Hetame ga kill!!

      Всё везение оставило Ночной рейд после того, как они вернулись в свою хижину временного проживания. Йозефа хоть и принялись лечить настойкой, подаренной Артуром и Савако (за кругленькую сумму, само собой), но пока что она результатов не давала. Оставшиеся дозы целебной воды было бесполезно использовать: их всё равно бы не хватило на лечение с эффектом, сравнимым от медитации в источнике. Было принято решение совершить налёт на один из них, на ближайший, однако, когда Мэтт и Баш вернулись с разведки, они доложили о том, что Целебный источник охраняется вооружёнными спецотрядами гораздо серьёзнее тех, с которыми имели дело Кику и Ён Су. После проверки с помощью Пьера других источников Франсуаза с прискорбием сообщила, что охрану источников усилили, отчасти ввиду того, что все три были заняты. Первый — Императором и его братом, второй — Ольгой, третий и ближайший — Николаем Арловским. Приехали все они явно с оздоровительной целью, а последний так и вовсе восстанавливался после приступа, поэтому их пребывание могло затянуться на несколько дней. Ситуация выходила ужасная: на ближайший источник не сходить из-за присутствия на ней угрозы номер один для Ночного рейда, а до остальных двух слишком далеко, чтобы приехать и уехать меньше чем за сутки. Таким образом, узнав эту информацию, Альфред принял решение, что безопаснее будет использовать артефакт для превращения в безвольную тряпичную куклу на Ён Су, чем на Кику. Старший Хонда хотя бы не отправится совершать глупости. А Ён Су вполне мог, как и в случае со Стефаном, попасть в беду, да ещё и Ночной рейд подставить. С единственным отличием: сейчас бы мальчик был охвачен не искренним и по-детски невинным желанием помочь, а холодной решимостью вернуть Йозефа даже ценой своей жизни. Даже если эта жизнь будет глупо и бессмысленно отдана врагу.       Так Альфред и поступил, а Кику по старинке просто привязывал на ночь к камину. Но только на ночь: днём теперь за юношей смотрели либо Франсуаза, либо Мэтт — те, кому лидер отряда доверял чуть ли не больше, чем себе. Остальным либо не доверишь столь важное дело, либо те попросту были заняты в настоящее время другим.       Ко второй категории относилась Эжени, которая с первой же дозы неизвестной настойки вела дневник наблюдений за Йозефом. Эпизоды редких пробуждений сократились до единственного, когда мужчина проснулся и несвязно пробормотал что-то. К счастью, Эжени вовремя поняла, что тот хотел в туалет. На этот случай у неё был припасён ночной горшок. В остальном Йозеф больше не просыпался. Эжени больше беспокоило не это, а то, как участились ночные кошмары у товарища. Она видела сквозь тьму гримасы боли, слышала сбившееся дыхание. Но Йозеф не просыпался. Высказав себе предположение, что тот борется, чтобы вернуться, Эжени успокоилась. Но не настолько, чтобы нормально поспать. Не смыкая глаз, травница ухаживала за телом, звала Ён Су (которого специально для неё пробуждали от насильственного сна), чтобы тот помогал ворочать Йозефа с боку на бок. В конце концов, Эжени предложила Ён Су дежурить по очереди. Мальчик молча согласился, поэтому пришлось Франсуазе ставить на всякий случай барьер, не выпускавший бы Утёнка из гнезда. Но Ён Су даже не посмел пытаться пробиться сквозь защиту от его опрометчивых поступков. Видимо, решил, что лучше дождётся момента, когда лекарство подействует, когда Йозеф проснётся и в первую очередь увидит своих спасителей.       …К сожалению, когда Йозеф пришёл в себя, Ён Су не было рядом — он помогал с другим поручением. Мальчик не противился этому, потому что знал: самое главное — Эжени. Только она сможет в полной мере помочь Йозефу на первом этапе.       Который проходил достаточно неприятно для самого Йозефа. Мужчина распахнул глаза и сел так, будто пробудился от страшного кошмара, рвано задышал.       — Тише-тише, не вставай резко! — Эжени взяла его за руки. — Расслабься. Ты в безопасности. Сейчас, когда твоё дыхание выровняется, отвечай на мои вопросы, — подумав немного, добавила: — Не торопись, не переживай, если не сможешь ответить. Мы всё исправим, хорошо? Ответь «да» или «нет». Если тяжело — помотай головой.       Йозеф резко закивал головой, давая утвердительный ответ. По всей видимости, лечение действовало. «Хорошее начало. Люблю приверженных лечению пациентов, — с удовлетворением подумала Эжени. — Йозеф, видимо, не совсем понимает, в какой ситуации он оказался, и вряд ли помнит, что был в плену. Частичная амнезия налицо. И очень надеюсь, что обратимая. Но он понимает обращённые к нему вопросы. Может быть, всё не настолько плохо. Посмотрим...»       — Так, давай начнём с простого: помнишь ли ты, кто ты? — спросила Эжени. — Твоё имя или откуда ты родом? Сколько тебе лет или, может быть, вспомнишь дату своего рождения?       По лицу Йозефа было понятно, что тот честно пытался вспомнить. Погрузившись в царство собственных воспоминаний, мужчина обнаружил множество дверей с золотой россыпью цепей и замков, которые необходимо было во что бы то ни стало вскрыть. Кажется, эти самые двери соответствовали направлениям, куда в прошлый раз уплывали на лодках люди. Воды больше не было, как будто её резко выкачали. Да и сейчас здесь было светлее, а вместо тёмных облаков висел туман. Уже что-то.       