Hetame ga kill!!

      Невозможно было совершить переход с одного места на другое, когда в качестве «обузы» выступает раненый товарищ. И тем не менее, у Ночного рейда практически не возникло проблем с тем, чтобы перебраться из старой лачуги в более уютную хижину, несколько западнее. Пришлось, правда, сражаться с местными обитателями, которые представляли собой далеко не обычных волков или медведей. То были монстры, отнесённые к высоким классам опасности, но не настолько высоким, чтобы с ними не сумел справиться отряд, вооружённый тейгу. Сама же хижина, оказавшаяся заброшенной, тем не менее, и выглядела приятнее глазу, и внутри себя содержала куда больше удобств.       Небольшой одноэтажный домик укрывался под густыми кронами величественно возвышавшихся кедров, несмотря на своё близкое расположение к опушке леса. Поздняя осень не пощадила это место, поэтому всё вокруг — то там, то здесь — было усыпано пожухлой листвой под некоторыми из облысевших на зиму деревьев. Стены и крыша хижины покрывала зелень, точно матушка-природа, разгневанная уходом человека, пыталась вернуть своё. И всё же, мёртвое дерево, срубленное и отточенное, она не сумела забрать — в доме, в отличие от предыдущей лачуги не была порушена крыша, не была сломана мебель. Единственное, что выдавало заброшенность хижины — мох. Из-за повышенной влажности он был повсюду, даже там, где его вообще-то не должно быть. Создавалось ощущение, будто в это место периодически наведывались люди. Это подтвердил и Кику, когда, принюхавшись с Ён Су на пару, заявил, что здесь всё ещё пахнет дымком. Значит, точно кто-то из людей останавливался. Вещей предыдущих путников Ночной рейд не нашёл, поэтому решил, что беспокоиться из-за незваных жильцов не придётся. А чтобы не пришлось беспокоиться из-за незваных гостей, Франсуаза сразу же выставила нужный барьер.       Ночной рейд проник внутрь хижины. Здесь было несколько комнат, да и места чуть больше. Здесь была печка, огромный стол, покрытый неровной соломкой и немного потрескавшийся, но в целом довольно приличный и благоприятный к использованию без страха за то, что тот развалится. Кику, по просьбе нервного Мэтта, даже на всякий случай проверил и в итоге не обнаружил жуков-короедов, чем вызвал вздох, полный облегчения. Значит, внезапное падение стола не напугает парня. Кику никак не прокомментировал эту реакцию, но про себя отметил, что понимает Мэтта.       Заскрипели половицы — Ночной рейд занялся мелкими поручениями. Франсуаза, Мэтт и Баш начали приводить хижину в порядок, переставляя вещи внутри неё под нужды Революции. Стряхнув пыль со скамьи рядом с печкой, Альфред выложил спасённое тейгу, а сам занялся разведением костра. Отряд изрядно замёрз в пути, поэтому стоило отогреться. Здесь сохранилось достаточное количество неотсыревшего хвороста, поэтому у Джонса, в сущности, не возникло проблем. Рядом со скамьёй вскоре затрещало золотистое пламя, прогоняя прочь холодный ноябрьский воздух и атмосферу обречённости.       Кику же вместе с Ён Су и Эжени занесли в дальнюю комнату Йозефа, который всё ещё не просыпался. Ничто не пробуждало его: ни аммиак, ни сильные пощёчины, ни хорошая встряска, ни выкручивание сосков (идея, на удивление, принадлежала Эжени). Было решено постелить ему спальник в отдельной комнате и дать прийти в себя своими силами, естественным путём. А когда Йозеф очнётся, то тогда и осмотреть его, оценить ущерб от пыток, полечить. Единственное, что Ночной рейд сделал — потратил на него одну бутыль целебной воды, чтобы самую малость помочь товарищу. Дальше — как получится.       После того, как парни оказали Эжени помощь, уложив Йозефа на спальник, девушка погнала Ён Су за водой, а Кику — за чистым полотенцем, чтобы положить смоченную ткань на лоб товарища. Это имело смысл, поскольку лоб Йозефа был подозрительно горяч, дыхание — поверхностным, а губы из-за этого — пересохшими и потрескавшимися, как будто в качестве пытки Николай заставлял мужчину часами гулять по пустыне Хаяталмак. Получив необходимое, Эжени попросила напоследок притащить в комнату её сумку со всеми медикаментами, что удалось унести с базы и прибрать к рукам в результате парочки мародёрств, после чего потребовала Кику и Ён Су покинуть помещение, чтобы те не путались под ногами. Девушка сейчас не горела желанием видеть кого-либо во время присмотра за Йозефом, а восточных юношей, одному из которых она, к тому же, до сих пор не доверяла — тем более. Да и на Ён Су, чего уж греха таить, было сейчас тяжело смотреть. Пустующий взгляд растерянного мальчишки, не понимавшего, что происходило с другом — это было слишком даже для Эжени.       К своему удивлению, травница не встретила сопротивления со стороны Ён Су, хотя и ожидала этого. Тот послушно последовал на выход, вслед за старшим братом (его это тоже удивило, но он совершенно не подал виду). Эжени не знала, напрягало её это или расстраивало, но сейчас она была больше озабочена тем, чтобы Йозеф поскорее пришёл в себя. Она была рада, что делать она это будет в тишине и спокойствии, вдали от суетного быта отряда наёмных убийц.       Пока Эжени была занята Йозефом, Кику предложил Ён Су отвлечься на другую работу. Альфред, как только восточные братья появились в поле его зрения, как раз поручил им использовать запасы еды из украденных вещмешков Егерей. Младший Хонда ничего не ответил, но на стол накрывал вместе со старшим братом. Кику был озадачен. Любые попытки завести беседу с Ён Су оканчивались неудачами за все те часы, что Ночной рейд обедал и отдыхал с дороги. Остальные члены отряда тоже заметили, как изменилось поведение мальчишки, отнюдь не отличавшегося молчаливостью и тишайшим поведением. Им казалось, будто с ними пищу разделяла тень вместо живого человека, боевого товарища. И пускай отряд согрелся и насытился, он чувствовал себя рядом с «аномалией» из клана Хонда крайне неловко. Даже Франсуаза не знала, как разрядить обстановку.       Положение совершенно не спасла Эжени, объявившаяся ради того, чтобы взять свою обеденную порцию и, наверное, разделить её с Йозефом. Никто точно не знал. Ведь никто и не осмелился спросить у Эжени, как себя чувствовал раненый товарищ. Девушка заранее просила не тормошить её этими вопросами, поэтому Ночной рейд еще с час оставался в неведении.       Всё изменилось, когда Эжени принесла пустую тарелку и с прискорбным выражением лица пригласила товарищей следовать за ней в комнату. Те точно с цепи сорвались, но вперёд травницы не бежали.       — Эй, как он? — с порога спросил Альфред.       — Плохо, — вздохнула Эжени, поправив полотенце на голове Йозефа. — На ум приходит только одно дикое предположение: Николай использовал на нём после своих игрищ испорченную целебную воду.       — Испорченную? Это как? — Альфред вытаращил глаза.       — Не знал, что целебную воду можно испортить, — произнёс Мэтт, присаживаясь рядом с Эжени.       — Можно, если использовать один субстрат, — мрачно сказал Кику. — Например, багровый отвар, запрещённый к массовому обороту торговой гильдией... не вспомню точно, каким по счёту постановлением, но, клянусь, это было чуть ли не единственное верное их решение.       — К сожалению, точно узнать нельзя, что именно испортило воду, — Эжени нахмурилась, коснувшись пальцем едва заметного шрама. — Но с учётом излечиваемых ран... вряд ли именно багровый отвар.       — Он не приходил в себя? — поинтересовалась Франсуаза.       — Проще будет показать, — Эжени обвела товарищей тяжёлым взглядом. — Смотрите.       Она показала на Йозефа. Тот уже более-менее вернул себе здоровый оттенок кожи, но на этом всё. Ночной рейд не успел рассмотреть бессознательного мужчину получше, как вдруг тот резко проснулся, будто от кошмара. Обливаясь потом, Йозеф выглядел крайне встревоженным и дезориентированным. Он походил на слепого котёнка, отчаянно искавшего маму-кошку, вертелся из стороны в сторону.       — Эй. Эй, на меня посмотри, в глаза! — Эжени крепко вцепилась в плечи мужчины. — Узнаёшь меня?       — Н-нет!.. — сбивчиво выпалил Йозеф.       — А кого-нибудь из этих людей? — она показала рукой на членов Ночного рейда.       Йозеф нервно осмотрелся. Люди в этом помещении смотрели на него с явным волнением, ждали, как он отреагирует на них.       — Н-нет... — пролепетал Йозеф, переводя взгляд на Эжени. — А должен?       — А ты сам? — Эжени поджала губы. — Как тебя зовут?       Йозеф ненадолго завис. Точно сам удивился, почему не дал чёткого ответа. Ведь как же это так: как можно прожить столько лет (а Йозеф, глядя на своё крупное тело, решил, что прожил он достаточно и, как минимум, является взрослым человеком) и не знать имени своего! То, которое дали ему отец и мать при рождении, которое закрепили на нём после крещения, которым пользовались все друзья и близкие, от которого содрогались враги, и которым сам мужчина представлялся перед незнакомцами. Где оно теперь? Потерялось, потерялось, зарывшись глубоко на задворках памяти.       Но где же оно? Где хоть одна крупица информации?       Если уж человек прожил много лет, должен же человек хоть что-то помнить, верно?       И голова точно не была пуста, просто…       В сознании царила тьма. Йозефу казалось, будто он стоял посреди глубокого озера, гладь которого как будто уже давно застыла в своей величественной нетронутости. От ступней ползли кровавые змейки, отталкивали от центра озера лодки, в которых сидели безликие люди. Все они, видимо, были частью прошлого Йозефа: как далёкого, так и совсем недавнего. Так хотелось окликнуть их, чтобы те обернулись на мужчину, посмотрели на него, вспомнили… вернее, он бы их вспомнил. Узнал. Назвал по имени. Но увы, лодки всё удалялись. Расплывались кто куда. Они направлялись к пустым островкам, потерявшим всякую жизнь.       Как же так?.. Всё начало ускользать от мужчины? Из-за чего?!       Когда озеро начало замерзать, Йозефу показалось, что он сумеет пробежать по льду и догнать лодки. Наивный глупец! Лёд проломился под ним, стоило ему шагнуть вперёд. Хлад обступил Йозефа, обнял каждый сантиметр его исстрадавшейся плоти. Страшные видения, вкрадчивые и зловещие, цеплялись за его мысли, их смысл искажался, выстраиваясь в иррациональную цепь малосвязанных предложений, слов, букв... Быстро-быстро перед глазами мелькали страницы пожелтевшей книги, но вместо текста — картины из прошлого. Они начинали рассыпаться одна за другой. В попытке зацепиться взглядом хотя бы за одну, Йозеф терпел неудачу.       Тело уже искалечено муками. Стоило ли подвергать опасности остаток рассудка? Если в сохранившейся, но такой неуютной оболочке не останется души, что тогда Йозеф будет делать? Лишь догорать в пламени собственного беспамятства, пока от него ничего не останется.       Выбраться из этого кошмара не выйдет, пока Йозеф не найдёт способ всплыть, пока не остановит уплывающие вдаль лодки, пока не восстановит распавшуюся книгу страница за страницей.       И раз пока это невозможно…

…Йозеф продолжал тонуть, покорно подчиняясь тёмным водам забвения.

