждение.       Как только платье Камелии опустилось на пол, Лаура, осмелев, захотела проделать с Савако то же самое, но девушка хлопнула по наглой ручонке, потянувшейся в её сторону. Некромантка сразу всё поняла и, понурив голову, виновато отступила. Камелия прожгла напарницу взглядом. «Правильно. Не лезь раньше времени! Госпожа ещё успеет тобой заняться. Но сейчас-!..»       Отвлечённую на неосмотрительность Лауры Камелию Савако привела в чувство, когда прикоснулась к её подбородку и нижней губе. Ворожейка тотчас вернула утраченную концентрацию. Нежные руки медленно прошлись по лебединой шее, перешли на узкие плечи и очерченные ключицы. Лёгким взмахом Савако убрала рыжие волосы назад, чтобы они не мешали ей изучать каждый миллиметр идеально красивого тела. От плеч ладони скользнули к середине, чтобы пальцами провести по грудине и спуститься к объёмному бюсту. Поглаживающими и массирующими движениями Савако оценивающе щупала грудь, оглаживала большими пальцами соски и пристально наблюдала за реакциями Камелии. Особенно интересно стало, когда одна из рук резко прошлась по животу, спускаясь всё ниже и ниже, и остановившись на границе живота и лона. А посмотреть было на что, помимо подрагивавшего от возбуждения упругого тела: разрумянившиеся щёки, сбитое дыхание, растерянность. Да, Камелия, практиковала и ранее секс с женщинами. Но её реакция говорила лишь о двух вещах: во-первых, она давно этим не занималась; во-вторых, она впервые находилась в пассивной роли. Но Савако, приняв эти важные детали к сведению, всё равно оказалась беспристрастна к такому малодушию. Коль нравилось лапать девчонок с наглостью заядлого посетителя борделя, так уж изволь хоть раз прочувствовать, каково это — находиться в их шкуре. На что тебе жаловаться, если ты ещё и удовольствие получаешь?       Даже на то, что Савако так сильно раздразнила Камелию, а потом бросила, поставив на колени и переключившись на Лауру, ворожейка не могла жаловаться. Лишь слушать и внимать, голодными глазами глядя на госпожу, направившуюся со второй гостьей к кровати.       Лаура только этого и ждала. Запредельное наслаждение она испытывала тогда, когда ей отдавали приоритет и обращались лучше, чем с остальными. Савако, усадив Лауру на кровать, куда охотнее прижималась к знойному телу, к пухлым губам в неистовом поцелуе; с куда большим рвением стаскивала с неё красное платье, которое снималось легче, чем у Камелии: стоило только потянуть за толстые ленты, завязанные на загривке. Открывая своему взору не менее объёмные, чем у Камелии, груди, Савако всё же сдалась, поняв, что в юкате будет жарковато. Но она не стала раздеваться догола: все интимные части тела прикрывала сараси. Отбросив одежду, девушки на кровати продолжили целоваться. Лауре, как получившей от своей госпожи большее расположение, нежели Камелия, Савако позволила быть куколкой поактивнее, а потому дозволила положить руки на плечи, тем самым немного приобнять свою госпожу. Но не более того. Как только Савако почувствует наглость со стороны нерадивой девчонки, она тут же переломает той руки. Это Ведьма дала ощутить Лауре тем резким жестом, которым она отбросила от себя ладонь Лауры в первый раз. Некромантке и этого хватило для счастья: ей позволили сделать то, о чём Камелии можно было только мечтать! Это осознание по-настоящему сводило с ума Лауру, от прелюдий, становившихся всё более дикими, становилось тяжело дышать. Разогрев подошёл к концу ровно в тот момент, когда Савако украдкой, почти незаметно скользнула пальцами по животу и остановилась на лобке блондинки. Коварная усмешка застыла на вишнёвых губах Ведьмы, когда в ответ на пару пальцев, нащупавших влажный клитор, Лаура от неожиданности вздрогнула и от переизбытка ощущений выгнулась назад, впрочем, успев поставить позади себя руки и удержаться в принятой позе. С измученных губ в тот момент сорвался тягучий стон, патокой разлившийся по всей комнате, не выходя за её пределы.       Камелия, всё это время сидевшая на коленях, больше не могла сдерживаться. Её тело изнывало от невозможности не то, что присоединиться — даже прикоснуться к себе без ведома госпожи. Как тут сдерживаться, когда на кровати разгорался пожар между женскими телами? Вот и Оливер не выдерживал уже, ослабляя ремень на штанах, медленно, растягивая удовольствие и всячески оттягивая неизбежное. Его выдержке можно было только позавидовать, тогда как Камелия уже изнемогала. Заметив краем глаза начавшего себя трогать товарища, Камелия брезгливо отвернулась. Ей было противно наблюдать мужские гениталии в такой обстановке, но ещё больше ей претила мысль о вуайеризме. Камелия хотела оказаться там, на кровати. И плевать, что на это бы рукоблудствовал Оливер — и пускай! Все ворожеи имели нездоровые влечения, и в их среде принято было относиться к ним с пониманием, сколь бы ни была диковинна сексуальная практика.       Камелия бросила взгляд на госпожу из-под дрожавших ресниц. Она невербально умоляла Савако о том, чтобы та приняла её к себе, в обитель искушения и разврата. И когда колени начало неприятно покалывать, а руки уже были в шаге от того, чтобы сорваться на самоудовлетворение, Ведьма наконец-то обратила внимание на свою нерадивую прислужницу. Её жалкий вид будоражил сознание, Савако воображала себе, насколько низко та сможет пасть, чтобы урвать лакомый кусочек сполна.       Идея о приглашении пришла сама собой. Савако спустила вниз руку и выставила её перед Камелией. Слова на приглашении были таковы:       «Коленопреклонённая ворожейка, поцелуй мою руку с пунцовыми ногтями и заплетающимся языком назови меня своей госпожой».       Что Камелия покорно и проделала, вложив в пригласительный жест всё своё раболепие. Савако удовлетворённо кивнула и чуть ли не рывком подняла ворожейку с колен. Лаура протянула ей вторую руку и вместе с Савако утянула Камелию на кровать.       Обнажённая лисица оказалась поймана в капкан из четырёх женских рук. Сидя на коленях, девушки бесновались, покрывая друг друга жаркими поцелуями, охаживая в основном то тело, которое было сейчас посередине — тело Камелии. Позади неё пристроилась Савако, а спереди — Лаура. Обе они играли с телом рыжей ворожейки как им хотелось. Только Савако теперь почти не принимала участия в процессе: она целовала девушек, периодически начиняя их распаляющим ядом, исподтишка трогала Камелию за грудь, слегка пощипывала затвердевшие соски. Лауре же досталась истинно активная роль в главном действии, пускай и с волеизъявления Ведьмы: она воочию лицезрела беспомощность напарницы, оставляла засосы на белой коже, горевшей сейчас алым пламенем, оглаживала живот и бёдра. Она возвращала Камелию в пекло, которого та невольно лишилась, сидя на холодном полу. И Камелия, постанывая, снова входила во вкус.       Монотонные действия не могли долго продолжаться, особенно, когда женские тела находились на пределе. Савако в момент мимолётного затишья, когда ворожейки остановились, чтобы перевести дыхание, резко завела руки Камелии назад, из-за чего та, немного потеряв равновесие, высвободила ноги из согнутых в коленях — теперь они почти что прижимались к груди. Понятное дело, что та была к такому не готова, а потому напряглась. Но Савако была равнодушна к такой пустяковой проблеме. Снисходительно-вкрадчивый шёпот, прикушенная мочка уха и отвлекающий страстный поцелуй сделали своё дело, и Лаура сумела раздвинуть ноги Камелии без малейшего труда. Та уже не сопротивлялась, а потому некромантка, смазав пальцы, начала медленно погружать их внутрь, не забывая при этом активно массировать клитор. Камелия, конечно, взбрыкнулась, но этот жалкий акт неосознанного сопротивления был сиюминутно подавлен. Девушка и не хотела больше роптать, её тело стало на редкость податливым. Внизу всё горело, вздохи обращались плохо сдерживаемыми стонами. Савако, остававшаяся сзади, всё так же продолжала оглаживать тело Камелии, дрожавшее перед ней от непреодолимого желания кончить прямо сейчас. Продолжая дразнить и мучить ворожейку, Ведьма явно испытывала её терпение. И именно в такой момент она решила вновь поцеловать Камелию, заставив ту жалостно простонать ей в губы. Но Савако была беспощадна как никто другой. Переглянувшись с Лаурой, она переключилась на поцелуй с ней. При том простом условии, что Лаура ни на секунду не прекращала ни проникновения, ни натирание, Камелия едва не задохнулась от возмущения. Как можно так было издеваться над её погрязшей в грехах душой?!       Но поцелуй Ведьмы на этот раз продлился недолго: то было незримое заключение маленького контракта на продолжение игры с Камелией.       