Йозеф подошёл к одной из дверей, подёргав замок. Наглухо. Не открыть. Даже усилием разума. Расстроившись, Йозеф хотел было вернуться обратно, как вдруг с запозданием на одной из дверей самостоятельно щёлкнул замок, а цепи рухнули. Дверь отворилась.       Поняв, что он, скорее всего, просто пытался вспомнить то, чего вспомнить пока что не мог, Йозеф рванул в распахнувшуюся перед ним дверь. Голова враз наполнилась образами, калейдоскопом сменявшими друг друга. Сперва мужчина снова почувствовал себя крохотным существом, окружённым водой и умиротворяющим теплом. За ним последовало изгнание, ознаменовавшееся женскими криками. Тепло сменилось на холод, а в воздухе стоял тяжёлый запах елея.       «Вот оно… вот оно что…» — пускай Йозеф не мог помнить столь ранние события в своей жизни, но образы, возникшие благодаря вопросам Эжени и небольшому усилию, дали ему основную информацию о себе. Которой он поспешил поделиться, боясь, что та снова забудется:       — При рождении меня окрестили Йозефом, а родился я... В июне, в конце июня где-то... Тогда было тепло, много цветов расцвело: розы, ирисы, пионы, лилии там… Когда наступал этот день, мне дарили много сладостей и новую рубашку, потому что старая изнашивалась почему-то... — беззаботная улыбка, точно у умалишённого, расползлась на лице Йозефа.       — Хорошо. Хотя бы имя своё ты вспомнил. А что насчёт того, кем ты был? — новый вопрос Эжени.       — А... — улыбка пропала, Йозеф призадумался.       — Тебя каждый год одаривали сладостями. Рубашка-то ещё ладно, хотя, смотря какая по качеству тканей, покроя и так далее, — рассуждала Эжени, наталкивая Йозефа на нужные мысли. — Но вот сладости абы кто себе позволить не может. У тебя была семья, Йозеф, причём, довольно обеспеченная, — видимо, почувствовав колыхнувшуюся в сердце Эжени зависть, Йозеф инстинктивно дёрнулся, взялся за плечо. — Не помнишь хоть кого-то из них?       — Нет. К сожалению, нет, — Йозеф печально вздохнул. — Плохо, наверное, что я забыл своих отца и мать. А братья или сёстры у меня были, не знаешь?       — Были. Брат и сестра, оба старшие, — Эжени коротко выдохнула через нос. — А знаешь ли ты, где сейчас находишься?       — В... — от мучительного процесса вспоминания Эжени казалось, что она слышала скрип мозгов Йозефа. А тот, выдавливая ответ, выглядел крайне неловко, точно ученик, неуверенный в своём ответе и предполагающий неправоту. — ...в Империи?       — Хорошо. Глобальная дезориентировка отсутствует, — Эжени сделала у себя отметку в пергаменте с вопросами. — А род деятельности свой знаешь?       — Ну... Даже не знаю, наверное, я... Пастушок? — Йозеф хихикнул, совершенно невинно. — Или счетовод какой-нибудь.       — С чего такие догадки? — Эжени поправила очки, сползшие от нежданного ответа.       — Ну, я просто вспомнил кое-что... Заснул как-то раз в поле. Открываю глаза, а на меня ягнёнок маленький смотрит. И прыгает у меня на груди, будто зовёт поскорее встать, — на этих словах Йозефа Эжени невольно улыбнулась, как будто смотрела на дитя, впервые рассказывавшее матери о своих злоключениях возле соседнего дома. — А, но ещё я помню счёты у себя в руках. И помню, что довольно часто слышал их щёлканье, — мужчина посмотрел на Эжени. — Не угадал, да?       — Возможно, ты занимался этим раньше, — уклончиво ответила Эжени. Не хотелось расстраивать Йозефа, когда его вопрос звучал с такой жалкой интонацией. — Но иногда стоит взглянуть на свои руки, и сразу придёт осознание того, чем ты занимаешься сейчас.       Йозеф так и сделал. На нём сейчас не было рубахи, так что он прекрасно смог рассмотреть чёрную руку, которая явно не принадлежала ему от рождения.       — Это же... Протез, да? — Йозеф щёлкнул пальцами по правой конечности и ощутил, насколько она была твёрдая. — Я руку потерял?       — Ответ на оба вопроса — да, — лаконично ответила Эжени.       — Значит, я военный, — сделал вывод Йозеф.       — В какой-то степени, — Эжени подталкивала его к правильному ответу.       — Если так, то... — Йозеф с сожалением посмотрел на девушку. — ...прости, но я не могу вспомнить своих сослуживцев.       Эжени с грустью подумала, что выходит тяжелее, чем она думала. Но она, как травница, не могла потерять лица перед пациентом, а потому тщательно подбирала слова.       — Ничего, — Эжени избегала смотреть Йозефу в глаза. — Хорошо, что ты хотя бы что-то смог вспомнить. Постарайся после небольшого отдыха вспомнить всё остальное. Я приду к тебе вскоре ещё.       Вдруг произошло то, чего Эжени никак не могла ожидать. Нет, вероятно, это было связано с тем, что Йозеф забыл своих сослуживцев, но… чтобы вот так просто одарить на данный момент незнакомую девушку поцелуем в щёку?!       За это Йозеф удостоился нежелательной реакции в виде густо покрасневшей (от злости, наверное) Эжени.       — Ты!.. Ты что творишь?! — девушка хотела было шлёпнуть Йозефа, но в последний момент передумала бить. Что с больного взять? — Видимо, в памяти этого дурака не осталось того, что меня трогать нельзя!       — П-прости, пожалуйста!.. — Йозеф, поняв, что натворил, замахал руками. — В памяти этого дурака просто всплыло, что он может поцеловать или обнять как-то человека, который ему особенно дорог... Ну, вот я и это...       — О... Особенно дорог?! — Эжени аж поперхнулась. Краснота всё никак не покидала её щёк.       — Не то, чтобы я вспомнил тебя, просто... — Йозеф зарумянился. — Я подумал, что раз именно ты мне помогаешь восстановить память, значит, ты имела большое значение в моей жизни до сей поры.       — А меня тогда поцелуешь?       Внезапно объявившийся в комнате Терентий стал полнейшей неожиданностью для Эжени и Йозефа. Увидев открытую настежь дверь и выглядывавших товарищей из Ночного рейда, травница стала походить на варёного рака.       — А... Нет. Я целую только девушек, — Йозеф залился краской. — Н-ну то есть...       — Для тебя могу и девушкой стать, и женщиной, кем пожелаешь, mon cher! — Терентий глупо заулыбался.       — У-уйди нахер отсюда! — вот к Терентию, под которой скрывался Франциск, Эжени уже не постеснялась применить насилие. Шлёпнув его по ногам, она вытолкнула парня из комнаты и захлопнула дверь. Быстрым шагом вернулась к Йозефу и начала шипеть на него, точно разъярённая гусыня. — Так! Ты! Ляг, отдыхай теперь. Если захочешь что-то вспомнить — выпей настойку, — Эжени поставила бутыль у изголовья Йозефа. — У твоей комнаты поставим дежурного, если вспомнишь что-то — в дверь три раза постучи. Станет плохо — один раз. Всё! Понятно?       — Д-да... — растерянно буркнул Йозеф. — он оглядел Эжени снизу-вверх. — А ты всегда была такой милой?       Ничего не ответив, Эжени, пыхтя, быстрым шагом покинула комнату и снова хлопнула дверью. Снаружи всё ещё толпился остальной Ночной рейд, члены которого попались на наглом подглядывании и подслушивании. Кто-то уводил взгляд от Эжени, чтобы не попасть под горячую руку, кто-то прятался за спиной более высокого товарища, кто-то жамкал губами, чтобы с тех, не дай Бог, не сорвалась пошлая шутка, кто-то старательно делал вид, что только сейчас подошёл и вообще ничего не видел, не слышал, «Эжени, не серчай».       Но травница справедливо решила ополчиться на всех:       — Хоть слово!.. Хоть одно блядское слово по этому поводу, и я вам отрежу причиндалы, я не шучу, — Эжени угрожающе потянулась за ножницами.       — Не стоит, не стоит! — попытался её успокоить Терентий. — Мы ничего не говорим, молчим вообще.       — Не переживай, Эжени, — заверил её Альфред. — Всё равно, главная сплетница Ночного рейда уже отошла в мир иной.       Пока Ночной рейд скорбно молчал, Эжени среди всех прочих приметила грустное лицо Ён Су. Оно уже третий или четвёртый день оставалось таким же непроницаемым, словно у куклы. И даже когда товарищи развлекали себя наблюдением за милым диалогом между Эжени и Йозефом, тот стоял совершенно неприкаянный, без желания шутить или улыбаться, без какой-либо реакции на случайный поцелуй.       — Прости, Ён Су, — девушка хотела хоть как-то подбодрить друга, чтобы вывести его из такого опустошённого состояния. — Его сейчас лучше не тормошить лишний раз. Хорошо, что он в принципе что-то начал вспоминать, а это значит, что лекарство от алхимика и чародейки действует.       — Хотя бы он больше не ведёт себя как душевнобольной, — добавил Альфред. — Ну или почти.       — Это да, это верно, — согласилась Эжени. — И всё же, могу сказать, что его состояние оставляет желать лучшего. Он сейчас и мать родную не узнает.       Ночной рейд разошёлся по своим делам. Дежурным возле комнаты поставили Мэтта. Когда Эжени уходила прочь, она обернулась и успела заметить тревожный вид брата лидера. Она знала, о чём думал человек, боявшийся Николая Арловского как огня: «На месте Йозефа мог быть я. Любой из нас». И Эжени не смела упрекать его за это. Она просто надеялась, что, если на долю Мэтта выпадет столкновение с Ледяным Генералиссимусом, тот не спасует перед опасностью и одолеет свой страх.       Иначе кто-то обязательно поплатится за это жизнью.       …       Наверное, Эжени слишком громко разговаривала, если Йозеф после её слов, пускай и в фигуре речи, задумался о матери. В самом деле, мать Йозефа умерла не так уж и давно, грех было её так забыть. Это же не просто случайная женщина, не шлюха в старом забытом богом борделе — это мама! Йозеф снова вернулся в глубины разума. Сетуя, что нельзя сломать все двери разом, мужчина стал по клочку вытягивать из себя воспоминания. Раз было что-то, что сумело подтолкнуть его к самому процессу, то дальше всё зависело от Йозефа.       