      …Взгляд Йозефа опустел. Он зарылся в отросшие, спутавшиеся светлые лохмы. Голову пронзила тупая боль, как будто находившийся в этой комнате незримый злоумышленник ударил её обухом топора по макушке. Холодный ветер проник через единственное окно. Йозеф надеялся, что хотя бы он прошепчет ему ответы на множество вопросов, возникших со стремительной скоростью.       — Н-не знаю... н... ничего... не знаю!.. — заметался Йозеф, мотая головой и глотая слёзы. Его слабый голос срывался с хрипов на полуживой крик.       Вдруг Йозеф обмяк так же резко, как и пробудился, предотвращая тем самым возможную истерику. Обмяк и завалился назад, придерживаемый Эжени. Снова в глубоком беспамятстве. На влажном от пота лице ещё витали отголоски мучительных телодвижений Йозефа. По уголкам глаз бесшумно скатились одинокие слезинки.       Кику судорожно вздохнул. Он осторожно перевёл взгляд на Ён Су. Сложно было сказать, чей взгляд был более пустым: его или Йозефа. Точно можно было сказать лишь одно: несмотря на абсолютно ровное лицо мальчика, на нём после увиденного не было ни кровинки. И Кику прекрасно понимал, почему. Самому ему никогда не приходилось видеть близкого человека в столь плачевном душевном состоянии, он надеялся, что и не придётся. Кику хватило сполна того, что он видел перед обращением каждой новой марионетки.       Возможно, он и близко не мог себе представить, что ощущал его младший брат. Равно как и остальные в Ночном рейде.       — И что это было? — упавшим голосом спросил Альфред.       — Он примерно час назад точно так же пробуждался, начинал бессвязное бормотание, почти доходил до истерики, а потом резко отрубался, — Эжени вернула влажное полотенце на лоб Йозефа. — На контакт идёт, но он полностью дезориентирован, не помнит, кто он, кто вы такие, ну и так далее... Помимо испорченной воды грешу на возможные душевные травмы. Чёрт его знает, что Николай с ним натворил там, в подземной тюрьме.       — А я ведь говорил ему... А он... — Мэтт стиснул кулаки и грустно прикрыл глаза. Он был готов расплакаться вместо Йозефа. — А он… только посмеялся надо мной!.. Сейчас-то ведь совсем не смешно! Никому из нас!..       — Успокойся, Мэтти, — Альфред приобнял брата. — Йозеф недооценил врага, но это не значит, что стоит сгущать краски. Он же поправится, да, Эжени?       — Ну... Это навряд ли агония, так что, может быть... — Эжени пожала плечами. — Может уйти много времени на его восстановление. И даже после этого Йозеф, возможно, никогда не станет прежним, и утратит некоторые функции...       — Но шансы всё равно есть?       — Есть.       — Отлично. Слышал, Ён? — Альфред хлопнул Ён Су по плечу. Тот ничуть не поменялся в лице. — Не вешай нос! Ты сделал всё, что нужно было. Дальше уже всё от него зависит.       — А можем ли мы сделать для него что-то ещё? Или на всё воля божья? — спросила Франсуаза.       — Наверняка что-то можно сделать, — Эжени потёрла переносицу, предварительно сняв очки. — Но повторюсь: это будет отнюдь не быстрый процесс.       — Хм... Оставим его тогда здесь, в этой комнате под твоим наблюдением, — Альфред походил по комнате. — Благовония повесим? Кажется, Лягушка приобрела недавно какие-то редкие.       — Конечно! — Франсуаза радостно хлопнула в ладоши и выложила покупку товарищам. — Вешайте. А я пойду выставлю ещё один барьер.       С этими словами она упорхнула из комнаты. Осталось раздать остальным поручения.       — Я соберу еды, — вызвался Баш, вооружаясь охотничьем снаряжением и принимая облик Царя Зверей.       — Нужно наловить крольчатины. Справишься? — спросил Альфред.       В ответ Баш молча кивнул и вышел вон, прихватив с собой Ён Су. Который не только замкнулся в себе после увиденного, но и двигался по чужому мановению, не сопротивляясь. Заметив кардинальные изменения в состоянии младшего брата, Кику решил не трогать его. Всё равно никакие утешительные объятия сейчас не помогут. «Так не должно было случиться, — думал Кику. — Пускай я и догадывался о том, что генерал не пощадит Йозефа-сана, но я не думал, что нанесённые душевные раны станут… настолько серьёзными. Я недооценил генерала. Или же… я переоценил Йозефа-сана? Неважно. Что бы я ни сделал, это моя вина.       И тем не менее… я спас его. Я вызволил Йозефа-сана из заточения вместе с тейгу. Даже если всё настолько плохо, я должен придумать, как всё исправить и обернуть в свою пользу. Хватит мне оплошности с ключом — ничто из моих действий не должно быть зря! — он посмотрел в сторону, куда ушёл уведённый Башем Ён Су. — Я должен помочь ему. Если он пал духом, то я не имею права делать то же самое. Хотя бы как старший брат… я обязан сделать хоть что-то для него!»       Подумав так, Кику задумчиво обвёл взглядом лежавшее на дырявом спальнике тело Йозефа. Кое-какие медицинские знания у него имелись, поэтому при беглом взгляде на мятежника мог сказать, что на теле ни единой раны.       «Хм… интересно, — взор Кику остановился на чёрном протезе Йозефа. — При первом столкновении Говерта-сана и Йозефа-сана второму оторвало руку. Я не спрашивал ни у кого из отряда, как, но…»       Его мысли прервала Эжени, которая, заметив интерес Кику, сварливо спросила:       — Чего тебе, Хонда? Если нехер делать, то помоги этим двоим с охотой. Ты же обладаешь способностями ищейки, вот и примени их по назначению.       — Я хотел бы помочь с Йозефом, — признался Кику.       Эжени смерила Кику недоверчивым взглядом. «Поразительно, как такая девушка, имея сварливый характер, так трепетно относится к здоровью своих товарищей, — подумал Хонда. — Или это она только по отношению к Йозефу-сану такая? Не припомню, чтобы к Стефану она была столь же благосклонна… Ладно. Не мне разбираться в этом».       — И чем же? — поинтересовалась Эжени, вздёргивая нос. Закономерная реакция травницы на потуги человека, недостаточно сведущем в медицине.       — Я бы хотел взглянуть на его протез, — спокойно проговорил Кику.       Брови Эжени взметнулись наверх. «Я тоже об этом думала. Но крайне сомневаюсь, что дело в нём», — вот, что говорил её взгляд.       — Если бы это был обычный протез, — девушка пустила Кику, чтобы тот сел поближе к Йозефу и смог рассмотреть интересующую его часть тела. — Неведомая херня, которую Альфред принёс от алхимика с чародейкой.       — Никогда подобного раньше не видел, — Кику осторожно пощупал протез Йозефа. — Он прочен настолько, что его разломать, наверное, будет возможно только с тейгу! Сомневаюсь, что его возьмёт зачарованное оружие любого формата. А магия… магия попросту здесь бессильна. Материал как будто настроен на то, чтобы поглощать любую энергию. Но при всём при этом эта рука — полностью биологический компонент. Я даже могу прощупать пульс… — Кику был, мягко говоря, ошарашен. Он повернулся к Эжени и, словно зачарованный, повторил: — Никогда подобного раньше не видел!       — Вот и я тоже, — Эжени напряглась. Она не знала, что её смутило больше: такая осведомлённость или сама реакция восточного юноши. — Есть у меня опасения, что из-за этого протеза Йозеф странно реагировал на некоторые конфликты. После всплесков эмоций даже у одного человека у него начинала сильно болеть голова, он выпивал какую-то настойку, и всё проходило. Это не может быть обыкновенным совпадением.       Весь их разговор выслушал Альфред, не выходивший из комнаты. Недолгие раздумья посетили его голову, и вскоре он уже знал, что делать:       — Так. В данной ситуации тогда есть только один выход: пережидаем ночь, а на следующий день выдвигаемся на болота — к алхимику и чародейке. По-другому никак.