Лаура ненадолго остановилась, но лишь для того, чтобы Савако без труда завалила Камелию на спину, зафиксировав её руки над рыжей шевелюрой. А некромантка, придвинувшись ближе, закинула ногу напарницы к себе на плечо и воспользовалась этим, чтобы изменить угол проникновения и, точно назло, добавить ещё один палец. Но на сей раз Лаура не притронулась к клитору. От такой щемящей несправедливости хотелось выть, но Камелия чисто физически уже не смогла бы ничем помочь себе. Она поняла только одно: игра с её телом стала изводящей. Савако будто хотела проверить, насколько девушку ещё хватит. Что ж, раз это игра на выдержку, то Камелия согласна в неё поиграть!       Или же нет… Как-то слишком быстро Ведьма сменила своё отношение. Кнут и пряник слишком часто сменяли друг друга, при этом кнут занимал большую часть времени. А оттого крохи сдобного удовольствия ощущались слаще и желаннее. Именно такая мысль посетила Камелию, когда Савако, продолжая удерживать руки своей милой пленницы, пристроилась сбоку от неё, чтобы продолжать ей мастурбировать. Это разительно отличалось от того, что с ней делала Лаура. Оно и понятно: сказывалась разница в опыте. Никто из них не мог поравняться с женщиной, за плечами которой не одно столетие жизни, богатой самого разного опыта. Трение, начавшееся мягко, усилилось с нажимом, каждый раз заставляя Камелию беспомощно трепыхаться в её руках. Добавление силы и частоты в это действо, окончательно уничтожило самообладание Камелии, когда, испустив рваный вздох, сорвавшийся на стон, она выгнулась дугой, возвестив тем самым окончание акта этой развратной пьесы.       Но Камелии было невдомёк, что это ещё не конец. Получив время на передышку, она тут же её лишилась. Савако вернулась на своё предыдущее место и, подняв Камелию за растрепавшиеся волосы, вкрадчиво прошептала:       — Ты наверняка устала, моя хорошая?       — Д-да, госпожа… — пролепетала Камелия.       — А вот я — нет, — Савако жеманно улыбнулась и легонько толкнула Камелию вперёд, чтобы та уткнулась в грудь Лауры. — Твоя подружка всё ещё не удовлетворена. Или ты думала, что мы тебя оттрахаем, а сама ты будешь только лежать, да принимать наши ласки?       — Н-нет-нет, я так не думала, госпожа!.. — воскликнула Камелия, стараясь не смотреть Лауре в глаза. Этот стыд слишком одурманивал, девушке претила мысль о том, что ей такое нравилось. Трудно было взглянуть правде в глаза. Уж таково положение Камелии. — Не думала, правда!..       — Вот и славно, — Савако зажмурилась, точно кот, объевшийся сметаны.       — Что прикажете мне сделать, госпожа?       — Я же сказала: рыженькие хорошо работают языком. Если ты не глухая, то прекрасно меня слышала. Приступай.       Всё было ясно и так. Камелия не помнила, чтобы раньше таким занималась, но всему рано или поздно приходиться учиться. В дальнейшем это могло бы пригодиться, чтобы скрасить скучные вечера. Пристав к груди Лауры, Камелия начала мять её в своих мокрых руках, языком проходиться по затвердевшим соскам. Пускать в ход зубы она не рискнула. Да и зачем, когда нужный эффект достигался и без этого: Лаура томно застонала, подставляя своё тело под дальнейшие ласки. Которые не заставили себя долго ждать. Входя во вкус, Камелия подобно дикой кошке принялась вылизывать грудь напарницы, опускаясь всё ниже, к животу. Она подумала, что теперь будет стоять у руля, теперь она будет доминировать в грязном танце.       Вот только не учла она, что Савако всё ещё оставалась позади. Не учла и того, что когда она толкнула ворожейку вперёд, то поставила на колени. Заметила это Камелия только тогда, когда, убрав рыжую прядь за ухо перед опусканием к чужому лону, почувствовала грубое проникновение в своё влагалище чего-то покрупнее пальцев. Вскрикнув, она развернулась в тот момент, чтобы увидеть небольшой предмет фаллической формы в руках своей госпожи, который медленно, но верно погружался внутрь податливой плоти. Такой игрушкой частенько пользовались в публичных домах, да и в рядах Чистильщиков эта вещица была популярна. Не каждый хотел и не каждый имел возможность заниматься сексом с живым человеком. Только этот предмет спасал несчастных, обречённых на одиночество даже среди своих.       Заметив вопросительный, полный слёз, взгляд Камелии, Савако только усмехнулась:       — Я не говорила, что не трону тебя во время второго действия, — она пальцем погладила фаллос, вытащив его ненадолго только для того, чтобы начать вгонять его с новой силой под полнозвучный стон Камелии. — Лаура, хорошая девочка, отлично тебя растянула. Тебе стоит поблагодарить её, не правда ли? Не каждый мужчина будет так обходителен с тобой.       — Нгх!.. Госпожа… прошу вас… — простонала Камелия. — Н-нежнее…       — Нежнее? — брови Савако взметнулись наверх. — А разве заслужила ты моего снисхождения? Я так не думаю. Забудь о своём достоинстве, Камелия. В моих руках ты всего лишь шлюха, — с этими словами Савако с плотоядной усмешкой шлёпнула ворожейку по упругому заду. — Уж постарайся развлечь меня. Если ты окажешься бесполезной даже как шлюха, то какова цена тогда тебе будет? Подумай хорошенько, если в твоей рыжей головушке находится мозг, в котором больше двух извилин.       Камелия покорно опустила глаза. Ни слова поперёк, ни единой жалобы больше не слетело с её уст — только громкие несдержанные стоны, эхом отражавшиеся от стен комнаты, как и полагалось шлюхе. Она сама виновата, что всё так вышло. Она должна в ноги кланяться и благодарить дрожащим голосом Ведьму за то, что та не убила её на месте. Такой расклад — быть униженной и оскорблённой — оказался для бесстыжей девчонки получше смерти. Растоптав гордость, Ведьма расковыряла гнилую душонку своей прислужницы, явив ей самой правду о себе, которую та всячески отрицала.       Да, Камелия Ибсен. Ты грязная шлюха.       Держа обеими ручонками бёдра Лауры, Камелия усерднее обычного стала работать ртом, ведь на сей раз (в этом не оставалось никаких сомнений) от этого зависела её жизнь. Облизывая языком пульсирующую, исходящую влагой точку, она чувствовала, как тонкие пальцы некромантки требовательно зарывались в её рыжие пряди, как Савако продолжала возвратно-поступательными движениями вставлять во влажное влагалище фаллос и обманчиво-ласково оглаживать ягодицы. По ним приходились шлепки ровно в тот момент, когда Ведьме казалось, что Камелия халтурила. Хотя скорее то была её прихоть. Как Савако обмолвилась ранее, у Камелии было потрясающее тело. В особенности её упругий зад, покрасневший сейчас от хлёстких ударов госпожи. Невозможно удержаться от того, чтобы порезвиться с такой плотью, точно с запретным плодом. Впрочем, запретным только для простых смертных. Но не для могущественной Ведьмы, подчинившей себе бесконечный цикл.       Савако жадно облизывалась, рассматривая аппетитные формы и изгибы женского тела. Из такой красавицы вышел бы замечательный ужин, мясо первосортного качества!       Ведь нет ни одного живого существа на свете, которое бы Савако не смогла пожрать. Неутолимый голод вывел жизненное кредо: «Кто угодно может быть съеден, даже если этот кто-то — против».       А-ха-ха-ха-ха!       А пока кровать наполнялась женскими стонами и полыхала огнём от страстного соития, Оливер заворожённо водил рукой по своему члену и никак не мог остановиться. Дивное ли дело — только это приносило ему должное удовольствие. Сколько бы раз его ни пытались принудить к половой связи женщины или мужчины, он категорически отказывался. Близость с чужим телом внушала ему необъяснимый страх. Насиловать друг друга в рядах Чистильщиков было запрещено, если только в них не бродила такая же редкая аномалия, как Оливер, которая бы ловила кайф от изнасилований. Но никто при этом не запрещал принуждать, создавая тем самым пассивное согласие и принося в половой акт больше острых ощущений. А Оливера, при всей необычности своей внешности, многие находили привлекательным милым мальчиком, несмотря на возраст. За его вниманием охотились властные женщины, презиравшие миссионерскую позу, и мужчины, которые жаждали зажать робкого и нервного мужчину в углу, грубо поставить на колени, но потом, конечно же, нежно с ним обойтись, поймав дрожащие губы в поцелуй.       