Он серьёзно задумался. Как же могла выглядеть его мать? Наверняка это была очень красивая женщина, тёплая, любящая… Стоило об этом подумать, как рядом с одной из дверей возник нежный образ человека, которого Йозеф уже несколько лет не видел. Среди де Вардов у неё единственной были голубые глаза. Тёмные волосы мягко струились, падая на плечи и спину. По статусу видно этой женщине полагалось роскошное шёлковое платье глубокого изумрудного цвета, высоко приталенное, с широкими рукавами, обшитыми тонкими кружевами. На одеянии были искусно вышиты сложные узоры, где серебряными и золотыми нитями переплетались цветочные мотивы и завитки, символизирующие достаток и процветание. «Я помню счёты у себя в руках. И помню, что довольно часто слышал их щёлканье», — теперь Йозеф понимал, почему это воспоминание спонтанно возникло в его голове и к чему были слова про обеспеченную семью. Йозеф вспомнил, что происходил он из купеческой семьи. И женщина прямо перед ним, точно порадовавшись, что сын её вспомнил, добродушно заулыбалась, пускай и с лёгкой дымкой грусти на губах. «Брит де Вард. Так звали эту женщину. И она моя… Мама...» — выдохнул Йозеф. От этой женщины, несмотря на то, какой безрассудный образ жизни она вела, исходило спокойствие. Настолько, что прямо сейчас Йозефу хотелось упасть в её объятия, но он побоялся этого делать. А вдруг исчезнет?       «Та девушка сказала, что у меня были брат и сестра… Наверное, сестра была такой же красавицей, как моя мама», — подумал Йозеф. Стало быть, не зря: по другую сторону от двери вырос силуэт девушки, такой же призрачный, но наполненный светом. Светлые, ниспадающие до плеч вьющиеся локоны, убранные зелёной лентой, внимательные зелёные глаза — совсем как у самого Йозефа. Её платье было куда проще, будто девушка собиралась не на светское мероприятие, а на конную прогулку. Было видно, что этой девушке куда привычнее было носить штаны, чтобы не цепляться полами длинных женских платьев за что ни попадя.       «Манон де Вард… да, так звали мою сестру. Она всегда смотрела на нас с такой хитринкой, словно кошечка… Погодите, — Йозеф одёрнул себя. — Кого это «нас»? Да… точно, да. Помню, она частенько говорила «мальчики». Она обращалась ко мне… и к моему брату. Старшему брату». После этих мыслей, казалось, ничего не изменилось. Но стоило повернуться назад, как Йозеф увидел высокого мужчину, высотой под два метра, светло-русые, небрежно зачёсанные назад волосы, бакенбарды, спускающиеся до мочек ушей. Тот был повёрнут спиной до тех пор, пока Йозеф не обратил на него внимания. После этого мужчина обернулся, встав к брату в пол-оборота, сложив руки на груди. Облик на сей раз был не призрачным, наполненным светом, а довольно-таки отчётливым, но мрачным, точно его фигуру выточили из камня. «Неужели, это и есть мой старший брат? Говерт де Вард? Такой холодный… и пустой… — подумал было Йозеф, съёжившись. Как вдруг позади беззлобно захихикали мать с сестрой, и облик Говерта в смятении отвернулся. Но лишь на пару мгновений: после этого он снова повернулся, но на сей раз с более тёплым взглядом и лёгкой улыбкой на устах. — А, вот оно что. У Говерта… не было мамы. Наверное… тень, что позади Говерта — это наш отец. Он был очень закрытым человеком, поэтому даже когда я его пытаюсь вспомнить, он не появляется так отчётливо. Ведь от него я не получил любви. И Говерт… Говерт тоже, ведь он долгое время рос вместе с ним, один на один. И друзей у него почти не было. Несчастный человек. Но… он любил меня. Любил нас всех. Он становился настоящим человеком только тогда, когда у него появлялись те, кого он мог полюбить».       — Боже, что же это… у меня была такая хорошая семья! Что же случилось? — вопрошал Йозеф.       Его внимание привлекли две женщины позади него. Йозеф развернулся и замер от шока. Его мать потеряла здоровый оттенок кожи, сестра сменила платье на блузку и штаны, а зелёная лента на голове сменилась красной. Обе женщины взяли Йозефа за плечи. Замок с треском сломался, посреди звенящей тишины новая дверь отворилась…       И Йозеф наконец-то стал свидетелем того, что случилось на самом деле. Дымка смерти, окутавшая бедных женщин, говорила сама за себя. На глазах Йозефа мать иссушила неизвестная болезнь, превратив в обезвоженный кусок плоти, черви пожрали мясо, а оставшийся скелет рассыпался в прах. Манон же протянула указательный палец вперёд, тыча в сторону Говерта.       — Ви-нов-ный, — замогильным голосом провозгласила она.       Затем прогремел выстрел. Манон не рассыпалась в прах — она исчезла в красном сиянии тёмных чар. Среди оставшихся стоял только Говерт с мушкетом, выпустившем пулю в сестру. Тень отца тоже испарилась. А Говерт то ли с горечью, то ли с отстранённостью смотрел на младшего брата. Его взор был устремлён на алую повязку на плече Йозефа с круглой эмблемой, на которой запечатлена чёрная сова на фоне золотистой луны — символ его идеалов, но в то же время средоточие всех бед в семье де Вардов.       Дрогнувшая рука подняла мушкет на Йозефа, в то же время сам Йозеф выпрямил руку с револьвером, метя дулом в Говерта.       «Неужели всё пришло к этому. Как же… как же так?!»       Выстрелов не произошло. Глазея на развевавшийся герб Империи и знамя Егерей, Йозеф вернулся в реальность. Тяжело дыша и обливаясь потом, мужчина отбросил от себя влажное одеяло и, совсем ошалев от вернувшихся воспоминаний, попытался встать. Увы, у него вышло лишь проползти, как младенец, потому что ноги после трёхдневного отдыха совсем его не слушались.       Тем не менее, с горем пополам достигнув двери, Йозеф три раза постучал в дверь размашистыми ударами...