***

      Проснулся Николай Арловский с большим трудом. Едва разлепив глаза, он осмотрелся. Он не узнавал своих покоев. Всего на мгновение ему показалось, что он сошёл с ума или умер в результате неизвестного приступа, но потом понял: он находился в Дворце Императора, в выделенной ему Ольгой комнате. Николай плюхнулся обратно, приземляя свою седую макушку на мягкую-мягкую подушку. Судя по слабенькому свету, пробивавшемуся сквозь узкие окна, было раннее утро, а значит, у мужчины была уйма времени на то, чтобы осмыслить то, что произошло.       Вот оно как бывает, оказывается. Тридцать лет тяжёлых сражений, непрерывной борьбы за свою Родину и за судьбы тех, кто ему доверял свою жизнь, потому что знал: носитель сильнейшего тейгу не подведёт. И слечь в постель, словно старый дед, да не от ран, полученных в бою — от приступа! Николай с большим неудовольствием вспомнил отца, который умирал точно так же: сражённый тяжёлой болезнью, прикованный к постели и не имевший возможности воспитать своих отпрысков, как полагалось родителю. Неужели он, Ледяной Генералиссимус, встретит свой конец так же?       Николай прислушался к стенанию собственного тела. Его дыхание было осторожным, каждый вдох отдавался покалыванием в груди, как будто лёгкие, вновь обретая свою силу, ненавязчиво напоминали о том, как опасно было на грани между жизнью и смертью. Временами Николай ощущал ту привычную утрату контроля, что пришла с приступом, от которой он слишком долго страдал. Но теперь, после чудесного исцеления целебной водой, он вновь мог смотреть в лицо свету, будто прощаясь с тенью, вооружённой косой, что кралась за ним.       Но руки-ноги ведь шевелились, верно? Вот Николай под одеялом почесал большим пальцем правой ноги левую стопу, а рукой прошёлся по подбородку и щекам, чтобы ощутить огрубелой кожей отросшую щетину. Мужчина прикрыл глаза. Снова придётся Ольгу просить брить его. Не любил он это дело. Но и бороду опускать, как это однажды сделал Иван, не желал. Николай и так не чувствовал себя молодым по вине пережитых войн и Экстракта Демона, а с густой седоватой гривой, спускающейся на грудь, выглядел бы как всамделишный старец. Да и не положено в армии такое носить. Вон, пускай корпус учёных этим занимается. Им нынче всё можно, кроме бытия информаторами в делах военных.       В голове что-то неприятно щёлкнуло. Точно… Николай наконец-то вспомнил. И кое-что понял. Вся эта вереница неудач, свалившаяся на Егерей в кратчайший срок, в конечном итоге и привела к тому, что Николай пренебрёг собственным здоровьем и пострадал в итоге. Пока Арловский был в полубессознательном состоянии, он слышал доклад неизвестно от кого, гласивший о том, что Первого Министра кто-то поставил в известность о плачевном положении Егерей. Более того, Николай узнал, что Йозеф сбежал, а Римская Артиллерия — похищена. После этого он уже не слышал.       Всё вернулось на круги своя…       Тело затекло, его нужно размять — вот, что решил Николай. Он сел, свесив ноги с кровати, и кое-как встал, ощутив ногами холодный пол. На мужчине помимо портков красовался шёлковый халат, украшенный жемчугом. «А-а-а… а я-то думал, что в мою жопу так утыкается», — ехидно заметил Николай. Благо, что в халате были излюбленные Арловским карманы, куда тот методично засунул руки. Ну не мог он праздно расхаживать по комнате, предаваясь невесёлым раздумьям, когда руки болтались вдоль туловища и из стороны в сторону!       «Да уж, проебались мы знатно, — Николай начал с итогов прошедшего дня. — А я только обрадовался, что мы что-то хорошее сделали. Хуй там плавал. Одно расстройство с этими Рейдовцами. Хм... Раз они у меня уже в печёнках настолько сидят, может, стоит их при следующей встрече за раз перебить? А что потом я буду делать?.. Снова помирать со скуки. А если продолжать эту игру в имитацию прогресса, то Оленька в один прекрасный день на меня ополчится и заменит на кого-нибудь другого. Вон этого Вайнямёйнена позовёт и не посмотрит, что я тут, понимаешь ли, носитель охуевшего тейгу, которое никак не отнимешь и не передашь. Я могу, нахуй, время заморозить и перебить всех хуил на большом расстоянии.       Что ж я всё-таки делаю не так...       Я устал от всего этого дерьма уже, если честно. Гасить людей по приколу снова, что ли, начать? А то я совсем размяк, так меня и бояться перестанут. Надо будет Кику, когда он вернётся, хорошенько отпиздить. Как говорится, бей своих, чтобы чужие боялись! — он хохотнул. — Ну и Говерту его отдам, пусть там решают свои пиздострадания сами. А потом, когда война закончится, я уйду на покой куда-нибудь далеко-далеко вместе с Халлдором.       Ах, да... Халлдор».       Николай временно остановил вялотекущий мыслительный процесс. Он только сейчас обратил внимание на то, что здесь, как и в его личных покоях в штабе Егерей, тоже были книжные полки. Проходя мимо, Николай лениво стянул одну из них. Мельком он заметил, что на обложке красовалось название довольно известной сказки.       «Если так подумать, то зря я делаю ставку на счастливое будущее для себя и этого мальчика, — Арловский продолжил шествие и самоанализ в компании с книжкой в руке. — В этой истории мы, очевидно, два злодея. Все наши мало-мальски хорошие поступки засираются всем тем пиздецом, что мы вытворяем чуть ли не постоянно. А я чот с трудом могу вспомнить хоть одну историю, где злодеи выживали и жили долго и счастливо. Вот что здесь... — он распахнул книгу ближе к концу. — ...жили долго и счастливо. Про кого здесь? А, ну, конечно. Добрый молодец победил чудовище, спас принцессу, жили они долго и счастливо. Я мог бы, как сумасшедший, перевернуть здесь всё верх дном, но я точно уверен, что не найду в Олиной библиотеке ни единой ёбаной книжки, где зло бы побеждало и пировало на костях доброго молодца и принцессы. А если на жизнь смотреть, то почти та же хуйня, только мрут все: и плохие, и хорошие люди. Сколько бы пиздеца ни сотворила мразь, ей воздастся за грешки. Сколько бы пиздеца ни пережил простодушный добряк, ему воздастся за страдания.       А кто тогда я? Могу ли я считаться полностью злодеем, если порой совершаю хорошие поступки? Могу ли я считаться хоть немного героем, если я совершаю великие дела, которые идут на пользу моей стране, но в ущерб толпе недовольных?       Да я вообще мразь конченная, если так посмотреть. И всегда ей был от рождения. Наташка в утробе мамаши мне точно по башке заехала, вот и ёбнутый стал. А я ей в ответку зарядил. Она померла только... а я нет. Наташа не была хорошим человеком, но и плохим бы я её не назвал.       А Ваня? Именно он научил меня пытать людей, чтобы выбивать из них информацию. Но он опомнился, попытался исправиться — и где он теперь? Он заботился обо всех нас, любил всех одинаково, даже братишку, рождённого от шлюхи. Он не был плохим человеком для нас. Но был страшным монстром для всех тех бедолаг, попавших к нему допрос.       А Оля? Она прошла через Ад на земле, поднявшись из грязи в князи, и теперь сама возглавляет этот Ад, пускай и из-за кулис. Она хоть и не любила всех одинаково, но она взрастила и воспитала нас, когда сперва мамки не стало, а потом и батя отъехал в мир иной. Она и сейчас заботится обо мне. Она заботится об Императоре и его братишке. Империя при ней расцвела, но многие недовольны её политикой. Рассматривая её личность под другим углом, можно прийти к выводу, что она, в общем-то, тоже далеко не святая — поджечь коварной уловкой город вполне сможет для острастки. Но заслуживает ли она смерти и плохого конца?       А Феликс? Трусливый балбес, безответственная свинья, любящая ебаться и бухать. Да, он прекратил этим заниматься. Он пытается личную жизнь наладить, взрослеет и цветёт на глазах. Но отправил этого утырка Йозефа прямо ко мне в рученьки на растерзание. Уёбок, каких свет не видывал! Йозеф уж точно смерти ему желает. Да и Ночной рейд теперь ёбнет его при первой же возможности за эту хуйню. Плакали старания Кику выставить его страдальцем! Но разве за это можно желать ему смерти и плохого конца? Ему, и Аньке, и Женьке? Женька тут вообще ни при чём, он месяц-другой назад родился. Пиздец же.       И вот я, сижу тут сейчас и думаю о том, как было бы классно уготовить себе счастливый конец, где я сяду на коня, позади себя усажу Халлдора и умчусь с ним на все четыре стороны, в такие ебеня, чтобы до меня никто не смог бы доебаться, авось, в другую страну вообще. Нахуй, блять, не сдалось оно мне всё. Я империалист, но далеко не патриот — я больше похуист. Халлдору тоже, в общем-то, похуй, где быть, как я понял. Но есть парочка проблем!.. — расхаживая, он поднял указательный палец своим мыслям. — И все проблемы связаны с Халлдором.       Я достаточно могущественен, чтобы самостоятельно написать историю, где конченная мразь побеждает и получает счастливый конец. Вопрос только в том, захочет ли Халлдор разделить со мной эту участь...»       — Генерал?       Иногда мир просто невообразим. Николаю трудно было понять, почему каждый раз, стоило ему подумать о Халлдоре, он неизменно появлялся рядом, точно чувствуя, что генерал в нём нуждался. Хотя в свете последнего их разговора тяжело было ожидать такого от юноши. Поэтому Николай удивился вдвойне. А Халлдор застыл в дверях. Судя по его растерянному виду, он не ожидал, что генерал уже проснулся. Равно как и Арловский не ожидал появление Халлдора. Тем более, когда он не при параде, а в шёлковом халате, точно барин какой-то, которого с утра пораньше решили дёрнуть суетными делами.       Но начать разговор как-то нужно было.       — Походу, прикольная водяра мне вчера попалась, Хал... — с ленцой в осипшем голосе проговорил Николай, трепля волосы на макушке.       — Генерал, вы вино пили, — снисходительно заметил Халлдор, тяжело вздохнув. — А и ещё… С момента, когда вам стало нехорошо, прошло уже три дня.       — Как? — Николай посмотрел на Халлдора с оторопью. — Во дела... А время-то быстро течёт. Как Гова там? Не свели его в могилу ещё?       — Нет, генерал, — Халлдор выпрямился. — После того, как Миффи снова стала активна, Говерт стал прежним. Только пока прихрамывает. Да и без глаза теперь.       — Вот и славно. Что-то ещё? — Николай присел на кровать.       — По большому счёту, это всё, что я хотел сказать. Никаких серьёзных происшествий, кроме тех, о которых вы уже уведомлены. Все действующие Егеря окончательно вернулись в строй... — нейтральные интонации приобрели живость, Халлдор поменялся в лице. Николай почувствовал исходившее тепло от юноши. — Мы ждём только вас, генерал. Возвращайтесь скорее. Нам не хватает вас.       — Бога ради, не говори обо мне так, будто я помер. Да и вообще, — Николай недоверчиво посмотрел на Халлдора, — странно нечто подобное от тебя слышать. Помнится, при нашей последней встрече ты бежал от меня в ужасе. Ещё и леща ебанул. У тебя неплохо удар поставлен, кстати. Ты чуть-чуть совсем до уха не дотянулся.       — Простите, генерал, я вовсе не хотел!.. — Халлдор вмиг съёжился.       — И ты прости меня, — произнеся это, Николай обратил внимание на недоумение в глазах дорогого подчинённого. Арловский почесал в затылке. — За то, что это... Не заметил, как тебя переебашило после того, что я сделал с Йозефом на твоих глазах.       Повисло продолжительное молчание, за которое мужчина и юноша мялись, не зная, чем оно было вызвано. Николай подумал, что его извинения выглядели не очень убедительно, а Халлдор просто не верил, что генерал извиняется перед своим подчинённым. Догадавшись о мыслях юноши, Арловский продолжил:       — Я не знал, в общем-то, что ты там стоял снаружи и всё видел и слышал. Но ещё я долго не мог принять это. В голове как-то малость не укладывалось, что ты, настолько жестокий ангелочек, съёжишься в ужасе от изнасилований.       — Дело не в самом изнасиловании, — произнёс Халлдор. — Вы тогда были вне себя от ярости, а потому не сдерживали свою ауру. Ауру Демонического Бога. Она настолько давила на меня, что в какой-то момент я испугался того, что... — он побледнел, — ...того, что сам окажусь на месте Йозефа.       Николай малость опешил. Теперь, когда всё встало на свои места, он понял, что на мнение хотя бы одного человека в этой жизни ему уж точно не наплевать. И ему совсем не хотелось, чтобы этот человек видел в нём монстра, несущего угрозу для себя.       — Ох, Халлдор... мой ты хороший, — Николай сам поразился тому, как мягко прозвучал его голос. — Да я б лучше сдох, чем позволил произойти такому.       — Да знаю я!.. Я... Я просто...       Халлдор потряс головой. Он замешкался. Николай понял: верный признак того, что сейчас юноша соскользнёт с темы.       Так и произошло:       — Я соврал, на самом деле! У меня есть приказ от госпожи Министра чем-нибудь вас занять, чтобы лучше пошло выздоровление! В-вот, я и принёс... — Халлдор наконец-то показал то, что скрывал всё это время за спиной. — Шахматы! Д-давайте сыграем, генерал?..       