Но чёрта с два. Оливер раз за разом избегал этого, даже когда на него шло более одного или двух человек. Правила есть правила, а за их нарушения Чистильщики жестоко наказывали. Оливер мучился от непонимания того, что с ним, чёрт возьми, не так. Почему все вокруг так любили сношаться друг с другом, а он — нет? Ответ нашёлся сам собой, когда однажды он случайно подсмотрел соитие двух парней из спрецотряда, которые вернулись с выполненного задания и решили снять напряжение. Первым делом Оливер хотел было стыдливо отвернуться и поспешно уйти. Но не тут-то было: жаркое дыхание незримого духа коснулось загривка, опалив разом всё тело и устремившись в низ живота. Оливер и сам удивился, когда осознал, что произошло. Чем больше он смотрел на петтинг, плавно перераставший в пенетрацию, тем горячее и твёрже становилось в штанах. Те парни так и не заметили притаившегося наблюдателя. Как и многие другие парочки, за которыми стал периодически подсматривать Оливер. В первый раз он подумал, что это всего лишь случайность. Во второй раз — совпадение. В третий — закономерность. Испытывая всё те же эмоции, что и в первый раз, Оливер в один прекрасный день поддался им настолько, что едва не начал рукоблудствовать, как умалишённый, в коридоре, где его могли легко увидеть. И именно в третий раз его заметил глава Чистильщиков, который, вопреки нервозным метаниям Оливера, совершенно спокойно отнёсся к новому открытию. На вопрос: «Почему ты не сказал раньше? Ты ведь мог избежать стольких проблем», он ответил, смущённо почесав макушку: «Так разве я знал?..»       Будь то мужчина с женщиной, мужчина с мужчиной, женщина с женщиной, кто-то один из них или больше двух — Оливер дрочил на каждое произведение развратного искусства, которое ему повелось застать, и никто не был против. А оргия из трёх прекрасных дам, в которой кокетливая некромантка и властная Ведьма нагибали наглую ворожейку, довела мужчину до настолько дикой высшей степени наслаждения, что, излившись в третий раз, он, пребывая на волне экстаза, обмяк, потеряв сознание.       То же самое случилось и с Камелией, которая за несколько секунд до отключения сознания Оливера довела до оргазма Лауру. Перед этим она сама напряглась всем телом и, достигнув пика, опустилась на бёдра напарницы. Стенки влагалища с высокой амплитудой сокращались вокруг фаллоса, сделавшего своё дело. Сама же Лаура, не имея возможности откинуться назад, упала вперёд, коснувшись подбородком разгорячённой спины Камелии и взмокших рыжих волос.       Одна только Савако продолжала сидеть в сейдза, ничуть не запыхавшись, и рассматривать результат своей небольшой шалости. Шалость удалась, что тут скажешь: результат удовлетворил Ведьму сполна.       …       Нира, вниманию которой достались лишь поцелуи госпожи в адрес двум девушкам (и слава Богу!), только за голову схватилась от непонимания происходящего:       — Ч-ч-ч-что это было?       — К этому невозможно привыкнуть, — Артур нетерпеливо вздохнул, проходя в мастерскую. — Такова уж Тьма в самом её настоящем обличии. Человеку вроде меня туда путь заказан. Ну, если я, конечно, не захочу стать ворожеем. Подсоби мне, пожалуйста, — он подозвал девочку к себе, чтобы та держала оружие ровно, пока алхимик будет чертить нужные символы для зачарования. — А я не хочу становиться ворожеем, как ни странно. Сила не только человечества, но и всего мироздания — в балансе. Пребывая в этом состоянии, я могу раскрыть свой потенциал на все сто процентов.       — Раз так, то я не смогу раскрыть свой потенциал полностью? — вопрошала Нира.       — Как человек — нет. Но как порождение Тьмы, дитя Ведьмы, Первый Гибрид... Вполне, — Артур ненадолго остановился, чтобы едва заметно пожать плечами. — Всё от тебя зависит.       — Ясно... — Нира закусила губу. Охваченной тяжёлыми думами, ей было тяжело сконцентрироваться на помощи Артуру. — Мне всё равно не даёт покоя то, что погружение во Тьму вынудит меня совершать столь мерзкие вещи. Даже тогда... и вчера... и сейчас...       — Мерзкие, говоришь... — протянул Артур. Тема для разговора с девочкой переходного возраста не самая удачная, но с другой стороны, это существо более не человек, а значит, и этическими нормами можно пренебречь. Артуру, по большому счёту было всё равно: рано или поздно Савако бы передала девочке и эти знания. Но он мог хотя бы немного подготовить Ниру к тому, что та в конечном итоге станет лишь хуже. Хотя бы за счёт того, как был отвратителен с человеческой точки зрения её нынешний облик. — В каждой мерзости есть прекрасное и в каждом прекрасном есть мерзкое. Вот ты сейчас наблюдала за непристойностями со стороны Ведьмы. Что ты почувствовала?       — Мне сложно это объяснить. Хотя бы потому, что вы мне и не дали толком рассмотреть… Но то, что я успела увидеть... это было отвратительно. Но... — Нира задумалась, из-за чего лезвие едва не выпало из её рук, — ...но красиво.       Артур помрачнел. Выражение его лица было сложнее некуда, трудно было понять, что он испытывал прямо сейчас. Артур продолжал свои беспристрастные разъяснения:       — Этими людьми движет Похоть, припорошенная извращениями. Выпуская грех наружу, они невольно стремятся к Свету, то есть, к очищению. Так они поддерживают баланс и открывают для себя новые границы. Осквернение и очищение, падение и взлёт. Из такой череды маленьких событий и состоит человеческий прогресс. А Ведьма... Она его ускоряет ради достижения своей цели.       — Вот, значит, как, — Нира покопалась в памяти. Её точно осенило. — Знаете, Мастер... Мне всё не давал покоя тот белокурый дядя, которого госпожа Савако привязала к кровати. Когда я поедала ту женщину, которую он принёс в жертву, я почувствовала то, что сейчас чувствую от тех господ за стеной. Этот дядя тоже Чистильщик?       — Нет, — мягко отрезал Артур. — Вероятно, он тогда был охвачен тем же грехом, что и эти Чистильщики. В конце концов, от переизбытка чувств он поцеловал меня.       — Он — что?! — Нира поморщилась. — Ужас! Ужасный ужас!       — И не говори, — поддакнул Артур, переключаясь на следующее оружие. — Хотя, впрочем, мне всё равно. Этот человек владеет тейгу, благодаря которому он может принимать облик и мужчины, и женщины. Уж не знаю наверняка, связано ли оно с этим, могу только предположить, но предаться Похоти с любым человеком в любом обличии для него не проблема. Савако ему не хватило, вот он и переключается на меня. Ни романтические, ни сексуальные связи меня не привлекают, но я — гостеприимный алхимик и мастер своего дела. Отказать в подобной мелочи было бы некрасиво.       — Так же нельзя! — Нира нахмурилась. Ей не верилось в то, что приходилось отчитывать тридцатилетнего мужчину, будто маленького ребёнка, которому впервые передают знание о личных границах и их отстаивании, чтобы никакие мерзкие «дяди и тёти» не посмели их нарушать. — А если бы он в постель вас потащил, как женщину?       — Не отказывая в мелочах, нужно уметь отказывать по серьёзным вещам, — с умным видом ответил Артур.       — Ну и дела... Он-то сильнее вас, Мастер.       — Не сильнее Савако.       — И ещё: мне показалось или вы знали этого человека? — Нира внимательно сверлила глазами Артура. Царство любопытства сейчас распахнуло свои двери так широко, как никогда прежде. — Вернее, не его самого, а то, что он скрывает. Иначе бы не показали меня, потерявшую рассудок и обретающую его за поеданием человека из Революции. Я ошибаюсь?       Артур молчал долго. Так, будто он и забыл о том, что ему вообще задали вопрос. Обработав лук и стрелы, он принялся за предпоследнее оружие — короткий меч. Нира послушно стала ему помогать в монотонной работе. Это действие настолько гипнотизировало, что девочка дёрнулась, когда услышала предназначающийся ей ответ:       — Мне нравится ход твоих рассуждений. Но ты не можешь только на основании этого полагать, что мне что-то известно про него. Когда он только пришёл в нашу хижину, это была наша первая встреча и наше знакомство. Мне не было ничего про него известно. И о Тьме внутри него — тоже.       — Так значит-... — но Ниру оборвали:       — Тьма есть внутри каждого человека. Но знаешь, почему так много людей стремиться к Тьме? Потому что она покровительствует Истине. Нечего скрывать, можно побыть самим собой. В то время как Свет настолько ярок, что порождает Ложь. Но как бы ни стремились люди к одной из сторон, всё равно люди со стороны Света могут оступиться, а люди со стороны Тьмы — спохватиться. И только за счёт этого незыблемый баланс не разрушится, — Артур помрачнел. — Довольно об этом человеке. В тишине мы быстрее завершим работу.       И больше он ничего не сказал. Лишь в мыслях сделал себе небольшое замечание:       «Нира всё верно почувствовала. Франциск Бонфуа — непростой человек. Но что-то мне подсказывает, что лучшим будет прекратить обсуждение его личности. В противном случае я создам шанс того, что Нира невольно всё испортит».       Трое гостей вышли из хижины алхимика чистыми, с готовой партией светящегося оружия и с лёгкими, как у одуванчиков, головами. Ни словом более они ни с кем из обитателей дома не перекидывались, даже друг с другом до конца своего маршрута. Только с госпожой они учтиво распрощались и отправились восвояси.       