***

      Небо над головой затянулось молочно-белыми облаками. Сейчас, когда вокруг и так дул холодный ветер, ничего не бодрило лучше, чем окропление ещё более холодной водой, да ещё и такое резкое. Говерт дёрнулся и резко сел. Интересная выходила ситуация: весь в пыли, грязи, но живой и невредимый после пережитого. Что это было: тёмная ворожба, чья-то дурацкая шутка или ловушка, природные галлюциногенные испарения, собственные беды с башкой — Говерт точно не мог сказать.       А вот что он точно мог сказать, так это то, что сейчас он сидел на земле возле разрытой могилы, лохматый, грязный, сырой, а над ним склонился сердобольный Феликс с раздобытым у селян ведром. Правда, вода была, судя по затхлому запаху, точно не из местных источников. Что ж, спасибо хоть на чём-то, подумал Говерт.       Здесь же, помимо Феликса, рядом с Говертом хлопотала ещё Миффи. Почуяв опасность для хозяина, она, стало быть, бросилась ему на выручку.       — О, очухался, наконец? Ты что, опиума обкурился там, что ли?! — негодовал Феликс на пару с пыхтевшей Миффи.       — Нет. Я не курил с самого утра... То-то меня ломает так, — Говерт, выуживая трубку, закурил. Миффи же, переживая за хозяина, прижалась к его руке, лапками обхватив предплечье. Говерт приобнял крольчиху, огляделся. Только сейчас он заметил. — А Халлдор где?       — Съебался. Он помог тебя вытащить из ямы, чуть не надорвался, и улетел. В булочную вообще-то направлялся... Сука, тоже спина болит, вот хули ты Миффи не взял?! Она прибежала уже после того, как мы твою тушу ебаного слона вытащили! — Феликс почесал в затылке, взъерошивая светлые патлы. — Ладно. Ты как?       — Хуёво, — мрачно признался Говерт. — Пошли в пивную?       — Я в завязе, Гов. Хотя... — Феликс рвано вздохнул. — Сидр хлебну уж, ничего страшного. А ты не нажирайся.       Обратный путь вышел безмолвным. Говерт курил, Миффи сидела спереди на седле, а Феликс плёлся позади, но сильно не отставал. Осмысляя произошедшее, де Вард и не заметил, как спешился, оставив лошадей в конюшне, и вместе с другом и тейгу добрался до пивной Арсмита. Чуть ли не с порога заказав себе медовухи, а Феликсу — сидра, Говерт занял привычное место в дальнем углу самого приличного заведения для попоек.       «Я убил свою сестру, — мрачно сказал Говерт своим бушевавшем в смятении мыслям, чтобы хоть как-то привести их в порядок. — Всё произошло только из-за этого. Только в смерти Манон… я винил себя, как ни в чьей больше».       К несчастью для заболевшей и охмелевшей головы Говерта, Феликс оставлять друга наедине с мрачными думами не желал.       — Что там произошло? Я долго ничего не говорил, но теперь молчать не буду. Что ты пытался найти? — допытывался Лукашевич.       — В том-то и дело, Феликс. Нихуя я там не нашёл, — Говерт сделал затяг.       — Что?       — Там не было останков моей сестры.       — Блять?.. — Феликс посерел. — Господи… Н-но погоди, уже почти пять лет прошло с той поры. Разве там что-то должно ещё?..       — Да. Кости, одежда, фамильные драгоценности в конце концов, которые я решил сделать частью её погребального наряда, — Говерт взялся за кружку. — Но там ничего не было.       — А ты уверен, что это то самое место? — Феликс всё пытался уйти в отрицание.       — Да. Меня, ты ж знаешь, накрывает иногда, и вот в таком вот состоянии я и совершил убийство, — Феликс давно заметил, что басовитый тон голоса Говерта в такие моменты походил на старинные часы, которые прежде шипят, а потом уже бьют. — Но могилу я копал уже в трезвом уме. Я вдоль и поперёк изучил эту поляну, на тот случай, если все ориентиры, что были пять лет назад, исчезнут. Так что я точно не мог бы ошибиться местом. Это... Ёбаное маковое поле. Я его никогда не забуду. И когда залез туда из-за собственных подозрений...       — Ты ничего не увидел, и тебя кондрашка хватила, — Феликс обхватил голову руками и пригнулся к столу. — И меня теперь тоже…       — Да. Сука... — Говерт активно начал опустошать кружку с алкоголем. Закономерно в сдержанном хрипловатом басу начал звенеть праведный гнев. — И теперь какая-то манда завладела телом моей сестры и разгуливает где ни попадя. Ненавижу, блять, этих ёбаных осквернителей. Ну помер уже человек, вот нахуй его трогать?! Нет, блять, понимаешь ли, нужно обязательно доебаться до трупа, заставить человека страдать и после смерти. Это даже не простое богохульство — это античеловечно!       — Ну, не тебе уж про человечность говорить, справедливости ради, — Феликс, пытаясь успокоиться, нервно отхлебнул сидр. — Но да, это дерьмо уже перебор, — вдруг до него дошло. — Погоди, значит, и!..       — Да, Феликс. И я очень боюсь, что меня может постигнуть та же участь. Знал бы ты, насколько это отвратительно, ой блять... — Говерт с силой кружку поставил на стол. — Я не боюсь смерти. Я долгое время искал её. Но вот эта херня... пугает меня до чёртиков.       — Ладно-ладно, я понял, не распиздывайся тут, — осадил его Феликс, оглядываясь по сторонам. Мало ли кто может подслушивать, когда подвыпивший товарищ делится с ним откровенностями.       — Возьми Миффи, если со мной что-то случится.       Эта фраза вылетела из уст Говерта так внезапно, что Феликс чуть со стула не упал. Он отчаянно надеялся, что ему показалось. Миффи же таких мук не испытывала — она сразу всё расслышала верно и настороженно вздёрнула ушки, в недоумении рассматривая хозяина своими глазами-бусинками.       — Ты уверен? — прошептал Феликс, тараща на друга глаза.       — Прошу. Из всех, кого я знаю, никто лучше тебя с этим не справится, — сказал Говерт с какой-то тоской в голосе, что было ему не совсем свойственно. Он накрыл голову Миффи рукой, прижимая тем самым её уши к голове. — Я не хотел бы, чтобы её существование прекратилось. Знаешь, она… Гекатонхейр выбирает в хозяева тех, кто видит в ней напарника, а не просто биологическое тейгу. Миффи помнит всех хозяев: глупых, умных, смелых, трусливых… даже несостоявшихся, представляешь? — он хмыкнул. — И она винит себя за смерти каждого из них. Ведь тех, кто погиб, она считает, что не уберегла. Судя по архиву, только создательница тейгу умерла своей смертью, все остальные погибли в бою. Меня тоже может постигнуть такая участь, Феликс. И поэтому мне бы хотелось, чтобы такой, как ты, стал её следующим хозяином и разорвал порочный круг погибших владельцев Гекатонхейра. Тебе понадобится такой напарник, как Миффи, ведь боец из тебя никудышный…       — Ну спасибо, — буркнул Феликс, хотя и понимал, что это правда.       — …но зато ты обладаешь неиссякаемым запасом удачи, — продолжил Говерт. — Это может помочь тебе. Так что… пожалуйста, Феликс. Я просто не хочу, чтобы Миффи грустила без меня и оставалась одна, убитая горем.       — Я... Даже и не знаю... — Феликс действительно не знал, как ответить на это. Тем более, когда де Вард с такой уверенностью говорил о своей смерти.       — Ладно, не буду давить. Но ты подумай, — сказал Говерт и опустошил кружку. Как раз в этот момент он поймал Бекки и попросил обновить.       — Ага, — Феликс осклабился. — Ты потом ещё раз мне это скажи с таким же серьёзным еблетом, когда протрезвеешь.       — Дай Бог...