Николай мысленно улыбнулся. В реальности ему пришлось сдержать эмоции, чтобы не спугнуть Халлдора. «Эх ты, мой маленький врунишка, — с теплотой на сердце подумал Николай, наблюдая за тем, как после его невербального согласия Халлдор ставил перед кроватью столик и пододвигал кресло. — Я теперь всё понял. И более того, понял, чего ты сейчас от меня хочешь. Ладно, давай, разомни своими пальчиками мой уставший думать мозг».       К сожалению, нормально выставить мебель не получилось, да и из-за разных уровней Арловскому пришлось сгибаться в три погибели. Он огляделся в поисках решения проблемы. Комната была достаточно просторной, поэтому здесь было поставлено два белоснежных дивана и небольшой стеклянный столик, вероятно стоявший для красоты. Николай бы на такой даже отчёты не положил. Впрочем, на поверку тот оказался достаточно прочным: от деревянной доски с фигурами точно не треснет. Сюда Николай и Халлдор решили переместить игру.       Юноша скрупулёзно выставлял шахматные фигуры на доску в соответствии с их расположением. Николаю было интересно, умеет ли Халлдор играть или его знания оканчиваются на том, что тот знал лишь теорию. Пока он об этом размышлял, на глаза попался тот факт, что юноша выставлял с его стороны белые фигуры.       — Пытаешься мне угодить? — Николай не сумел воздержаться от язвительного замечания, криво ухмыльнувшись.       — Если не дать вам право на инициативу, то вас будет не расшевелить, — спокойно ответил Халлдор. Уголки его губ сдержанно дрогнули.       — Справедливо... — Николай поджал губы. — Одну партию играем?       — Да, — подтвердил Халлдор. — У меня на сегодня запланированы другие поручения.       — Какой занятой, какой важный! — Николай подтрунивал совершенно беззлобно. — Кажется, мы поменялись местами.       — Не хотел бы я оказаться на вашем месте, генерал, — Халлдор неловко усмехнулся. — Вы кашляли собственной кровью! Совсем о здоровье не заботитесь...       — Не переживай. Обязательно позабочусь, как только с больничной койки встану, — Николай бросил взгляд назад. — Ну или буду способен выйти за пределы комнаты, не шатаясь, как пьяная погань по ночам…       Перед началом игры стол на всякий случай накрыли мягкой вуалью, чтобы в порыве чувств не наделать трещин. А то Николай знал за собой привычку во время решающих моментов бахать карты на стол или ударять фигурами о доску. От брата нахватался, надо понимать. Однажды такая игра с Иваном привела к тому, что последний сломал фигуру слона напополам. Пришлось извиняться перед владельцем доски (коим был Говерт) и заказывать новую, чтобы не портить отношения со старым другом. На мелочи, конечно, Говерт не стал бы таить обиду, но не в тех случаях, когда портили его имущество, случайно или нет. Так что Николай, не зная, как на возможную поломку отреагирует владелец шахматной доски, решил играть аккуратно, переводя свой азарт с фигур на что-то другое. Этим «чем-то другим» стал Халлдор. Николаю ни разу ещё не доводилось с ним играть, но, вспоминая свою партию с Кетилем, предполагал, что даже самый тихий северянин разгорался в пылу шахматного сражения.       Интересно… как будет играть Халлдор?       Хмыкнув про себя, Николай приготовился сделать первый ход. Для него шахматный бой был сродни проверке своих тактических способностей, поэтому даже в таком состоянии и в сосредоточении на Халлдоре, он не желал проигрывать. Сидевший напротив юноша только подливал масла в огонь: его глаза горели в ожидании своего хода и того, как против него будет играть сам Ледяной Генералиссимус.       Началась партия. Генерал первым вышел в атаку, открывая игру смелым движением пешкой на e4. Ход классический, но без него никто не пойдёт дальше. На лице Арловского мелькнула улыбка, когда его молодой соперник ответил пешкой на e5, как бы подтверждая его мысли. Обменявшись конями на f3 и с6, Николай и Халлдор пошли по своим путям. Каждый из них был намерен претворить в жизнь личное видение того, как должна выглядеть шахматная доска по окончанию игры. Единственная схожесть — каждый желал видеть себя победителем.       Сейчас в этой комнате больше не было генерала и его верного подчинённого. Сейчас были только два игрока.       Николай начал со слона. Он не очень любил эту фигуру, равно как и ладьи, но слонов — в особенности. Что толку от фигуры, что бродит только по диагонали? Но любит не любит, а ходить нужно было. Благодаря выдвинутому вперёд коню открылась такая заманчиво-привлекательная траектория, что Николай не удержался. Слон на f5. Как же ответит Халлдор? Кротким шажком пешки на а6. «Как это мило, — подумал Николай. Он догадывался, почему юноша выдвинул именно её вперёд. — Не упустить бы только из виду…» Следующий шаг, снова слоном, но на а4: Николай решил немного сбавить обороты и задвинуть подальше нелюбимую фигуру. Халлдор же, напротив, пошёл в наступление, выдвинув своего второго коня на f6. Ещё одна удачная позиция подвернулась Николаю, и он решил выполнить рокировку. Теперь его король, так удачно притаившийся на g1, был в относительной безопасности за преградой из пешек, а ладья на f1 ждала своего часа для атаки. Халлдора это ничуть не смутило, он уверенно выставил своего слона на е7. На уловку он не спешил попадаться, чего бы это ему не стоило. Обмен пешками. На следующем ходу пролилась первая кровь с обеих сторон: белый слон избавился от первого чёрного скакуна и убился об пешку. Чёрный король был спасён от шаха, но ненадолго. После обоюдного падения пешек на клетке е5, шах был объявлен весьма обескураживающим ходом Николая. Халлдор не был готов к тому, что опрометчивое съедение чужой пешки откроет клетчатую «красную ковровую» дорожку прямо к его ферзю. Белая королева пролетела через всё поле, уничтожая сильнейшую фигуру, пускай вскоре пала сама: король, не уведённый стараниями юноши к краю доски, сам себя спас от угрозы.       Халлдор переглянулся с Николаем. В его глазах читалось отчётливое: «Вы уверены, генерал?». Николай хитро сощурил глаза. Теперь перед своим ангелом он предстал настоящим безумцем. Его стараниями оба ферзя пали, и теперь игра затянется. Халлдор, считав это, только придвинулся ближе. Это ведь только начало. А ещё он запоздало осознал, что, подвинув короля вместо слона, лишил себя возможности рокировки. Но сделанного не воротишь, а в игре было правило: «Тронул фигуру — ходи».       Любимая фигура Николая — конь. По примерным подсчётам он использовал эту фигуру чаще остальных, потому что тактики, основанные на их использовании, как правило, и приводили генерала к победе. Вот и сейчас Николай уверенным движением подвинул коня на многострадальную е5, съедая пешку. Халлдор осторожно выдвинул слона прямо перед королём. Что, впрочем, не помешало Николаю избавиться ещё от одной пешки и снова поставить шах. Халлдор молча отступил к левому флангу доски и снова спасся.       Юноша оглядел доску: сейчас впереди всех белых в стане чёрного врага скакал лишь конь. Самоуверенный белый конь. Николай рассчитывал на то, что Халлдор сейчас наделает ошибок и оставит своего короля без защиты. При любых других обстоятельствах Арловский бы с лёгкостью одолел неопытного мальчишку. Но навряд ли сразу после пробуждения от беспамятства, вызванного отёком лёгких. Уставая и истощаясь, Николай сам начнёт делать ошибки, вплоть до фатальных.       Но пока что он держался неплохо, властно передвигая коня по полю. Сразив вражескую ладью, он зашёл в тылы чёрного неприятеля, снова обратив запаниковавшего короля в бегство. Предчувствуя скорую кончину отважного скакуна, Николай выдвинул вперёд второго коня, на с3. А чёрный король продолжил бежать к левому краю поля, на сей раз зажимая в тиски белого коня. Но чужие пешки и беглец не стали для него препятствием — он упорхнул на g6. А чёрный слон улетел далеко, аж на b4. Вероятно, нацелился на второго белого коня.       …Так они и продолжали играть. Наступали, защищались. Брали чужие фигуры. Они не вели счёт ходам, но Халлдор заметил, что Николай уже начал утомляться. После половины партии он совершил ошибку, цена которой — первый шах со стороны чёрных от пробившегося коня на е2. Получив возможность к наступлению Халлдор решил не сдаваться. Игра захватывала его. Он лишь периодически поглядывал на генерала, чтобы убедиться, что ему не стало совсем плохо.       Единственное, что его отвлекало — ступня Николая, шевелившаяся в сторону ног юноши. А ещё Халлдора накрывала волна жара, когда он понимал, что генерал уж слишком часто засматривался на него во время игры.       Для Арловского она вскоре потеряла смысл. Для него первостепенной задачей стала не победа, а растягивание партии, лишь бы Халлдор побыл рядом с ним подольше. Даже если это означало превращение игры в парад ошибок и странных с точки зрения стратегии решений. Но что Николай мог поделать! Ведь его подопечный согласился всего на одну игру. Это ничтожно мало!       Потеряв обе ладьи, несколько пешек и одного коня, так неудачно попавшем под удар слона на с3, Николай понял, что скоро настанет очередь его короля спасаться бегством. Но пока в его распоряжении был ещё один конь, слон и пешки, нужно было продолжать бой.       Отведя своего короля, Николай снова смерил Халлдора любовным взглядом. Ему не терпелось увидеть, каков же будет его следующий ход. Что ж, шахматного опыта, в особенности с генералом Арловским, у Халлдора действительно не было. Он мог бы лишить Николая оставшегося коня с помощью слона, чтобы не дать ему контролировать поле, но вместо этого своим конём вывел из строя белого слона, так и не сдвинувшегося со своего изначального поля. За что и поплатился, позволив Николаю лишить себя последнего коня. А после немного повеселиться…       …Конь Николая ещё долго лютовал на поле, прыгал от одного края к другому, сбивая ещё парочку фигур с доски. Халлдор не сдавался, используя слона и ладью, больше вторую, уничтожая пешек. В какой-то момент он узрел для себя путь к победе. Ведь у белых оставались всего две пешки, конь и король. Халлдор в душе коварно улыбнулся. Пока король Николая бегал от ладьи, пешка по вертикали «а» уверенным шагом приближалась к противоположному концу поля. Арловский тоже видел это, но быстро понял, что помешать уже вряд ли сможет. Он закашлялся, словно старый дед, но игру ради этого прерывать не стал, несмотря на озабоченность его состоянием Халлдора. Для Николая незавершённая партия была хуже проигранной, поэтому он выпрямился и продолжил играть.       Пускай исход сражения был предрешён в тот момент, когда белый конь сбил с ног надоедливого чёрного слона, сам подставился под решительный удар короля… а пешка, храбро двигавшаяся по вертикали «а», объявила себя «ферзём».       Король оказался в западне вместе с пешками, число которых вскорости новоиспечённым ферзём сократилось до одной. Он довольно долго убегал от вернувшейся угрозы и от ладьи, но… мат так и не получалось поставить. В итоге на поле сложилась следующая ситуация: хоть чёрные фигуры и зажали в тиски белого короля, отобрав у его поля для отступления, но ни одна из них не ставила шах. А последняя белая пешка была заблокирована чёрной пешкой.       Николай и Халлдор переглянулись. Первый не скрывал грубоватого кокетства, второй же чувствовал себя обескураженным… но довольным.       «П а т».       Такой исход вполне был ожидаем и приемлем. На ничью игроки были согласны. Равновесие. Честь обоих. Триумф не достался ни Николаю, ни Халлдору, но в этом было что-то большее — время, проведённое вместе, первое сражение в шахматах точно в знак примирения и возвращения взаимопонимания.       — Не знал, что ты весьма неплох в шахматах. Молодец, — похвалил юношу Арловский. Ему хотелось потрепать юношу по голове, но пока решил повременить.       — Просто вы играли вполсилы, — уклончиво ответил Халлдор, убирая фигуры. — Надо будет с вами в карты сыграть, генерал. В картах я куда лучше!       — Поверю тебе на слово! — хохотнул Николай, отметив про себя, что вряд ли будет с Халлдором в следующий раз играть без особых условий. — Заходи как-нибудь вечерком, поиграем.       — Хорошо, генерал, с удовольствием приму ваше предложение, — Халлдор говорил с таким напряжением, что было понятно: он пытался то ли из вежливости, то ли по велению прочих чувств скрывать искреннюю улыбку. — А сейчас позвольте откланяться. Отдыхайте, генерал.       Убрав шахматы и захватив их с собой, Халлдор вышел вон. Николай думал, что если сейчас юноша не улыбается лицом, то наверняка улыбается в душе. Ему хотелось так думать. Хотелось думать, что человек, которого Николай Арловский так сильно любит, не видел в нём угрозу и не испытывал отвращения или страха перед ним.       Генерал пересел на кровать и снова улёгся. Скулы начало сводить. Николай понял, что улыбался, как дурак. Что же это такое? Мужчина точно был уверен, что всё это оттого, что разлад, такой глупый по своей сути, не помешает вкусить плод запретной любви.       Надо только подождать. Иногда время излечивает раны души, становясь лучшим лекарством. И Николай решил подождать, лёжа на кровати и медленно набираясь сил.