Нира же, обуреваемая непростыми чувствами, желала о многом поговорить с Савако, но та с нежной улыбкой спровадила девочку вон и предоставила самой себе. Нира нахмурилась: именно сейчас, когда у неё возникло столько вопросов, она не имела возможности получить ответы на них. Это ужасно нечестно! Но пойти против воли Савако было вдвойне ужаснее. А втройне — осознавать это и не мочь ничего с этим поделать. Так что девочка не придумала ничего лучше, чем отправиться на охоту. Может быть, только так она сможет окончательно и бесповоротно убедиться в чём-либо.       Артур в отсутствии работы преспокойно отправился спать. Савако тоже думала, что займётся этим, но не тут-то было. За всё время своего акта высказывания гостеприимства, она ни разу не прикоснулась к себе и не позволила сделать это другим. Но внезапный гость, устроивший чародейке ночное рандеву, изменил планы Савако. Она была рада его видеть. Парадоксально то, как она при всех своих взглядах, лишённых ограничений и предрассудков, всё равно была готова отдаваться только мужчине.       Именно с ним она обменялась приветственными поцелуями. Магические письмена всё ещё были сильны, так что Савако полностью расслабилась.       — Не думала, что ваш повторный визит мне стоило ожидать так скоро, — проворковала Савако, томно припадая к груди мужчины. — Господин Бонфуа.       — К сожалению или к счастью, моя госпожа, я пришёл раньше, — прошептал Франциск. — Если я не вовремя, вы вольны выставить меня за порог.       — Нет-нет, вы как раз вовремя, — Савако саркастично улыбнулась, проведя ладонью по груди Франциска. — Или вы думали, что, тайком вторгнувшись в мои владения, вы просто так сможете уйти? Не позволю.       — Тогда я был бы не прочь вторгнуться в ваши владения как подобает, — Франциск встал на одно колено перед девушкой и прикоснулся губами к костяшкам тонких девичьих пальцев. — Любой ваш каприз будет исполнен.       — Любой, говорите... Верю, — Савако довольно посмотрела на светлую макушку. — Что же, сперва спрошу: что насчёт дела? Вы готовы подчистить следы, господин Бонфуа?       — Разумеется. Как только последняя партия орудия попадёт в руки Чистильщиков, она уже будет не нужна.       — Вот и замечательно. А теперь, мой каприз...       — Что угодно для госпожи Ведьмы, — Франциск поднял голову.       — Ваше замечательное демоническое орудие ведь позволяет вам принимать любой облик, — Савако не спрашивала — она подтверждала. — Понимаете ли, эта бесстыдница, оказывается, желает, чтобы ею овладел один конкретный человек, с которым она имела честь познакомиться раньше вас. Но так как в этой жизни ей не суждено не то, что построить духовные узы — даже нормально связаться с этим человеком — она согласна хотя бы на симуляцию. Без духовной связи внешнего сходства будет вполне достаточно. Сможете организовать?       — Интересный каприз, — хмыкнул Франциск. — Кто же этот счастливчик, который завоевал сердечко нашей робкой Савако?       Ведьма хитро сощурилась.       — Говерт де Вард.       Франциск сперва замер с прежним выражением лица. Затем медленно опустил голову, за мгновение до того, как глаза скрылись за выбившимися светлыми локонами, Савако уловила помрачневший взгляд мужчины. Странное трудночитаемое чувство встало ему поперёк горла, въедаясь в каждый миллиметр шеи, оборачиваясь незримою цепью.       Что же это?       Но проанализировать Савако не успела: слишком быстро всё растворилось за маской. Да и Франциск поспешил выполнить просьбу девушки. Теперь на коленях перед Савако сидел Говерт де Вард. Ведьма отступила, отдав контроль над телом девушке. Теперь она вновь стала немой и молчаливо восторгающейся чародейкой. Её сердце взбудоражено колотилось при виде желанного мужчины. Обманутый мозг отключился, теперь полностью исчезло понимание, что это всего лишь иллюзия. Оказавшись в объятиях фальшивого идола, Савако растаяла…

***

      В тихой деревушке, где небо будто обнимало землю, всплывал закат, отливаясь всеми оттенками золота, оранжевого и малинового. Солнце опускалось медленно, как будто наслаждаясь своей последней и величественной прогулкой перед тем, как скрыться за горизонтом. Облака, подсвеченные яркими красками, сливаясь, напоминали мягкую шаль, накинутую на плечи вечерней тьмы.       В самом отдалённом уголке Каменцов стояла старая хата, местами в которой виднелось прогнившее дерево. На замызганной в пыльном жиру скамейке сидела пожилая женщина. Её лицо, усыпанное уродствами и глубокими морщинами, состарилось лет на двадцать, отражая историю, полную переживаний и утрат. Ветер, прорывавшийся сквозь приоткрытые ставни, шевелил её поседевшие волосы, а в глазах читались глубокая печаль и усталость. Она смотрела в даль, куда уходили последние лучи солнца, и в этот момент в её сердце зародилась самая настоящая смута.       Эта вечерняя тишина была обманчиво спокойной… Надежда Люткевич не знала, сколько времени прошло с тех пор, как завершилась её «последняя миссия» — это отравление, о котором никто не должен был знать. Коварное соглашение, принятое напоследок перед самой расплатой за свои грехи. Но что в итоге? Был ли это акт мести или злая шутка судьбы? Скорее второе, но точный ответ ускользал от женщины, как мимолётный аромат угасавших осенних цветов. С каждой минутой, в предвкушении надвигающейся судьбы, Надежда ощущала, как тень на её сердце становилась всё глубже и холоднее.       С закатом жизнь вокруг продолжала свой черед. Громкие крики птиц, возвращающихся в свои гнёзда, смешивались с тихими звуками природы, создавая мелодию, которая лишь внушала ощущение благополучия. Но для неё этот звук был лишь фоном к её мрачным размышлениям. Она с рождения знала, что наёмные убийцы — это не просто миф, созданный стараниями обманутых умов, а настоящая угроза. Уж таков был мир, в котором она родилась и выросла. И сейчас её собственное существование висело на волоске.       «Кто же придёт за мной?» — думала Надежда, позволяя воспоминаниям о прошлом лёгким туманом накрыть её. Вместо того чтобы испытывать страх, в ней росло осознание того, что её время на исходе. Да, она знала, на что шла, когда заключала договор с Альфредом. Возможно, своим поступком она искупила свои грехи, и теперь её ждет другой мир. В конце концов, её роль, как посредника Чистильщиков, также утратила своё предназначение. Отравительницу мяса рано или поздно вычислят, заодно выяснят, кто был заказчиком. Для Надежды Люткевич всё давно было предрешено ровно с того момента, когда она поддалась пьянящему искушению. И неожиданное отравление лишь стало финальной точкой в цепи действий, где каждое новое решение вело к необратимым последствиям.       Солнце почти исчезло, полумрак медленно окутывал деревню. Каждый новый тёмный оттенок на небосводе божественным метрономом отсчитывал в тишине последние часы жизни Надежды. Женщина сжала ладони, слегка дрожащие от печали и решимости. Её взгляд был устремлён в сумеречную бездну, и она знала, что этот вечер станет не просто концом, но и началом чего-то нового.       И вот она ждала. Ждала того, кто придёт за ней, словно тень прошлого, готовая окончить эту игру. Но пока вдали слышались стенания, предвещавшие падение Северного фронта, измученный мозг пустился в танцы со старыми воспоминаниями, терзая наболевшую грудь.       …Под бесконечную пляску огней в лунном свечении творились настоящие чудеса. В ночь разудалую, когда молодёжь была пьяна и весела, происходили страшнейшие глупости, на которые только был способен человек. Трое молодых людей, бродивших по окрестностям Каменцов — деревни, что была затеряна среди лесов и озёр — беззаботно проводили отпущенный им вечер разгульного досуга. Хохоча и перекидываясь шутками, они уходили всё дальше и дальше от огней человечества, в самую глушь. В эту ночь, когда духи природы обретали свою силу, принято было собираться у воды и восславить летнее солнцестояние, молодые неискушённые люди искали цветущий папоротник, искали травы, пока ещё можно было. Двое дюжих парней вели под руки румяную красавицу, всячески оказывая ей знаки внимания. Вдали слышался гул голосов десятков людей, охваченных беспутством, грехами постыдными, низким отступничеством от Бога, а эта троица, выполнив все обряды до заката, отправилась на поиски заветных трав, совершенно не догадываясь, что их ждало.       Ночь была ясной, полнолуние освещало их путь к водоёму, и ребята весело смеялись, распевая непристойные песни и рассказывая друг другу сквозь смех забавные истории. Порядком напившись в родном доме, они стали ещё более расслабленными и беспечными. В лесу компании посчастливилось найти тайное озеро, про которое предки рассказывали всякое. То славный источник с чистейшей водой, то верная погибель — сам чёрт не разберёт, что из этого правда! Взгляд на рябь воды притягивал, как будто манил их навстречу приключениям.       