***

      В ближайших к Столице Империи поселениях обычно было тише, чем в каком-нибудь захолустье. В последнее время тишина и спокойствие и для этих поселений стало непосильной роскошью. В особенности для тех, кто имел немалое состояние, статус, рабочую силу в подчинении. Небольшого поместья купца, старавшегося держаться подальше от всеобщей суеты, это тоже касалось.       Это двухэтажное здание пряталось в тени множества деревьев, за которыми, впрочем, ухаживали, чтобы те своими ветвистыми лапами укрывали пристанище купца. Внешне поместье выглядело достаточно просто: из белого камня, с покатой крышей и стандартными для сегодняшнего века пристройками, коими представлялись баня, конюшня, сарай. Небольшая оранжерея, наполненная множеством редких цветов — прихоть предыдущей хозяйки, по сей день не забрасывалась.       Внутри же всё было несколько иначе. Широкий зал, украшенный яркими гобеленами с изображением древних героев и мифических существ, чьё существование не было зафиксировано в бестиарии авантюристов как реально существующих. Мраморные колонны Атлантом поддерживали расписанный фресками потолок. Букеты экзотических растений наполняли воздух здесь сладким ароматом и создавали атмосферу изобилия и великолепия. Камин, выложенный из чёрного гранита, всегда горел, согревая помещение и всех членов маленькой семьи, несмотря на холодные зимние вечера. Но всё это снова обманка — пыль в глаза, чтобы внушить, впечатлить, утвердить свой статус в обществе. В комнатах, где обитали сами члены семьи, всё было обставлено куда проще. Без цветов, без лишних украшений. Были только две вещи в них, которые точно говорили о том, что здесь живёт зажиточный человек. Первой были сундуки для хранения одежды, обитые железом во избежание её утери во время пожара. Второй же — иконы. Множество икон, украшенных серебряными окладами, самоцветными камнями, речным жемчугом. Они были в каждой комнате. Такова уж была воля отца и матери — чтобы дети их росли с верой рука об руку.       Страшная тьма нависла над домом, наполненным противоречиями.       Но пока что глава этой семьи, восседая в столовой не ведал об этом. Это был мужчина средних лет, переживший множество неприятностей в жизни в соответствии со спектром эмоций, доступных его чёрствой душе. Светло-русые, стянутые в узел волосы тронула седина, а дрябловатые губы не расставались с курительной трубкой. Невесёлые думы сидели в голове купца уже довольно давно, ещё с момента смерти второй жены. Теперь ещё и дочь ушла из семьи. Одни мужчины в доме остались. И прямо сейчас глава семьи смотрел на готовившегося унаследовать его дело младшего сына. Что с ним, что со старшим были одни трудности, но разного характера. Говерт слишком сильно походил на отца; познав любовь, он, тем не менее, выбрал военную карьеру и в итоге стал копией своего родителя. А Йозеф же, не знавший толком горя и лишений, слишком походил на мать — неуёмную особу с горящими глазами, поборницу морали и нравственности, стражницу справедливости. Тяжело было передавать такой доброй душе власть над большими деньгами. Но кому-то же нужно было, даже если Говерт сможет впоследствии помогать…       Отец обратил внимание на то, как младший сын начал раскачиваться на стуле в ожидании ужина, заглядываясь на белоснежного большого пса, помогавшего семье с охраной поместья, охотой и перегоном стада овец. Точно решив проверить, упадёт ли Йозеф, старший де Вард обронил как бы невзначай:       — Манон не вернётся.       — Что? — Йозеф не упал, но оказался близок к этому.       — Ну, из Революции, — продолжил отец, выпуская дым. — Своенравность и импульсивность затмили её разум. Да и если женщина считает, что поступает правильно, её трудно в этом переубедить.       — Вот именно! Особенно, если это моя старшая сестрёнка! — Йозеф задорно хохотнул. — Но погоди, отец: я думал, что ты воспринимал уход Манон к революционерам как знак протеста. Ты ж её за того борова выдать замуж хотел.       — Хотел. И разозлился на неё, когда она ушла. Но, в общем-то... Понять её я могу. Раз она смогла сбежать от меня и жить самостоятельно, значит, я не могу эту горную антилопу на цепь посадить. Да и староват я уже, чтобы за тремя взрослыми лбами присматривать.       — Как будто ты раньше это делал...       Последние слова, произнесённые младшим де Вардом себе под нос в сторону, так или иначе достигли ушей отца. Не то, чтобы ему было неприятно — скорее грустно от осознания того, что это чистая правда. Он ничего не дал своим детям, кроме образования и денег. Ничего.       Внезапно дверь в столовую отворилась и на пороге оказался Говерт, весь в грязи и крови. И бледный, как смерть. Сгоряча можно было с лёгкостью перепутать с призраком!       Вот и Йозеф переполошился:       — Брат, что случилось?       — Да так. С миссии вернулся.       Сказал, как отрезал. Ничего удивительного. В этом был весь Говерт — подробности из него клещами приходилось вытягивать. И прежде чем Йозеф захотел это сделать, горничные уже увели старшего сына господина де Варда в баню, чтобы отмыть и выдать чистую одежду. Оттуда он вернулся с абсолютно непроницаемым лицом и пустыми глазами.       И Йозеф, заметив это, решил не доканывать Говерта.       — Ну и напугал же ты! Садись скорее за стол, ужинать будем!       Говерт сильно напрягся и поскорее отвёл взгляд. Йозефа посетили смешанные чувства. У него в кратчайшие сроки появилось ощущение, будто… Говерт не мог смотреть Йозефу в глаза. Вероятно, чувствуя боль. С тревогой младший де Вард подумал о том, что же такого произошло на миссии, что Говерт выглядит ещё более отрешённым.       Списав всё на разыгравшееся воображение, Йозеф молча принял свой ужин. Семья де Вардов обычно принимала трапезу молча. Единственные слова, звучавшие всегда — молитвы до и после еды. Изредка за столом семья обменивалась последними новостями.       