***

      Халлдор, оставив шахматный набор в покоях Ольги и покинув дворец Императора, скакал вприпрыжку от радостного возбуждения. «Я играл с генералом! Это было что-то с чем-то, я чуть не описался! — Халлдор был вне себя от счастья. Но пришлось осадить себя: мало ли, кто его мог увидеть в таком состоянии. — Чёрт! Но я был так плох! Не стоило волноваться в присутствии человека, которого я люблю. Но разве я мог!..» Юноша специально покинул помещение, чтобы Николай не бросался с ложа на него. То, что он себя не бережёт — чистая правда. Но Халлдор после извинения Арловского почувствовал себя гораздо лучше, будто гора с плеч упала.       Восстановление взаимопонимания с любимым генералом Халлдор решил отметить в любимой булочной. Но всего за каких-то пять шагов до цели он столкнулся с Феликсом. Тот проснулся спустя сутки после неудачной миссии, долго восстанавливался под чутким контролем Анны, и теперь Халлдор наблюдал результат: Лукашевич свободно расхаживал по улицам Столицы совсем один.       Вернее, не расхаживал — носился. Именно поэтому Халлдор столкнулся с Феликсом. Того явно что-то не устраивало в этой жизни, и северному юноше ещё предстояло узнать, что именно.       — О, Хал! — заметив младшего товарища, Феликс смешно выпучил глаза. — Ну что, как прошло? Ты весь сияешь.       — Феликс, ты был прав! — Халлдор заулыбался, краснея, перешёл чуть ли не на шёпот. — Я поговорил с ним. Я поговорил с генералом, мы поиграли в шахматы, у нас был… такой бой!..       — Ага… Прямо во дворце Императора… не стыдно? — Феликс ехидно усмехнулся, подбоченившись и игриво подмигнув.       — Оно того стоило! — Халлдор аж подпрыгнул на месте.       — А я тебе говорил! — Феликс ткнул юношу в грудь. — Разговоры. Говорите с человеком, особенно с любимым, и всё будет заебись!       — Ну ладно-ладно, убедил, — Халлдор был взбудоражен, но теперь пришла его очередь задавать вопросы. — Так что, ты здесь просто гуляешь? Утренняя пробежка?       — Не совсем, — Феликс несколько раздражённо ответил. Это было переходным состоянием, когда весёлое расположение духа ещё не отступило, но его уже изрядно попортили. — Гову ищу.       — А что с ним? — Халлдор напрягся.       — Да найти его нигде не могу! — воскликнул Феликс.       Булочная резко отошла на второй план. Быть не пойми где, да ещё и там, где Феликс его не мог найти — на Говерта это не было похоже. Понятное дело, тот не уйдёт в самоволку, но что-то же наверняка случилось, и случилось довольно серьёзное. Было, по крайней мере, такое предчувствие, причём не только у Феликса. Мало ли, сорвался человек из-за горы работы, свалившейся на него, или произошедшего с Миффи, или от Кику неутешительная весточка пришла (хотя это было маловероятным — Ночной рейд сейчас был в ажуре!). Всякое могло случиться.       Так что Халлдор быстрым шагом, а затем и трусцой начал вместе с Феликсом осматривать каждый закуток Столицы, где мог быть Говерт. Спрашивали у прохожих, стражи, информаторов Арсмита — нет и нет человека. Как сквозь землю провалился.       — А может, вы с ним просто разминулись? — с надеждой спросил Халлдор. Беготня по улицам Столицы его порядком утомила.       — Три раза?! — рявкнул Феликс.       — Ну, знаешь... ха... всякое бывает... — Халлдор опустил руки на колени, чтобы восстановить дыхание.       — У, слаб ты совсем, — заметил Феликс.       — Эй! Это не в меня влили почти пять литров целебной воды! — возмутился Халлдор.       — Скока?! — Феликс вытаращил глаза и за голову схватился так, будто ему выставили счёт за эти самые пять литров целебной воды. — Ай, ладно. Присядь-ка, — он помог Халлдору присесть на покосившуюся скамью — другой, к сожалению, поблизости не было. — Вот, что, Курочка… ты лучше это, не гоняйся за мной, если в тягость. Я тут, может, тотально панику навожу, ещё и тебя в это бесоёбство впутываю…       — Феликс. Заткнись, — прокряхтел Халлдор. — Говерт наш временно исполняющий обязанности командира Егерей. Мне всегда положено знать о его местоположении. Как я могу исполнять роль правой руки командира, если не буду знать, где конечная точка приёма важной информации?       — От это ты завернул, конечно… правая рука генерала Арловского, — Феликс на этих словах несдержанно хрюкнул, давясь смешком. — Ладно. Передохни так или иначе. Дальше пёхом пойдём.       Халлдор был согласен на такие условия. Феликсу тем более тоже была нужна передышка, пускай он чувствовал себя куда лучше. Попив воды из фляг, оба Егеря вскоре поднялись, чтобы продолжить свой путь в поисках старого и скупого во всех смыслах вояки.       Ноги сами привели их к лавке Кетиля. Говорят ведь — пальцем в небо, а у Феликса, судя по всему, точно такие же пальцы, которыми обычно в небо тычут, только ещё и на ногах! «И как мы раньше не додумались проверить здесь…» — подумал Халлдор. Везение Феликса его больше не удивляло.       Как и то, что с Кетилем непринуждённо болтал Хенрик. Хотя в воздухе и витали отголоски недавнего напряжения. Когда Феликс и Халлдор перешагнули через порог, северяне оборвали беседу.       — О, вы-то нам как раз и нужны! — Феликс довольно фыркнул. — Не видели Говерта? Он пропал с концами!       — И ничего не пропал, понял, да? — Хенрик ударил по прилавку. Кетиль был спокоен: он заранее позаботился о том, чтобы друг не смог случайно ничего сломать в его магазине. — Недавно захаживал, поручение на завтра дать хотел. Да вот только я снова завёл разговор о той бабёнке, которая, ебать, на сестру его почившую похожа, и тут понеслась...       — Откуда ты вообще знаешь, как выглядела его «почившая сестра»? — спросил Халлдор, хмурясь.       — Видел, как он её портрет угольком чирикал, — простодушно заявил Хенрик. — Как-то к случаю пришлось. Он мне подробностей не говорил, конечно, да я и не спрашивал. Даж во время посиделок не пробалтывался!       — Вы с ним не ужирались в гавно, потому что! — Феликс сложил руки на груди. — Почему вообще речь про Манон зашла?       — Да, понимаете ли... — Кетиль поджал губы, теребя подарочную ленточку в руках. — Эта дама в красном, похожая на Манон, как две капли воды, недавно работать ко мне устраивалась, счетоводом. Но испытательный срок, в отличие от твоей невесты, не прошла, путаницу мне в данных устроила. А Анна всё в порядок привела, сделала лучше, чем было.       — Ай да Анька! — Феликс широко улыбнулся, мимолётно радуясь за светлую головушку своей невесты. Но быстро вернул прежний настрой. — Так и что: вы заговорили о ней, а Гова что?       — Он резко побледнел, как будто из него вся вода резко ушла, спросил чего-то... — Хенрик пожал плечами. — А потом сорвался, вышел вон, ну и всё потом.       — Он ничего не сказал при этом, — добавил Кетиль. — Даже поручений не дал…       — Да и хуй с ним, — Феликс сжал кулаки. — Я уже понял, где он может быть. Спасибо, парни.       Он выбежал, грозно топая, чем ненароком напугал случайную женщину, выронившую мотки шерсти на мостовую. Халлдор — за ним.       — И что ты понял? — насилу он догнал товарища.       — Если ты со мной, то бежим в конюшни скорей! — крикнул Феликс.       …Говерта они действительно застали в конюшне, запрягавшем вороного коня.       — Эй, Гова! — окликнул де Варда Феликс. — А цветочки ты не забыл, случаем?