Да куда там! Говорили взрослые, что поберечь себя надо в сегодняшнюю ночь, не ходить далеко в лес, да молодёжь глуха осталась к заветным предостережениям.       Спонтанность праздника захватила троицу, и вскоре они начали прятаться от друг друга, играя в необычные игры. Скрываясь за берёзами да за ясенями, девушка хихикала, подзывала к себе парней, точно с порочным умыслом совершить грехопадение. Ведясь на эту игру, юноши гонялись за первой красавицей деревни, да безуспешно: только косу её, мелькающую между деревьями, они и видели.       В какой-то момент, когда ребята наконец-то предприняли попытку поймать девицу, один из парней поскользнулся на мхе и кубарем покатился в воду. Второй парень с девкой только охнули, пропустив удар сердца. Осторожно приблизились они к замершему телу друга и, к несчастью своему, поняли, что тот ударился головой о камень, скрытый под поверхностью. Коварная водная гладь никогда не обманывала: несчастье свершилось. Сначала друзья подумали, что это, должно быть, страшная шутка, но к их ужасу, когда они вытащили товарища и тщательно осмотрели, он не дышал.       Паника обуяла их, и в состоянии шока они начали осознавать, что потеря друга — это не просто игра. Хотелось забыться. Это сон. Это просто дурной сон. Да… всего лишь сон. Или галлюцинация, созданная местной магией и запахом дурманящих трав. Стоит очухаться — и вот, всё окажется в порядке, все будут в безопасности. А сейчас… сейчас ощущение утраты притупилось, его затмевали силы крепкого алкоголя и этой особой ночи. Им нужно было утолить голод, который чуть ли не физически терзал их тела. После крепкой выпивки ведь следовало закусывать, верно? Натужно хохоча, точно надышавшись веселящим газом, парень и девушка устроили пир. Сладость солоноватых закусок дарила свежую, но такую приятную горечь на языке, что радость вновь заполонила их сознание. Ободрённые дурной шуткой судьбы и сбитые с толку, они в конце концов сделали невозможное — съели тело своего друга.       Измазанные в крови они почувствовали мгновенное облегчение, но вскоре на них навалилась волна угрызений совести и внутреннего ужаса: наваждение отступило. Ночь, однако, продолжалась, и мрак подкрадывался к ним, оборачивая их прежнюю дружбу в нечто ужасающее. Постепенно их разум начал размываться, и они стали искать привычный способ забыться — снова начали пить. Фляги, привязанные к их поясам, выручили их как нельзя кстати.       Однако этот ужасающий поступок оставил неизгладимый след на их душах, пускай им поначалу казалось, что это не так. В конце концов, обглоданное до костей тело приняли за растерзание дикими зверями, а умывшиеся в водах тайного озера сотоварищи подозрению не подлежали. И тем не менее, судьба оказалась беспощадна. Первым сдался парень. Он не мог справиться с тем, что произошло — воспоминание о кровавом пиршестве никуда не исчезало, и его тело стало реже поддаваться командам разума. Ему начали сниться страшные сны — образы упавшего друга, его оборвавшийся в лесной глуши голос, который даже не успел разразиться криком о помощи — настолько мгновенной была его смерть. Конец пришёл быстро — однажды он перестал выходить из дому, и жители деревни нашли его мёртвым, словно крапива задушила его ненасытный страх. Парня в последние минуты своей жизни рвало собственной кровью, но она не сумела скрыть выведенное на пергаменте послание: «Надя, милая моя Надя! Что же наделоли мы с тобою?..»       Именно так звали девушку, отправившуюся в роковую ночь с двумя парнями вглубь леса.       Оставшаяся одна, она обрела ещё больший страх, когда поняла, что тёмные силы, возможно, начали следить за ней. День ото дня её сознание всё больше уродовалось, в нём не оставалось ни единой здравой мысли. Лицо горело, как будто кузнец выливал на него жидкий металл, а её тело ослабевало. Люди в Каменцах были не дураками: смогли сопоставить случившееся несчастье и посмертную записку почившего товарища Нади, и понять, что к чему. Когда на лице появились первые рытвины, народ начал шептаться о проклятии — о том, как бедная девушка потеряла своих друзей и втайне стала есть человечину, чтобы заглушить чувство голода и печали.       Её возвращение к нормальной жизни становилось невозможным. Через несколько недель уродство, вызванное грехом, окончательно овладело Надей, и она превратилась в существо, которое не могло найти покоя ни среди людей, ни в лесах, где она когда-то радовалась жизни. Каждый шаг был напоминанием о том ужасе, который она пережила, и о том, что как бы она ни пыталась восстановить потерянную пустоту, её душа была обречена бродить между мирами. Каменцы сжалились над несчастной уродиной, но отселили её на самый край деревни, запретили детям даже близко подходить к её хате, чтобы однажды не обнаружить обглоданные детские косточки. Всё-таки доказательств дальнейшего поедания человечины у людей не нашлось, и они предпочли забыть о стареющей деве, как о страшном сне.       Ровно через год в деревню вновь пришла заветная ночь. В Каменцах вновь загорелись костры, праздник начался, но лишь немногие знали, что в лесу, среди теней и шорохов, бродила потерянная душа, искалеченная не только физически, но и духовно. Люди продолжали радоваться жизни, но тени утраченной дружбы и неосознанного ужаса навсегда оставались в их сердцах, когда, затаив дыхание, им приходилось проходить мимо старой обветшалой хаты.       …       Надежда медленно открыла глаза, почуяв чьё-то присутствие. Аромат, исходивший от наёмного убийцы, ни с чем нельзя было перепутать. Сладкий, пряный… конечно же, это был он.       — А вы, я погляжу, совсем не торопились, выблядки.       За спиной у Надежды выросла тёмная фигура Франциска, который будто стоял там с самого начала. Его беспристрастное лицо, однако, не стало преградой к добавлению в приятный баритон щепотки снисхождения.       — Ну же, госпожа Люткевич, не будьте так суровы ко мне, — проговорил он. — Я всего лишь последний на сегодня гость. Неужели вы не проявите гостеприимства напоследок?       — Напоследок, да?.. — Надежда тяжело вздохнула. — Я никогда не отличалась гостеприимством. Даже до того, как грех сотворил из меня урода, — краем глаза она зацепилась за лицо Франциска. — Вы все молоды и красивы, в Революции-то вашей. Ну, кроме того наркомана в красном пальто. Живите, пока можете. Наслаждайтесь жизнью, но не совершайте глупостей, — боль стиснула обливающееся кровью сердце. — Не будьте, как я…       — Вам вредно волноваться, госпожа Люткевич, — успокаивающе шептал Франциск. — Не переживайте, наша молодёжь обычно внемлет советам нас, старших, которые уже успели хлебнуть горя. Уверен, они прислушаются.       — Вот как. Вот и славненько, — Надежда слабо улыбнулась, кривя жабий рот. Она прикрыла глаза. — Мне самой бы жить и жить дальше. Вот только я запуталась так сильно, что уже не выберусь из этого клубка свалявшейся шерсти.       — Я прекрасно понимаю ваши чувства, — ответил Франциск положа руку на сердце. — Я сам до недавнего времени пребывал в смятении, не понимая, что для меня важно, а что нет. А для тех, кто запутался в «клубке свалявшейся шерсти» и не знает, как быть дальше… я готов побыть кошкой.       Надежда пропустила момент, когда сквозь дряблую кожу в шею вонзилась игла. Франциск, когда нужно было быстро умертвить свою жертву, отличался особой меткостью и милосердием.       — Спа-си-бо, — тяжко прошептала Надежда Люткевич.       В последний раз отголоски недавней улыбки скользнули по лицу и испарились, как и жизнь, по крохам покинувшая бренную плоть. Надежда с глухим стуком уронила голову на стол. Вот, теперь она как будто спит после тяжёлого рабочего дня. Последний солнечный лучик оставил на одном из шрамов свой прощальный поцелуй.       — Не стоит благодарностей, — таков был мрачный ответ Франциска.       Но Надежда уже этого не услышала…       И не нужно было.       Мёртвым слова не нужны.       А вот живым не помешало позаботиться и делом, и словом о мёртвых, чтобы уберечь тех, кто ещё топтал ногами эту бренную землю.       Вот и Франциск приступил к похоронному мероприятию. Только сделал он это с душой.       Заготовленные заранее цветы из лавки Кетиля он возложил на засаленную скатерть, точно на могильный камень, так, чтобы нежные лепестки коснулись морщинистого лба Надежды. Отойдя чуть поодаль, Бонфуа высек искру и поджёг полено, смазанное горючим веществом. В одной руке Франциск сжал кусок древесины, а второй перекрестился. Прочитав молитву за упокой души, он отрубил Надежде голову и сложил в приготовленный мешок.       «Ночной рейд… миссия выполнена», — после этих слов обезглавленное тело и старую хату охватило пламя.