Вот и сейчас Йозеф не преминул воспользоваться случаем поделиться с семьёй одной информацией:       — Слышали, кстати? Революция убрала Магнуссена за его грешки. Ты не рад этой новости, отец? Наконец-то длань правосудия дотянулась до этого мерзавца, а у тебя стало на одного докучающего конкурента меньше!       — Не так уж и плохо, — отец прикрыл глаза. — Но и не настолько хорошо, как ты себе представляешь.       — Почему это? — удивился Йозеф.       — Убил его Ночной рейд, в конце концов, — пояснил купец. — А роялисты на них зуб точат до такой степени, что проводят операции по вычислению заказчиков. Говорят, арестовывать их будут и прилюдно казнить, чтобы народ знал, каковы будут последствия от связей с преступниками. Не то чтобы они были не правы...       — Да как можно! — возмутился Йозеф. — Никакие они не преступники. Они своими руками прокладывают путь к светлому будущему нашей великой страны! А заодно устраняют нелюдей, вроде этого Магнуссена.       — Ты, видно, не понимаешь, в каком шатком положении находится наша семья, — вмешался в разговор Говерт. — Дочь известного в узких кругах торговца сбежала из отцовского дома, забрав собственность Империи с собой, примкнула к преступникам... Проще говоря, опозорила семью, опозорила себя. А человек, что был убит ею и её подельниками, конкурировал с её отцом.       — А ещё был настоящим выродком! — Йозеф добавил важное, как ему казалось, замечание.       — Какая разница? — у Говерта дёрнулся глаз. — Этот поступок поставил под удар нашу семью и сделал отца подозреваемым. Ты не подумал о том, что его, как лицо заинтересованное, могут обвинить в заказе на убийство?       — Просто так ни за что не обвинят! — выпалил Йозеф.       — Ясен пень! Но ты сам подумай, какую тень это бросит на его репутацию. В газетах непременно захотят написать: «Могенс де Вард, гнусный богач, избавляющийся от более гнусных богачей с помощью преступников!» — после такой активной защиты отец более не мог вставить ни слова. Он просто ждал, к чему эта словесная баталия приведёт. — А всё из-за чего? Из-за того, что кому-то захотелось в Революцию поиграть!       — Они хоть что-то делают, чтобы изменить порядок в стране! — Йозеф искренне не понимал борьбы противоречий в душе Говерта. — Чего ты возмущаешься? Тебя же не устраивает вся эта гнилая система!       — Но и не тебе печься об этом! — Говерт начинал злиться. — Не нам с тобой. Живёшь в достатке, горя не знаешь — тебе-то что менять?       — Как «что»? — язык Йозефа зажёгся от пламенной речи, полной пафоса и мрачного торжества. — Порядок, при котором нормально унижать человеческое достоинство, порядок, при котором раболепие народа считается чем-то нормальным, а самое главное — треклятая сословная система! Это же просто несправедливо. Не должно быть так, что талантливые и способные люди погибают в грязи из-за предка-крестьянина, а бездарности и сволочи восседают на троне и пожинают блага из-за предков, сколотивших состояние. Мы и сами ведь!..       — Ошибаешься, — осадил его Говерт. — Мы птицы невысокого полёта. При всём желании, те, кто побогаче и могущественнее нас, могут смести нас по щелчку пальцев. И наш единственный выход — усердный труд, повышение статуса и приумножение нашего семейного состояния. Или ты не хочешь по меньшей мере обеспечить нашему отцу достойную старость?       — И ради этого обязательно идти на проклятую войну и купаться в чужой крови? — негодовал Йозеф. — Зачем это нужно, Говерт? Неужели ты не видишь проблемы в этом? Чтобы быть лучшим на войне и достичь многого, нужно стать идеальным убийцей. Чтобы стать лучшим на нашем поприще, нужно стать идеальной крысой. Зачем нужен такой мир, который, к тому же, ещё и государством поддерживается? Так что революционеры не преступники. Они напротив — пытаются изменить имеющийся порядок ради всеобщего блага. Империя больна. И что Ночной рейд, что другие революционные подразделения — все они вычищают гниль из ран нашей страны прежде чем начать залечивать их.       У Говерта внутри что-то сжалось, треснуло и резко ухнуло вниз. Эти слова… были ему знакомы. Те же самые идеи и мысли сквозили в словах Манон прямо перед её уходом.       — Значит... Ты решил повестись на красивые слова, да? — в пустых глазах колыхнулось пламя еле сдерживаемого гнева. — Я, конечно, знаю, что среди молодёжи много будет горячих голов, что ступит на кривую дорожку... Но чтобы это был мой родной брат? Не позволю.       — А с какого рожна ли ты мне запретишь симпатизировать тем, чьи действия я считаю верными? — скривился Йозеф. — Я уже взрослый человек, а не ребёнок, и у меня своя голова на плечах имеется!       — Я очень хотел бы в это верить, но прямо сейчас я вижу, что нихера в этой голове-то и нет!       Обстановка накалялась. Прислуга заметно притихла, кажется, они хотели бы поскорее убраться не то, что из комнаты — из поместья, а огромный пёс поднял свою широкую морду, наблюдая за закипавшей ссорой братьев.       — Так, значит, да? — Йозеф ударил по столу вилкой. — Ну вот и продолжай прогибаться под ублюдков и под ублюдочную систему! А я пойду другим путём. Тем, который считаю правильным!       — Ну и иди, блять! — прогремел Говерт, срываясь. — Заодно и сдохнешь бесславно, как Манон!       …Прямо сейчас столовая де Вардов превратилась в склеп — гробовую тишину лишь нарушил короткий вздох одной из горничных, переглянувшейся с напарницей. Мужчинам же пришлось долго осмысливать услышанное. Могенс всё понял быстрее, а потому, коротко взглянув на старшего сына, молча положил голову на руки. Говерт, поняв, что на эмоциях сболтнул лишнего, вернул себе то же самое холодное выражение лица, глаза вновь опустели.       А Йозеф…       — Как?.. Манон... — он сглотнул, чувствуя, как пропустил удар сердца. — Наша сестра... погибла?..       — Да. Погибла, — глухой бас Говерта похоронным колоколом звенел в столовой. — На задании по устранению Магнуссена. Точнее, после него.       — Ты знал это, но всё равно ничего не сказал нам?! — невинную зелень глаз Йозефа потревожили слёзы. — Или ты специально ждал того момента, как речь об этом зайдёт, чтобы больнее сделать?!       — Нет. Ты бы рано или поздно узнал об этом, — мрачно ответил Говерт.       — А!.. Погоди-ка, но... — по щекам Йозефа ещё не катились слёзы, хотя сам юноша не был уверен, что сможет их сейчас сдержать. — А откуда ты знаешь, что именно она была на задании по устранению Магнуссена?..       Говерт молчал. Нет, он вовсе не собирался лгать — он имел дурную привычку говорить правду даже тогда, когда от него этого не требуется. Но вот произнести вслух непростую истину порой бывает слишком тяжело. Как сейчас…       — Говерт? С какого ты задания вернулся? — голос Йозефа задрожал.       Неведомая сила сомкнула уста Говерта, одарив не верящего в происходящее юношу гнетущим молчанием.       — Что ты сделал?.. — с надрывом спросил Йозеф.       — Ты сам уже догадался. Да. Я убил Манон. За то, что опозорила нашу семью, спустила плоды моих трудов в отхожее место и стала преступницей, — Говерт взглянул в лицо Йозефу, но зрительного контакта так и не сумел установить. — Зная это, продолжишь выказывать симпатии отбросам, из-за которых погибла наша сестра? Которые, точно так же, как тебе, в уши нассали, и вот итог.       — Ты убил нашу сестру! Ты убил её, а не Революция! — Йозеф вскочил, из-за чего кубок упал на скатерть, пачкая её своим содержимым. — Не снимай с себя ответственность за это!       — Её мог кто угодно убить, — хладнокровно возразил Говерт. — Но факт в том, что только из-за своего ухода в Революцию она погибла. Рано или поздно это бы произошло.       — Так в итоге убил-то её ты! — захлёбываясь от ярости и горя, Йозеф сорвался на душераздирающий крик. — Какая разница, что могло бы быть! Ты! Убил! Манон!       Теперь вскочил и Говерт, потеряв терпение. Перегнувшись через стол, что ему не составило никакого труда, он схватил Йозефа за грудки и, заставив младшего брата встать на носки, притянул к себе.       — Уясни одно: увижу тебя среди революционеров — поступлю так же, — вкрадчиво прорычал Говерт.       Чувствуя угрозу любимому из хозяев, пёс загавкал, но нападать не спешил. С такого расстояния, на которое Говерт притянул Йозефа к себе, он мог рассмотреть каждую дрожавшую от смеси страха и отзвучавшей ярости чёрточку лица младшего брата, мог увидеть, как тот стискивал зубы в отчаянных попытках сдержать уже покатившиеся по краснеющим щекам слёзы.       И эта дикая смесь из эмоций убитого горем младшего брата заставила что-то колыхнуться в сердце Говерта. Он мог бы сейчас просто отпустить юношу, поговорить с ним, утешить, обнять — что угодно сделать. Ведь так хотелось! Говерт чувствовал, что должен был, как старший брат!..       Но что-то ему подсказывало: что бы он сейчас ни сказал или ни сделал — ничто не возымеет должный эффект. Момент был упущен.       Тут уже и Могенс потерял терпение, ударив по столу с такой силой, что тарелки подпрыгнули.       — Вышли из-за стола. Оба, — грозно приказал он. — Ужин окончен.       Говерт отпустил Йозефа. Последний ещё с некоторое время постоял напротив старшего брата, безуспешно пряча слёзы, и, сдавленно всхлипнув, резко развернулся на каблуках, чтобы сбежать наверх, в свою опочивальню. Пёс сорвался с места, следуя за ним. Говерт же, ни словом не обменявшись с отцом, вышел на улицу, чтобы проветриться, оставляя отца курить в столовой в траурном одиночестве.       Каждый думал о Манон по-своему. Йозеф, плюхнувшийся на колени рядом с кроватью, уткнулся носом в одеяло и безутешно рыдал, шепча имя сестры с таким благоговейным отчаянием, думая, что так её возможно будет вернуть. Рядом с ним сел пёс, заскулив и начав облизывать руки и уши молодого хозяина. Говерт сидел на скамье рядом с оранжереей, в которой точно назло вовсю цвели маки. Хотелось просто встать, да разгромить всю рассаду к чёртовой матери, чтобы глаза не мозолила! Но Говерт решил, что хватит с него на сегодня разрушений.       А в столовой всю ночь просидел с дымящейся трубкой отец семейства и скорбел по последней женщине в его жизни, которая была ему дорога. За эту ночь Могенс поседел ещё сильнее. Ему просто не верилось в то, что после потери двух жён он потеряет ещё и дочь.       Ему просто не верилось в то, что он воспитал сына, сумевшего поднять руку на свою сестру…       …       Йозеф, сидя на спальнике, рассказал всё это Эжени. Говерт, допивая последнюю кружку с медовухой, рассказал всё это Феликсу и Миффи. Вселенная имела поистине плохое чувство юмора. Ведь как-то так вышло, что, находясь за множество километров друг от друга, вели повествование одновременно, сходясь и расходясь в мыслях и эмоциональном окрасе своих речей.       — Так я и ушёл...

— ...прихватив с собой Римскую Артиллерию...

— Буквально на следующий день.

      — И после этого...

— И после этого...

— Я поклялся, что убью его. Он должен понять, что был неправ.

      — Он поступил жестоко по отношению к семье...

— Они поступили жестоко по отношению к семье...

— И он должен понять это.

— И как же он поймёт это? — вопрошали Феликс и Эжени.

      — Когда развеется красное знамя...

— Когда Революция будет разгромлена...

— ...вот так и поймёт. Даже с того света рассмотрит. Ведь в смерти Манон виноват именно он!

      Вселенная подстроила так, что и Феликс, и Эжени слегка улыбнулись. Их отнюдь не веселила рассказанная история о трагедии в семье де Вардов, но как друзья, заботящиеся о душевном состоянии двух братьев, они могли сказать лишь:

— Хорошо, что ты всё ещё помнишь это.