***

      Ночной рейд, отзавтракав, наутро отправился в сторону другой хижины — хижины алхимика и чародейки. Дорогу туда знали только Альфред и Франсуаза, поэтому именно они и встали вперёд. Сегодня было на удивление тепло, несмотря на приближающуюся зиму, поэтому единственной проблемой для Ночного рейда стала перевозка Йозефа, состояние которого ни на йоту не улучшилось. Нести его на плечах было сомнительной идеей. Но Альфред позаботился об этом заранее: ещё до восхода солнца он пригнал к временному убежищу Ночного рейда просторную повозку с крепким жеребцом. Кику, вставший спозаранку благодаря тому, что с него кто-то снял артефакт, увидел приобретение и не сумел сдержать восхищённого восклицания:       — И где вы только повозки берёте и другие полезные вещи?       — Я умею договариваться! — Альфред сомкнул указательный и большой палец. Такой жест он показывал, когда у него всё под контролем.       Было решено не грузить повозку вещами — их члены отряда вполне могли понести сами. Так что место в деревянном ложе досталось одному Йозефу, которого поместили туда вместе со спальником. Тот в себя не пришёл за это время. По словам Эжени, Йозеф просыпался лишь раз. Он попросил воды, принял её благодаря девушке и уснул.       Кику с жалостью взглянул на мужчину, лежавшего в повозке и закутанного в изношенные ткани, с бледным лицом, на котором пробивались вспышки силы, всё еще борющейся с недугом. «Потерпите ещё немного, Йозеф-сан, — мысленно приговаривал он. — Мы скоро избавим вас от страданий». Лошадиный вздох — тяжёлый и равномерный, как сердце, бьющееся с неумолимой настойчивостью — точно вторил мыслям Кику. Юноша, заглянув в по-человечески грустные глаза, осторожно прошёлся тонкими пальцами по светлой гриве. Жеребец, крупный и светлый, тихо фыркнул, дёрнул ушком и ткнулся мордой в гладившую его руку. Кику не растерялся и скормил ему кусок недоеденной со вчерашней трапезы моркови. Жеребец покорно принял угощение, словно понимал, что путь предстоит неблизкий, а от его силы и выносливости зависит человеческая жизнь. Кику вдруг вспомнил, как сам впервые столкнулся с лошадью лицом к лицу и попытался с ней взаимодействовать. Это случилось спустя несколько дней после того, как Говерт и Яо подобрали его на улицах Столицы, отмыли и одели. Они же и повели его на встречу с невиданным доселе зверем в городскую конюшню, где седлали коней члены спецотрядов. Кику тогда растерялся, не зная, как вести себя с животным, испугался, словно маленький ребёнок, когда пришлось кормить коня. Ощутив на своей ладони помесь из жесткого волоса и мягких губ, мальчик вздрогнул, а когда её коснулись лошадиные зубы, так и вовсе всхлипнул и, роняя угощение, убежал, трусливо спрятавшись за спину Говерта. Опекуны Кику долго тогда хохотали, но гораздо дольше успокаивали перепуганного мальчонку. Яо тогда сказал: «Да ты не бойся его, ару! У самого молоко на губах не обсохло, он тебя за жеребёнка принимает и зла не сделает, ару. Только не пугайся. И сам не пугай его, ару». Это был тот ещё позор для будущего Егеря, пускай Кику тогда не мог помыслить, что дорога заведёт его в один из элитных спецотрядов. Но Хонды славились своей способностью к адаптации, а потому юноша поладил с лошадьми. Далёкие предки современного человека приручили их тысячелетия назад — почему Кику должен был отстать от них? Предки для того и старались, чтобы передать потомкам вечное знание.       «Я верю в тебя, верный друг человека, — подумал Кику, отходя от коня и вставая в строй. — На тебя вся надежда на сохранность Йозефа-сана в дороге».       Упавший духом, но не настолько, чтобы опустить руки, Ночной рейд двинулся в путь.       Зря Кику заранее порадовался тёплому дню. После рассвета, с которым началось небольшое путешествие на Запад Империи, задул холодный ветер. Он одновременно окутывал мир свежими, пробуждающими ароматами росы и разрастающихся деревьев, но в то же время заставил всех, в особенности вечно мёрзнущих восточных, поёжиться и плотнее закутаться в верха кимоно и ханбока. Наверное, только за счёт внутренних процессов организма и постоянного движения Кику и Ён Су не замёрзли. К тому же, стоявший на пути лес, густо заселенный мшистыми дубами и высокими елями, немного спасал от порывистого утреннего ветра. Редкие тени играли на земле, тут же скрываясь благодаря низким тёмно-сизым облакам. Нормальная тропа здесь ещё была, несмотря на множество давно не высыхающих луж, в которых играли яркие блики искрящегося света, героически пробивающегося сквозь листву. Уже многие птицы улетели на зимовку в тёплые края, поэтому лес оскудел на живые певчие голоса утренних пташек. Этот лес уже погрузился в зимнюю тишину, слушая собственное умиротворённое дыхание. Ему этот цикл смены суеты на спокойствие уже давно знаком. Ему даже не мешал Ночной рейд, под ногами которого шорох упавшей и промокшей от участившихся дождей листвы звучал особенно громче. Равно как и цокот копыт, и скрип деревянных колёс по влажной земле.       Постепенно лес сменялся знакомой болотистой местностью, где земля местами зияла глубокими трещинами, а невысокие деревца и пригорки стояли одинокими стражами. Вода здесь стала коварнее, она налипала на сапоги путников, ведь где-то среди коряг в сохранившей свою плотность почве прятались трясины, способные поглотить любого, кто ступит неправильно. За Ночным рейдом раздавались звуки жабьего кваканья, походившие на предупреждающие крики о темных делах, творящихся в окрестностях. Дорога резко стала опаснее в разы. Кику почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой. Ведь в голове свежо было воспоминание о том, как утягивало вниз несчастного Феликса, полезшего в болотную воду без слеги. В тот момент, когда Кику об этом подумал, он встретился с тяжёлым взглядом Ён Су. Старшему Хонде сразу стало ясно: тому, о ком вспомнил Ён Су, глядя на болота, никто не успел прийти на помощь.       Лишнее напоминание о том, как быстро могут утянуть на дно торфяные кладбища.       Время шло, но Ночной рейд, не снижая темпа, устремился на финишную прямую к хижине алхимика и чародейки. С каждым метром они приближались к цитадели знаний, где могло находиться решение всех их бед. Жадно вдыхая сырой воздух, путники чувствовали смятение и надежду одновременно. На горизонте появлялись очертания деревянной хижины, поросшей мхом и окутанной колдовскими чарами, а на её крыльце — таинственные тени.       Солнце уже давно перевалило за невзрачный зенит, давая понять Ночному рейду, как долог был его путь. Сырое утро сменилось днём, оно готово было обернуться инструкцией для тех, кто искал ответы в заклинаниях и зельях, чтобы спасти искалеченную душу товарища. И те, кто мог бы помочь отряду наёмных убийц, действительно стояли на крыльце, в этот раз совершенно не скрывая того, что они знали о прибытии гостей.       Алхимик Артур Кёркленд и чародейка Савако собственной персоной. С последней Кику уже был знаком, она тоже его помнила. Но оба они на каком-то недосягаемом уровне поняли, что лучше при этом рандеву вести себя как незнакомцы, раньше друг друга даже издалека не видевшие.       — Ну и ну, а я думал, что не дождусь дорогих гостей в лице целого отряда, — Артур, очевидно, лукавил, но вежливости и гостеприимства при этом не терял. — Господин Джонс и вы, господа из Ночного рейда, проходите, пожалуйста.       — Мы ненадолго, не стоит слишком сильно о нас заботиться, — Альфред осаждающе поднял руку, переглянувшись с Артуром.       — О, вот как. Хорошо. Значит, вы отказываетесь от чая? — на этих словах алхимика Савако понурила голову.       — Только чашка чая и ничего более, — нехотя согласился Альфред. — У нас есть дело посерьёзнее, господин алхимик.       С этими словами Альфред показал на повозку позади с себя, которая стоически пережила поход по заболоченной местности. Заметив Йозефа на ней, Артур даже не удивился, сразу всё понял. Он знаком попросил занести пострадавшего мужчину внутрь, заодно пригласив Ночной рейд в свою хижину.       Йозефа уложили на низкую тахту в одной из комнат, с ним же оставили весь отряд, кроме Альфреда и Эжени, которые сели за стол вместе с Артуром и принялись объяснять ситуацию. Джонс кратко изложил проблему, а травница добавляла от себя относительно профессиональные комментарии. Савако тоже слушала, но своей первостепенной задачей избрала заваривание чая. Она один раз удалилась, чтобы вынести больше чашек, и вернулась обратно. Им никто не мешал. Кику сидел напротив брата, наблюдая за тем, как тот гипнотизировал комок пыли, прилипший к полосатой половице. «Надеюсь, эти господа нам помогут, — думал Хонда-старший, временами поглядывая в сторону кухни. — Я чувствую здесь ещё чьё-то присутствие, но, вероятно, это не люди. Магический эксперимент? Возможно. Хм… Как странно, — Кику обвёл взглядом отряд. — Я нигде не вижу Лягушку. Отошла по другому заданию?»       Оставив эти мысли позади, Кику решил прислушаться к происходящему за столом переговоров. Поскольку в тот момент Савако передавала записку Артуру, на время повисла тишина. Но после разговор возобновился:       — Вы приехали к нам только из-за того, что вас побеспокоила рука вашего товарища? — уточнил напоследок Артур, точно желая в чём-то, одному ему известном, удостовериться.       — Всё так, — подтвердил Альфред. — Мы считаем, что она косвенно стала причиной такого состояния.       — Что ж, единственное, что мы можем сделать в данной ситуации — использовать другую настойку... — Артур покачал головой.       — Не ведьмачьи эликсиры? — встрепенулась Эжени. Кику почувствовал, как девушка напряглась подобно кошке перед могучим прыжком.       — Ни в коем случае. Хотя был бы неплохой вариант, — Артур сцепил пальцы в замок, кладя на них голову. — Но сильный наркотический эффект с большой вероятностью даст побочное действие в виде усугубления имеющегося состояния. Так что это будет настойка обратного действия — та, что даст вашему товарищу стимул вернуть рассудок. Но… вы же знаете, это только материальный компонент. Вы, вероятно, учились именно на травницу, а не на врача, — Артур обращался к Эжени, — но тем не менее, наверняка в курсе, что душевную травму невозможно вылечить одной лишь валерианой. От вас потребуются определённые действия. Если вы для господина де Варда-младшего хорошие товарищи, то догадаетесь, какие именно.       — Разумеется, — твёрдо сказала Эжени. — Медитация в целебной воде и возвращение воспоминаний?       — Да, — Артур кивнул, отпив чай. — На излечение ран души уйдёт много времени. Одна медитация уже звучит как труднодостижимая цель, — он одарил собеседников скупой улыбкой. — Но для вас, отряда наёмных убийц, вооружённых сильнейшим в мире оружием, это не станет проблемой, не так ли?       Вопрос риторический. Поэтому Альфред вместо ответа задал интересующий лично его вопрос:       — Шанс есть?       — Конечно, — успокоил его Артур. — Всё зависит от того, какими способами вы будете возвращать ему рассудок.       На этом разговор пришлось прекратить. Меньше слов — больше действий. Савако метнулась в подсобку, из которой она вынесла нужное снадобье. Кику интереса ради решил спросить про состав, на что чародейка, озорно улыбнувшись, показала небольшой лист пергамента, на котором было написано: «Древесные опилки акации, перья ангела, паучьи лапки и раковины улиток». После того, как Кику поднял на девушку недоумённый взгляд, Савако прикоснулась пальцем к тонким губам и перевернула лист пергамента. На обратной стороне красовалась надпись: «Чародейки не раскрывают секреты своей магии непосвящённым». Кику неудовлетворённо вздохнул, но отстал от хозяйки, позволив ей скормить настойку Йозефу.       Быстро допив чай и собравшись, Ночной рейд отправился обратно, в старое убежище. Идти сразу к новой базе было небезопасно, поэтому они решили временно остановиться там ещё на некоторое время. Тем более, от той хижины до ближайшего Целебного источника рукой подать. Нужно же было себе хоть в чём-то упростить жизнь!       …       …Когда Ночного рейда простыл след, из подклета выглянула Нира. По её непроницаемому лицу, на которое легла мрачная тень, можно было догадаться, о чём девочка думала.       — Не показала себя? — спросил Артур, убирая за гостями чашки.       — Нет, — Нира мотнула головой. — Я не знаю, зачем Ночной рейд приютил убийцу моей семьи. Да и не хочу знать.       — Почему не захотела свершить месть? — поинтересовался алхимик.       — Я почувствовала, что не должна вмешиваться в естественный ход событий, — Нира чувствовала провокацию со стороны Кёркленда, но не поддалась на неё и решила выложить правду. — Мальчика с замотанным лицом видели? Я его попросила уничтожить всех Егерей. Всех до единого. Но... Я больше не вижу в этом смысла.       — Дитя, ты вскоре сама обретёшь силу, достаточную, чтобы самостоятельно свершить месть, — заверила её Савако.       — Нет. Я не вижу смысла в этой мести, — Нира нахмурила брови. — Юна стала чудовищем, совершила месть, и что? Это тупиковое развитие. Как бы ни хотелось мне самолично их поубивать за мать и за братьев, я понимаю, что это ни к чему не приведёт, — лица девочки чернильной кляксой коснулась мрачная полубезумная улыбка, обнажившая белоснежные зубки. — Я могу ведь не вмешиваться. А они сами друг дружку поубивают.       Ведьма внутри Савако ликовала, она готова была расплакаться от счастья, думая о том, как же быстро растут дети. А Артур думал, глядя на высших существ по сравнению с ним, простым смертным, оставившим позади всего лишь чуть больше четверти века, как же нелегко быть богом. Сегодня эта девочка из трущоб окончательно поддалась оскверняющим чарам, не только с почитанием, но и с некоторым вызовом глядя на свою наставницу. Силуэты Ведьмы и её ученицы стали темнее на фоне мерцающего в камине огня. Если прислушаться, можно было услышать шёпот древних, взывавший к вечному источнику силы и равновесия.       Ведьма и её ученица после гостей сразу сели за книги. Непринуждённо, будто их всего на пару минут отвлекли. Сложные формулы, смешанные с зелёными травами и яркими порошками, проливали свет на расцветающий с каждым днём талант Ниры, но ведь Артур прекрасно знал цену этой магии. Ему давно стало понятно, что сама природа её божественности была насыщена и сладостью, и горечью. Быть всемогущей Матерью Тьмы значит не только сотрясать устои бытия, сотворяя чудеса, но и нести на своих плечах бремя знаний, о которых простые смертные даже не догадываются. Артур прекрасно понимал, что и он относится к этой категории, пускай его череп станет клеткой для куда большего знания, чем у остальных. Кёркленд, как алхимик, мог бы считать себя избранным, приближённым Ведьмы, пособником Тьмы, но он не стал. Этим пусть Чистильщики занимаются, Артур совсем не хотел уподобляться им, потому что боялся забыть своё место.       Как тяжела участь божества, такого как Нира! В ней сплетались Свет и Тьма, надежда и отчаяние. Артур стал свидетелем её изнуряющего одиночества, когда Савако по своей прихоти лишила её человеческой сути, ни о каких друзьях среди людей не могло быть и речи. Существо, походившее на помесь утопца и всё ещё живого человека, не могло быть понято и принято. Каждый вздох ученицы Ведьмы был подобен капле росы на тонкой травинке — одно неверное движение, и эта капля могла бы сорваться, создать любое стихийное бедствие и разрушить всё.       И в глубине души чёрствый алхимик ощутил короткую волну сочувствия, взметнувшуюся, когда он смотрел на сцену продолжения обучения. С приближением дня исполнения великого плана, Артур чувствовал себя беспокойно. Но он совершенно не жалел, что в тот далёкий день, несколько лет назад, приютил у себя восточную девушку, могущественную и несчастную. Та не сразу раскрыла Артуру свою сущность, но, когда тайное стало явным, Савако настойчиво призывала его помочь ей в поисках равновесия и бесконечного поиска удовольствия. Артур понял только сейчас, глядя на Первого Гибрида, что в мире, полном ужасов, несправедливости и тёмной ворожбы, однажды всё может обернуться коварным испытанием, если не знать меру и не испытывать сострадание к тем, кого пришлось впустить в свою обитель и установить доверительную связь. И в этом непростом балансе между магией и человечностью, между великим замыслом и мирской суетой, для него, алхимика, открывалась новая истина — истина сердец, что, как и зелья, нуждаются в бережном смешивании, чтобы создавать гармонию.       С теплотой, поразившей даже самого мужчину, Артур проводил взглядом Ведьму и Ниру, а сам ушёл в сторону своей рабочей зоны. Будь он трижды смертен и ничтожен перед высшим существом, у него всё ещё оставалось незаконченное дело. Ведь это звено великого плана, на завершение которого был способен только он, Артур Кёркленд собственной персоной.

***

      Когда Феликс и Халлдор потревожили Говерта, тот резко обернулся, метнув на товарищей взгляд исподлобья. Что ж, этого следовало ожидать. Феликс был не из тех, кто может оставить человека, когда тот старается пропасть из поля зрения близких. Сделав вывод от том, что Халлдор просто увязался, де Вард ещё с несколько секунд смотрел на товарищей.       — Следуйте или не следуйте за мной, вам всё равно не понравится, — глухо пробасил Говерт.       — Последуем, — Феликс встал в позу. — Нам всё равно делать нехер сегодня.       — Да и пока ты временно исполняющий обязанности генерала, мы должны быть рядом в отсутствие поручений, — поддакнул Халлдор.       — Чёрт с вами, — Говерт даже рукой махать на них не стал.       Вместо этого он зычным голосом отдал конюху распоряжение, чтобы приготовили ещё двух лошадей. После того, как трое Егерей оседлали коней, они поскакали вперёд. Вернее, Феликс и Халлдор неотрывно следовали за Говертом. Их снедало любопытство. Говерт же предпочёл бы, чтобы товарищи не видели этого, но прогнать их он уже не мог.       Путь лежал за Столицей, недалеко от поселения, в котором когда-то жил Говерт. Руки, крепко державшие поводья, едва заметно подрагивали, а сердце разрывалось на части. Он вспоминал Манон. Высокая, статная, всегда подвязывала свои короткие вьющиеся волосы зелёной лентой, под цвет глаз, как и у всех де Вардов в семье. Она присматривала за братьями, любила обоих одинаково. Но это не помешало Манон выбрать путь, которым она хотела пойти сама. Она ускакала поздней ночью с Римской Артиллерией, вслед за молодым парнем из Революции…       Говерт, достигнув нужного места, спешился и привязал коня к дереву. «Я думал, что давно забыл это место. За четыре года здесь ничего не поменялось, только травой всё заросло, — подумал он. — Но это поле проклятых маков я запомнил прекрасно. Именно здесь… я убил свою сестру».       На фоне серого неба и угасающего ноябрьского солнца этот уголок казался утраченным и опустошенным. Маковое поле стало последним пристанищем родной крови Говерта. И сколько бы старший де Вард ни убеждал себя в том, что он поступил правильно тогда, что не упустил преступницу и подарил той быструю смерть, сердце не обманешь, каким бы каменным оно ни казалось. Йозеф правильно делал, что ненавидел брата-сестроубийцу — Говерт сам себя простить не мог. Спустя года, стоя рядом с местом захоронения Манон, он уже не мог дать себе однозначный ответ, кто в тот день совершил предательство.       После того дня… Говерт отворил для себя двери Ада во второй раз. Мрачная скорбь открывала в царство боли от ощущения того, как всепоглощающее пламя сжигало его многострадальную душу. Маковое поле теперь стало для Говерта не только местом погребения его сестры, но и символом собственной погибели. Он чувствовал, что каждый его вдох над алыми цветами, спрятавшими на своих лепестках капли пролитой крови, напоминал о том, как он лишил себя света и надежды. Так просто…       Перед тем, как осуществить задуманное, Говерт мрачно склонил голову и закрыл глаза. Сколько бы раз он сюда ни приезжал, он не мог найти хоть какого-то утешения в своём страдании. Никакого утешения — лишь пустота и отчаяние наполняли его сердце до краёв. «Ты прости меня, Манон, — Говерт сжал в руках лопату. — Но… Я не смогу спать спокойно, пока не проверю кое-что. Молюсь, чтобы это оказалось не так…»       Подумав так, он согнулся над землёй и начал копать. Товарищи, оставшиеся в седле, ему не мешали, не задавали вопросов. Они сидели и смотрели, как медленно, но верно Говерт уходил под землю.       — Здесь сестра Говерта захоронена? — осторожно поинтересовался Халлдор.       — Да-а-а... — невесело протянул Феликс.       — Её убили? — уточнил юноша.       — Да. Причём... А впрочем, тебе незачем знать, — резко оборвал себя Феликс. — Все эти проблемы с сестрами...       — Что ж, у нас есть что-то общее, — красноречиво подметил Халлдор.       — У тебя тоже сестра с приколом? — Феликс повернулся в сторону юноши.       — Не совсем. Просто... — Халлдор заметно погрустнел. — Одно дело, когда с сестрой всё ясно. У Говерта она погибла, у тебя — Наташа утонула, а госпожа Министр не считает тебя за человека. А моя сестра... Я не знаю, где она и что с ней случилось.       — Ну, она хорошо к тебе относилась? Не предавала семью, там, или ещё чего? — спросил Феликс.       — Мы души друг в друге не чаяли, — уголки губ Халлдора дрогнули, расплываясь в тёплой улыбке. — Она была старше меня, но ростом невелика. И это не помешало ей защищать меня. И мама меня защищала. У нас все женщины в семье были сильные, но они использовали свою силу исключительно для защиты.       — Ну, мама-то ясное дело, почему. Она же всё-таки мама. А сестра — это уже дело удивительное. Хотя старшие сёстры частенько примеряют на себя роль матери по отношению к братьям. Не у всех, правда, это получается хорошо... — Феликс помрачнел. — Уверен, у Манон выходило лучше. Знаешь, Гова не скажет никому об этом, но я точно знаю: любил он своих брата и сестру. Любил, да потом вот пиздец произошёл, разлад и всё — один в Революции, второй в Империи, третья — в земле. Как я понял, сперва ведь Манон погибла, а потом и Йозеф из-за неё усвистал. Он бы такого ни за что не сделал, если бы не любил сестру. А Гова бы не поехал на могилу сестры, если бы ему было всё равно.       Говерт никак не комментировал диалог — просто грел уши, вслушиваясь в каждое слово. С горечью на сердце он понимал, что всё это, в особенности, последние слова Феликса — правда. Единственное, чего он не мог понять, почему Феликс усердно избегал прямой формулировки «Говерт убил Манон».       Ведь отметая все прочие условия и обстоятельства…       Отметая все «но» и «если»…       Именно так всё и случилось.       Говерт мчался со всех ног к месту пожарища, решив не дожидаться сбора команды по устранению преступников. А приказ был отдан именно такой: убить на месте. Говерт твёрдо для себя решил: кто бы ни был там — хоть женщина, хоть старик, хоть ребёнок — он выполнит приказ несмотря ни на что. Раньше ему не приходилось сталкиваться в бою с прославленным на всю Империю отрядом ночных убийц, но сегодня всё изменится. Говерт хотел уже взглянуть на то, что собой представлял Ночной рейд, какой там контингент, как они вооружены и так далее.       Копыта мяли недавно распустившиеся маки. Здесь их много росло, они расцветали и увядали в срок. Как иронично, что цвели маки сегодня особенно ярко!       Ирония была жестока по отношению к молодому вояке. Улетев слепо выполнять приказ об устранении преступника, Говерт никак не ожидал увидеть на фоне пожарища горделивую фигуру с такими же, как у него, светлыми волосами. Не веря своим глазам, де Вард соскочил с коня и подобрался к тёмному, явно девичьему силуэту поближе, на расстоянии около десяти шагов.       Увы, глаза его не обманывали.       — Манон?.. — упавшим голосом окликнул девушку Говерт.       — Говерт?.. — Манон резко повернулась к нему.       Их взгляды пересеклись. Это было просто невозможно. Это было просто нечестно. Но так по злому иронично, что и брат, и сестра стали жертвами своей Гордыни, отправившись на опасные задания в одиночку и проявив тем самым верх самоуверенности. И вот расплата. Брат и сестра одинаково глядели друг на друга. Недоумение, шок, отрицание, отчаянная вера в то, что это просто чья-то дурная шутка или вовсе ночной кошмар — вот, что читалось в обеих парах внимательных зелёных глаз.       В такой игре обычно проигрывает тот, чей взгляд изменится в сторону малодушия и смирения. Манон была готова противостоять кому угодно из имперцев… но только не старшему брату, которого она ещё несколько дней назад обнимала, поздравляя с днём рождения. Девушка опустила Римскую Артиллерию, отказавшись сражаться. Что бы сейчас ни произошло, Манон готова была принять свою судьбу.       Лишь бы не убивать Говерта.       Манон тяжко вздохнула, прикрывая глаза:       — Ты, верно, объяснений хочешь.       — Нет. Я всё уже понял, — сухо произнёс Говерт, вытягивая мушкет перед собой. — Можешь ничего не говорить.       — Ты зол, — Манон не спрашивала — она утверждала.       — Да, — последовал ответ.       Поняв, что Говерт настроен по-другому, Манон вздохнула снова и открыла глаза. Она увидела, как бушующее позади неё пламя маленькими огоньками отразилось в опустевшем взгляде старшего брата. Говерт и в самом деле чувствовал, как его сердце колотилось, тихо стонало и висело над пропастью, готовое вот-вот сорваться и полететь в бездну — опасную границу, за которой ничего не было. Ничего. Говерт ощущал себя раздавленным, пускай он ещё не спустил курок, а сестра перед глазами всё ещё была жива. Ему было плевать на предательство Империи, совершённое Манон. Скорее, просто до глубины души обидно, что та подставляла семью под удар. Топтала плоды трудов Говерта, который ради благополучия своих близких и Родины сжёг себя войной изнутри.       Но в то же время серо-розовый мешок грубо обняло смятение. Острые иглы, впились в мышцу и отправили сигнал к изнывавшим от слепой ярости извилинам. Сигнал преобразовался в колкий на язык осуждающий голос, так похожий на голос сестры:       «Посмотри на свою сестру, Говерт де Вард. Видишь её красную ленту, повязанную на голове? Она осмелилась, сделала выбор и пошла против гнилой системы. Вы оба стремились к переменам в стране, вам обоим была не люба Империя. Вот только у Манон хватило решимости, она смогла! А ты — нет. Ты оказался слабее духом, чем твоя младшая сестра. Тоже мне, герой войны! Ты трус и лицемер. Всегда говорил одно, а считал иначе. Рисковал жизнью за государство с ненавистной тебе властью и законами, а Манон смогла встать на путь против потакания злу.       Что же ты сделаешь, Говерт де Вард?..»       Говерт молча гадал, о чём думала Манон в последние минуты своей жизни. Его губы не хотели шевелиться. Он мог бы просто поговорить с сестрой, обсудить с ней хоть что-то, могли бы хотя бы немного перемыть кости. Но нет: сестра всё оставалась на мушке.       Проницательность Манон всегда была на высоте. Она понимала, что Говерт, избрав другой путь, не сможет её просто отпустить. Да и сама она, как и брат, не была настроена к разговору. О чём говорить догорающей спичке и каменному стражу?       Но Манон не хотела сдаваться так просто. Смирение смирением, но, быть может, стоило попытаться в последний раз воззвать к разуму Говерта.       — Говерт... Всё это когда-нибудь закончится. Давай, когда это произойдёт... — Манон вымученно улыбнулась, — крепко-крепко обнимемся втроём, хорошо?.. Ты, я и Йозеф…       Разум посетили сумерки. Это происходило каждый раз, когда нужно было принять тяжёлое решение. Тело и разум отдавались на волю древних богов, позволяя им завладеть каждой мышцей, лишить самосознания и привести в больную душу галлюцинаторные переживания, вводя в состояние напряжённого аффекта гнева. Всё начиналось внезапно и так же внезапно заканчивалось. А после Говерт уже ничего не помнил… если только не застывал перед результатом своего обезумевшего порыва.       …Говерт не помнил в какой момент прогремел выстрел, спугнувший коня. Не помнил, как мушкет подобно ядовитому змею выпустил свои смертоносные зубы. Не помнил, вскрикнула ли сестра в тот момент, когда в нос Говерту ударил запах пороха, а девичье сердце настигла пуля.       Но в памяти прекрасно отложилось то, как Манон в последний раз посмотрела на него. Затухающий взор встретился с зелёными глазами, исполненными болью и безумием, и с лицом, на котором устроили пляску жестокость рука об руку с отчаянием, заточая бледную кожу в краеугольный камень торжества несправедливости.       В памяти прекрасно отложилось то, как Манон, выронив Римскую Артиллерию, завалилась назад, падая наземь. В воздух взмыли алые лепестки и нежно легли на платье и лицо девушки. А Манон, в последний раз увидела чернильное небо со скудной россыпью звёзд, а где-то сверху — всё ещё колыхавшееся зарево, символизировавшее принесённое правосудие. Девушка закрыла глаза. Всё это уже неважно. Маковое поле приняло к себе мёртвую революционерку с распростёртыми объятиями, провожая на тот свет и благородно предлагая себя в роли могилы.       В памяти прекрасно отложилось то, как Говерт собственными руками отправился копать эту самую могилу. На месте того самого макового поля. Тогда у него не было с собой лопаты, пришлось копать, чем попало, из-за чего Говерт перепачкался в грязи и крови…       И он прекрасно помнил, как в тот момент, ему хотелось лечь рядом с сестрой. Ради чего — Говерт и сам не знал. Попросить прощения? Чёрта с два. Нет ему прощения. Сочувствие к нему боле неприемлемо.       Ведь что тогда, что сейчас — Говерт не проронил ни слезинки.       Сейчас у де Варда была хотя бы лопата, чтобы ускорить неприятный и болезненный процесс. Он копал не очень долго — за это время Феликс и Халлдор после того разговора успели перекинуться ещё парой слов, но не более.       Но после того, что произошло потом, Говерт потерял счёт времени. Всё начало происходить слишком медленно, даже сердце как будто стучало раз в минуту. Говерт похолодел.       Он не мог поверить в то, что предстало перед его глазами.       «Этого... Этого не может быть... Нет...       Манон!!!»       Опасения подтвердились. Тошнота подкатила с такой мощью, что ком, стоявший в горле ещё с начала путешествия до макового поля, пережал трахею. Из теней к Говерту начали тянуться призрачные руки.       «Что случилось, Говерт де Вард? Надеюсь, теперь ты хочешь умереть по-настоящему!»       Это расплата. Расплата за взятый на душу грех. Он обхватил руками голову. Его тянуло вниз, прижимая к земле. Вокруг стен эхом отражались голоса множества людей, как женщин, так и мужчин всех возрастов. Смех, крики, плач, улюлюканье, освистание, осуждение, обвинение, исступлённый гнев — всё сплошным потоком вливалось в уязвимый разум через уши. Говерт понял, что это — голоса тех, кого он когда-то убил. Из общего потока можно было выловить слова или отдельные фразы, но все они тонули в общем потоке сотни голосов… тысячи… больше… Безликие и безымянные они вторили одно и то же: «Мы хотели жить! Зачем ты нас всех убил?»       Разве возможно, чтобы Господь сжалился над мужчиной, так жалко съёжившегося на дне глубокой ямы, вырытой для тела убитой им же сестры?       «Нет… Я знаю, что меня уже нарекли непрощённым. Я не могу искать в мире счастья. Но!..»       В поток голосов мертвецов проник один живой, перекрикивающий все остальные. До боли знакомый. Такой мягкий, приглушённый, но звучавший сейчас с нотками уродующего безумия.       «Я знаю, как облегчить ваши страдания. Тогда не придётся гореть в так называемом Аду… Говерт-сан!»       Обнажённый призрачный облик живого среди мертвецов подарил приторно-сладкий поцелуй, от которого желудок отчаянно желал поскорее избавиться от своего содержимого и окропить зловонным содержимым эту проклятую землю, в надежде на то, что это хоть как-то поможет избавиться от видений и нескончаемого путешествия по изнанке мира, где обитали иллюзии. Но Говерт даже этого не мог сделать. Ничего, чтобы вернуться обратно — туда, где спокойно и не гложет чувство вины настолько сильно, не душит в своих омерзительных объятиях.       Призраки обрастали гнилой плотью. Влажные заскорузлые пальцы хватали за плащ, сапоги, руки, лицо. Снаружи, где-то в отдалении слышались голоса Феликса и Халлдора. Говерт хотел бы им ответить, да не мог: холодные пальцы крепко зажимали ему рот.       «Блять… Блять!.. Когда же это кончится?!»       …       …Одновременно с тем, как старший брат боролся со следствием своего страшного греха, младший, обременённый лишь горечью потери, медленно открыл глаза. В них всё ещё не было ни капли трезвости ума, но… Что-то… что-то колыхнулось на границе сознания Йозефа.       — Сестра… — одними губами прошептал он.