***

      Во мраке ночном твари обретали силу. Порождения Тьмы получали уйму возможностей для своего ускоренного развития. Савако, будучи прекрасно об этом осведомлённой, в полнолуние вынесла своё дитя, Второго Гибрида, и положила на лужайку, полную душистых трав. Она знала, что начертанная месть должна была совершиться сегодня, и никак иначе. Доведённое своими усилиями до совершенства дитя Тьмы, охваченное страшным пороком, должно было достигнуть своего пика этой ночью.       Юна пребывала всё это время в заточении. Новое тело стало для неё тюрьмой. Не ведала несчастная девочка, в кого превратилась. Любой, кто потрогал бы её тело, сейчас бы сказал, что оно влажное, мягкое и склизкое, как чавкающая под ногами болотная жижа. Но Юна ощущала всё по-другому: для неё новоприобретённая оболочка стала сродни нескольким слоям торфа, сдавившим её грудную клетку. Ног она давно не чувствовала, ещё с первых дней пребывания под крылом Савако. И вот теперь Юна наконец-то получила возможность принять вертикальное положение, когда здешняя эссенция напитала её плоть.       «Моё тело больше не дрожит. Я чувствую, как будто оно стало невесомым и немного жидким, как будто меня вытащили из болота. Госпожа Савако сказала, что я уже готова. Но точно ли?..       Интересно, как я теперь выгляжу?       Госпожа Савако с самого первого дня, как я здесь очутилась, не давала мне зеркала. Она говорила, что это вовсе неважно, когда речь идёт о приобретении силы.       Я просила силу, это точно.       Но какую цену мне пришлось за неё заплатить?»       Невесёлые раздумья поглотили Юну, когда она возвысилась над неровной землёй. То ли стала она выше, то ли парила в воздухе — не было ей понятно. Всё-таки, новые глаза ещё были слепы. Инстинктивно протерев их руками, Юна поразилась тому, как сильно отросли её ногти за время пребывания у чародейки. Взглянув вниз, она не увидела своих ног — лишь подол ободранного платья, которое на ней осталось с того самого дня, когда она сбежала с места страшной резни. «Наверное, я всё-таки летаю», — подумала девочка. Неподалёку от себя она увидела небольшое озеро, полное ряски. Поискав место, посвободнее от зелени, Юна наконец-то воочию рассмотрела свой новый облик.       И теперь она прекрасно увидела, что недавний магический эксперимент привел к тому, что её дух, наполнившийся скорбным смятением, обрел новую, удивительную форму — форму моровой девы.       Про этих существ старики рассказывали разное, Юна с замиранием сердца слушала каждую байку, лёжа на печи и с ужасом содрогаясь, прижимаясь к старшим сестричкам. Эти твари были способны одним своим присутствием наслать болезни и выкашивать деревни за деревней, и спасения от них практически не было. В Житнице однажды проездом останавливался один художник, показавший семье Тодора свои иллюстрации к новому изданию бестиария для столичных авантюристов. Среди множества из них как раз затесалась ужасающая картина страшного чудовища. И сейчас эта самая иллюстрация стала ни много ни мало отражением Юны. Девочка вздрогнула и отшатнулась, в трепетном страхе глядя на свою отражённую фигуру. Но стоило набраться храбрости, чтобы взглянуть ещё раз и познать своё нынешнее бытие. Через силу Юна сотворила, казалось бы, невозможное. Вероятно, тому виной стал видоизменённый мозг с разложившимися связями, присущими человеку. Кто в здравом уме захочет повторить столь безрассудное действие?       Но надо было. Юна не смогла бы совершить задуманное без осознания того, кем она стала.       Лицо исказилось, приобрело бледность мертвеца, а серо-зелёная разбухшая кожа покрылась красноватыми пятнами, как будто в них застряли капли крови, пролитой в муках. Глаза, некогда яркие и полные жизни, теперь затянулись серой завесой, как будто в них отражалась сама смерть. Они светились мрачным огнём, полным печали и горечи, и в них можно было различить средоточие множества жизней, страдающих от неизлечимых болезней. Волосы, некогда блестящие и мягкие, теперь запутались, приобрели неприятный, тусклый цвет. Они спадали на плечи, словно мрачные тени, и пахли тухлой органикой. Одеяние выцвело и поросло серой плесенью, словно сама ткань впитала в себя горечь и страдания, которые девочка теперь несла. Страшнее всего этого стал только длинный склизкий, словно напитавшаяся пиявка, язык, высовывавшийся из полуразложившейся пасти.       «О Боже, я ужасна!!!» — заскорузлые пальцы вцепились в тину волос.       «Разве не этого ты желала, моя хорошая?» — нежно протянул ведьминский голос в ответ на чужое восклицание. Только благодаря ему Юна смогла набраться решимости.       «Что ж... Наверное, тем лучше. Эти уроды перепугаются до смерти, как только увидят меня! А кто не сдохнет, того я сама прикончу!       Да. Да! Теперь у меня есть ядовитая пасть и острые когти! Они не смогут отбиться, не смогут мне хоть как-то навредить!       И никому больше.       Никому!»       Обуреваемая чувством отмщения, Юна взмыла в воздух, направившись в сторону Житницы. Каждый её шаг оставлял за собой невидимые следы — холодный ветер, уносящий жизни, будто бы она была самою смертью, приходящей в человеческом обличье.       «Прости, Нира. Ты, наверное, хотела со мной подружиться. Но у такой, как ты, у кого есть великое предназначение, нет времени на дружбу с девочкой, которая ищет только отмщения. У тебя всё обязательно получится. У тебя есть будущее, даже если ты выглядишь ничем не лучше, чем я. А мой путь завершится...       ...сегодня».       Но даже эти мимолётные сокрушения не помешали Юне продолжить свой стремительный полёт. С тела лилась тина вперемешку с гнойным отделяемым, прожигая траву и превращая её в первородный бульон.       Житницу она хорошо помнила. Раньше все здесь веселились и плясали в свободное от проливания пота на работе время. Многое изменилось здесь с прибытием нового «старосты» в лице Анджея и его шайки подручных. Мало того, что саму светлую Житницу испоганили своим присутствием, наделив жителей всепоглощающей отстранённостью от происходящего вокруг и от самих себя, так ещё и дом старосты они превратили в обитель Содома и Гоморры: в хате сущий бедлам, кровь с резни на семейном празднике высохла, никто её не вытирал толком, а две оставшиеся в доме девушки не покидали потных объятий мерзких мужчин. В их смеющихся светлых глазах потерялась всякая жизнь, дочери Тодора походили на марионеток, нити от которых были привязаны к пальцам Анджея и его шайки. По их указке девушки шевелились, ложась под тела ненавистных убийц. Они ничего не могли с этим поделать — слишком уж сильно в их подсознании было желание жить. Они верили в то, что происходившее с ними — всего лишь дурной сон, который вот-вот должен закончиться. Авось, вернутся мужики в родной дом и избавят его от злодеев.       Но никто не приходил. В деревне никто не мог помочь несчастным девушкам.       А издевательства над ними продолжались, не думая прекращаться.       — Анджей, может, хватит с них на сегодня? — спросил один из мужчин у своего атамана, отбрасывая от себя старшую из девушек, Кристину, предоставляя ей вытираться самостоятельно.       — Расслабься! Чем больше, тем лучше, — хохотнул Анджей. — Все бабы хотят дитяток побольше, вот пусть и рожают!       — Смотри, не затрахай их до смерти.       — Не собираюсь!       Под общий гогот Кристину, заливающуюся слезами, вытолкнули на середину зала, в руки следующему насильнику. Для Юны, наблюдавшей за происходившими бесчинствами и надругательствами через окно хаты, это стало последней каплей, ознаменовавшей окончание её терпения. Новообращённая моровая дева влетела внутрь, отчего мужики в доме переполошились, а девушки еле слышно вскрикнули.       — Мать честная! Моровая дева!       — Блять! И что делать с ней?       — Мочите её!       Пока мужики в растерянности хватались за всё подряд, чтобы отогнать нечистую силу, Юна в порыве ярости взмахнула острыми когтями, походившими на обыкновенные серпы, и порезала лица двоих врагов, проломив этим действием лицевые кости — точно нож в масло! — и крупные сосуды шеи заодно. Мужчины упали замертво, чем вызвали только больше паники. Это-то Юне и нужно было!       — Дурни! Серебро нужно, серебро! — завопил Анджей.       Когти глубоко вошли в грудную клетку, обрывая стук гнилого сердца и отнимая ещё одну презренную жизнь. Юна вошла во вкус, выкашивая врагов одного за другим. Без Хенрика их было ровно десять, после массивной атаки моровой девы их осталась ровно половина. Даже найденное серебро не помогло: из мужиков, недавно подминавших под себя девок, бойцы совершенно никудышные. Юна, сама того не ведая, выбрала наилучший момент, чтобы атаковать недруга.       — Сдохни-и-ите-е-е! — шипела Юна, брызжа зловонной слюной.       — Пошла вон отсюда, тварь! — ревели враги.       — Преда-а-ателя-я-ям сме-е-ерть!!!       Сверкая страшными глазами и рыча, подобно водяной бабе, Юна устроила вторую резню в этом доме, носившую оскверняющий эффект десятикратно. Предательство и месть сплелись воедино, призывая на поле битвы смерть.       Осталось только двое: Анджей и его ближайший подручный, правая рука и верный советник. От отчаяния, нежели ради тактического манёвра, Анджей прикрылся Кристиной, до смерти напуганной и бледной, как полотно. Юна тотчас замерла, едва не поперхнувшись от настолько вопиющей наглости. Этого стоило ожидать от такого никчёмного и низкого человека, как Анджей.       Равно и того, что за столь трусливым жестом последует смертельная рана, нанесённая подручным атамана.       — Уж не знаю, кто ты, мстительница… но видимо, твоей мести не суждено сбыться! — злорадно прохрипел Анджей, прижимая к себе тело своей невольной спасительницы.       Хоть Анджей и говорил так, но взревевшая от нанесения смертельной раны Юна всё ещё была жива. Ведь эта самая рана совсем чуть-чуть не достала до обливающегося проклятым соком сердца. Брызнувшую из пасти кровь вперемешку с гноем Юна смачно плюнула прямо на лицо подручному Анджея. Одного этого плевка хватило, чтобы сжечь и расплавить всё на своём пути: глазные яблоки, нос, губы, зубы, язык, мышцы и связки, даже кости. На половицы с глухим стуком упал труп погибшей в заслуженных муках твари, выставляя на обозрение проступивший серо-розовый клубок самых отвратительных помыслов человеческих. Позеленевший ликвор сочился такой страшной вонью, что всех присутствующих, кроме Юны, одолела неукротимая тошнота.       Глядя на такие фокусы с телами своих подельников, Анджей судорожно приставил нож к горлу Кристины, находящейся на грани нервного срыва.       — Только посмей меня тронуть, сука! — возопил мужчина.              Он считал, что манёвр, сработавший минутой ранее, поможет ему и сейчас. И помог бы, если бы не ярость Юны, передавшаяся второй сестре, Станимире, которую сейчас некому было держать. Всё было достаточно просто. Точно так же, как с матерью: когда её взор заволокла пелена безумия, она ни на миг не задумалась о последствиях. Станимира крепко вцепилась в окровавленный топор, который никто не омыл после смерти Тодора, и со всей силой, что у неё ещё оставались, рубанула Анджея по темени.       Анджей, не ожидавший такого поворота событий, так и застыл с выпученными от ужаса перед моровой девой глазами. Он обмяк, его рука медленно опустилась вниз, впрочем, успев полоснуть Кристину по щеке. Та закричала, заголосила страшно, отшатываясь и прячась под стол. Её вырвало от стоявшего в зале смрада, она отвернулась, не в силах наблюдать за истекавшей кровью Юной и за тем, как Станимира на всякий случай наносила ещё несколько ударов по голове Анджея. Череп раскололся на две половины благодаря глубоким ранам. Отбросив топор в сторону, Станимира почувствовала небывалое облегчение. Как будто свинью на убой пустила!       Но ликовать долго ей не позволила Юна, всё ещё медленно умиравшая. Та смотрела то на Кристину, то на Станимиру, и будто хотела сказать что-то, но не могла. Из её глаз по серо-зелёному лицу текли слёзы, что нимало озадачило сестёр. Станимира, впрочем, услышав топот чужих ног за окном, бросилась к сокрушавшейся в истерике Кристине.       А подмога не заставила себя долго ждать: прибежавшие на крики и звуки бойни деревенские, вооружившись вилами и другими инструментами, осторожно ворвались в хату старосты.       — Что здесь происходит?! — воскликнул бородатый мужчина, ни молодой, ни старый, с хмурым взглядом, который был во главе сбежавшейся толпы мужчин.       Тут же в глаза всему честному народу бросились полуголые дочери Тодора, забившиеся под столом, гору трупов шайки во главе с Анджеем, да виновницу всего торжества смерти — Юну.       — Чтоб мне провалиться… Моровая дева?! — воскликнул кто-то в толпе.       — За что Господь с Житницей так… — проскулил знахарь деревни.       — Девчонки, отойдите от неё! — бородатый мужчина вскинул вилы, направив их на Юну. — Сейчас мы её быстренько приложим!       — Н-но!.. — начала была Кристина, но катившиеся по лицу слёзы и стискивающие грудь рыдания помешали ей. На помощь пришла Станимира, которая была заметно поспокойнее:       — Она спасла нас от них! И её саму ранили, потому что она помогла нам!       — Да что вы, девоньки!       — Уж не показалось ли вам?       — Ни в коем случае, дядюшка. Она не желает нам зла. Думаю, и Житнице зла она не желает.       — Ну, желает али нет — сделать она уже ничего не сможет, — рассудительно проговорил бородатый мужчина, разглаживая седые волоски. — Она ранена серебром. Может быть, она и сможет восстановить эту рану, пожрав трупы. Но, если не ошибаюсь, моровая дева сумеет напитаться жизненной силой только возле болот или мест старых захоронений. На Малую Глинку бы ей хорошо полететь, да разве сможет она это сделать? А помочь мы ей не сможем при всём желании. Иначе закончим, как он, — он показал на труп подручного Анджея с торчавшими мозгами.       — Как же так… это нечестно, — пролепетала Станимира. Теперь и её глаза начало жечь солёной влагой. — Почему этот призрак помог нам, а мы ему ничем отплатить не сможем?       — И нечего отплачивать чудовищу! — воскликнул знахарь. — Какие бы намерения у него ни были, сама сущность моровой девы заключается в том, чтобы сеять болезни. Нам не нужна судьба Малой Глинки или Нижней Луховки.       — Так и… что нам делать?..       — Что-что. Ничего! Добить её, конечно! И выжечь тут всё. Без ритуала очищения жизни спокойной нам не видать.       — Погодите! — Станимира выскочила из-под стола, поднимая руку вверх. Вопреки требованию бородача, она подошла к моровой деве чуть ближе. — Прежде, чем мы это сделаем… эта моровая дева умеет разговаривать. Я хочу спросить у неё-…       — Не-е-е тра-а-ать вре-е-емя зря-я-я, сестри-и-ица, — протянула Юна, закашлявшись. Она отвернулась, чтобы слюна из полуразложившейся пасти не попала на людей. — Убе-е-ей меня-я-я!..       — Что?       — «Сестрица»? Я не ослышался?       — Семья Тодора точно проклята! — знахарь перекрестился. — Вот почему не надо было связываться с Революцией!..       — Заткнись, болван! — отрезал бородач. — Не в Революции дело!       — Послушай… как тебя зовут?.. — осевшим голосом спросила Станимира. — Всех наших сестёр убили. Кроме Заряны, которую увели в рабство… и кроме Юны, которую с того дня мы так и не увидели. Неужели, ты…       Станимира не договорила. Она уже догадалась, равно как и Кристина. Обе сестры горько заплакали, поняв, кто перед ними предстал в облике страшного чудовища, от которого предстояло избавиться.       Теперь они поняли, почему оно решило спасти Станимиру и Кристину.       Теперь они поняли, почему заколебалось оно, когда на пути смертоносных когтей оказалась одна из сестёр.       Теперь они поняли, почему в попытке залечить рану оно не стало жрать убитых.       Оно знало, что после свершившейся мести для него всё закончится.       — Юна-а-а!.. — заревели сёстры.       «Не плачьте, сестрички. Всё уже позади. Вы сможете идти дальше. Но уже без меня», — хоть Юна и подумала так, но проговорила совершенно другое. Личность девочки потихоньку растворялась вслед за угасающей жизнью, поэтому слова слетали с большим трудом и малосвязно:       — Убе-е-ейте меня-я-я!.. Я хоте-е-ла-а-а только… уби-и-ить нехоро-о-оших люде-е-ей. Я всего-о-о ли-и-ишь хоте-е-ела-а-а… чтобы-ы мои-и-и сестри-и-ицы-ы были-и сча-а-астли-и-ивы-ы…       — Боже правый… сколько на свете живу, а впервые вижу, чтобы моровая дева плакала.       Бородатый мужчина только кулаки сжал. Хмурые брови прятали ото всех погрустневшие глаза. Так не должно было случиться. Бедная девочка могла бы остаться в живых, могла бы не жертвовать собой, не продавать свою душу Тьме ради дела нескольких минут.       Ужасно несправедливо!       Но сделанного не воротишь. Понимали это огорошенные девушки, понимала это Юна, понимали это все в толпе деревенских, столпившихся в зале.       — Ладно, девоньки, — с камнем на сердце сообщил мужчина, засунув руку за пазуху. — Теперь вас в обиду мы не дадим. Но от этого существа придётся избавиться. Даже если оно когда-то было вашей младшей сестрицей.       — Мы понимаем это. Юна…       Кристина подавилась слезами. Но Юна прекрасно смогла прочитать по дрожавшим губам последние слова сестры, адресованные лично ей:       «Спасибо тебе».       Перед глазами скоротечной вспышкой пролетела вся короткая жизнь Юны. Первые шаги, работа от зари до заката, стук прялки по вечерам, переливчатый голос матери, рассказывавшей на ночь сказки, тепло парного молока, запах свежей выпечки, радость от ежегодного праздника весны. Всё это погасло, заключив хрупкую детскую душонку в хлад нового тела, пропитав его кровью и Тьмой, гноем и затхлым запахом болотной воды. От злостного ликования не осталось ничего. Только опустошение. Боль. Неприятная горечь от расплавлявших кожу слёз.       И выстрел серебряной пулей стал для Юны спасительным подарком. С простреленным черепом она упала замертво. Её тело, лишившееся души, начало гнить с ускоренной силой, расползаясь по дереву опасной лужей, бывшее страшнее любой кислоты.       — Всем выйти из хаты! — крикнул бородач, гоня всех к двери.       Насилу Станимира уговорила Кристину выйти с ней. Подхватив старшую сестру, девушка выбежала прочь из проклятой хаты. И как раз вовремя: бородач со знахарем уже завершил чертить круг вокруг дома. Магические письмена ограничили распространение гнилостных паров, исходивших от тела моровой девы, а пламя стало завершением для обряда. Под молитвы каждого жителя Житницы огонь съедал древесину, избавляя деревню от позорного клейма.       Даже дышать теперь стало легче…       — И что теперь с нами будет? — спросила Станимира, когда очищающее зарево стихло.       — Ничего плохого, девочки, — проговорил бородач. — Хочется надеяться на это, во всяком случае. Думаю, жена Бранимира точно примет вас под крыло. А поскольку мальчишек у старика Тодора не осталось, будем народное собрание устраивать, да выбирать нового старосту. По-другому никак. Нечего девкам, которых недавно вытащили из-под насильников, заниматься ещё более опасной работой. Сами видели, к чему может это привести.       Девки разом кивнули.       — Мы никогда и не хотели этим заниматься, — призналась Кристина. После недавней истерики ей всё ещё было тяжело разговаривать. — Дела целой деревни, это сложно. Да и бабу никто слушать не станет в большинстве своём. Мы всё думали, что деток нарожаем, мальчишек и девчонок, крепеньких и здоровых, чтобы деревня процветала. Но… — она ухватилась за живот, — …понести деток от таких, как они!..       — Не вините себя. Никто в деревне вас теперь не обидит, — бородач заботливо погладил девушек по головам. — Не посмеет. В конце концов, с каждым такое случиться могло. Уж что дальше получится посмотрим, а там и решим, как поступить.       — Спасибо вам, дядя Порфирий!.. — сердечно поблагодарили сёстры.       Порфирий тепло улыбнулся им на прощание и ушёл по своим делам. Нужно было помочь мужикам прибраться, чтобы не оставлять огромное пепелище в деревне.       Станимиру и Кристину никто не трогал. Бранимир и в самом деле приютил их, отдав на попечение своей жены, которая с радостью накормила их да приодела. Ничего дурного и правда не произошло.       Женщина отправила сестёр отдыхать, огородив их тем самым от ненужной суеты. Нужно было дать им передышку. Воспользовавшись этим, девушки сели на скамью возле нового дома.       — Ты не скажешь им? Как по темечку того козла-то огрела? — спросила Кристина. Станимира только головой покачала.       — Думаю, они и сами догадались, — со вздохом ответила она. — Дядька Порфирий так точно. Отвратительно. Как мужики только терпят этот ужасный запах? Как их только совесть не гложет, как они зарубают себе подобных?       — Тебя гложет совесть? — охнула Кристина.       — Нет, ни капельки, — Станимира нахмурилась. — Я убила ублюдка. Убийство — грех, но если убийство таких, как он — тоже грех, то… — она умолкла на полуслове. Всё и так было ясно. — Забудь. Перед Божественным судом все мы рано или поздно предстанем за свои грехи. Просто надеюсь на то, что тебе не выпадет участь замарать руки.       Станимира поцеловала Кристину в лоб и утянула её в успокаивающие объятия. Они довольно долго сидели так, не проронив ни слова, наслаждаясь звуками ночной Житницы.       — Одни мы, похоже, остались с тобой. На всём белом свете, — сокрушилась Кристина.       — Думаешь? Заряна ведь ещё жива, — напомнила ей Станимира.       — А вдруг её настигла участь Юны?       — Тот мужик, что увёл Заряну… мне он показался самым сильным из всей той шайки негодяев. Так что, если Заряна и не в безопасности, то хотя бы жива — это я тебе точно говорю!       — Хотелось бы верить… — Кристина прикрыла глаза. — Боюсь, этого мы никогда не узнаем.       — Надеяться и верить — это всё, что нам остаётся, — Станимира крепче прижала к себе сестру.       Так они и уснули, тихо и мирно. Никто не потревожил их покой.       А надежды их устремились прямиком к обозу, медленно, но верно завершавшему свой неблизкий путь. В одной из крытых телег, гладя по волосам маленькую восточную девочку, сидела Заряна, задумчиво глядевшая в небольшое окошко. На небе вспыхнула падающая звезда, отразившись искрой обращённых надежд в глазах девочки. Заряна не знала, отчего, но ей стало гораздо лучше и спокойнее. Гладь озера души почти ничто уже не тревожило.       Окончательно безмятежный покой настиг Заряну, когда наутро обоз доехал до главной ставки Революции. Едва девочка ступила на землю, как её в приветственные объятия заключила старая знакомая со спрятанными под рабочий чепчик светлыми волосами — Гвен. Проливая слёзы радости, девушки рука об руку направились навстречу счастливому будущему. Они были готовы работать ради него не покладая рук, чтобы однажды отплатить результатом сполна своим спасителям. Своим героям.       Так взошло солнце нового дня.