The end of a beautiful era

Часы пробили ровно полночь. Звук маятника разнесся по всей квартире, отчего моя больная голова чуть ли не разорвалась в конец. Отвратительный день я собиралась начать с отвратительной ночи. В отражении огромного зеркала с винтажным обрамлением, в полумраке, я с трудом могла разглядеть себя: короткое чёрное платье, распущенные завитые темные локоны, обрамляющие лицо и шею, небольшое колье, бархатные туфли на высоком каблуке, в цвет платью сумочка на золотой цепи и зажатая между зубов сигарета. Затянувшись в последний раз, я затушила светящийся окурок и бросила его в пепельницу, а затем покинула пустую квартиру и села в такси. Светящийся Берлин, что в будние дни напоминал один огромный бизнес-центр, постепенно растворялся в ночной мгле и спирте. Отовсюду слышались веселые голоса, визги, из Фридрихсхайнских баров доносились живенькие мелодии и басистый немецкий хохот. Во Франции все не так. Во Франции все светлее. Спокойные тихие районы оставались позади, такси преодолевало мост, возвышающийся над узенькой Шпрее бетонным великаном, а сердце покалывало от тоски и тревоги. Клуб гремел, а вместе с ними тряслось и все, что его окружало. Казалось, сама ночь ходит ходуном и тьма пульсирует электронными басами. Возле светящегося притона как всегда была уйма народу. Все разукрашенные, разодетые, ещё практически трезвые, ждали пока их начнут запускать. Будто бы они стояли не около кирпичного прокуренного муравейника, а у дверей Версальского дворца, размахивая пышными веерами, обсуждая последние новости Парижа и ожидая восхождения Людовика XVI во широким мраморным ступеням. Но мне пока ещё не сюда. Парковка, что находилась за зданием пустела. Лишь пара машин, окружённых толпами бородатых веселых мужчин, освещали фарами все ее пространство. Я подошла к уже давно знакомой мне бардовой хонде. — Тогда я передал ему, чтобы больше не возвращался, а то… Толстяк вдруг обернулся, видимо услышав стук моих каблуков, и расплылся в своей хмельной улыбке. В его руках была зажата разноцветная банка какого-то пива, а на шее висела позолоченная цепь. Глупо. Катастрофически глупо. — Детка, а я все думаю, куда же ты пропала? — он переглянулся со своими собеседниками, внешне ничем не отличающимися от него самого, а затем приблизился ко мне. — Что брать сегодня будешь? Как всегда? — Да. — Сколько? — Пакетик — Вот и умница. Я достала из сумочки несколько купюр и положила в его огромную волосатую руку. Толстяк пересчитал их несколько раз, а затем всучил товар. — Ты заглядывай почаще, красавица, а то мы скучаем. Все расхохотались, а я лишь сильнее нахмурилась. — Обязательно. Развернувшись на все 180 градусов, я двинулась в сторону входа, то и дело слыша позади себя, как уроды отпускали друг за другом омерзительные оценочные комментарии на счёт моей задницы. В большом зале было слишком людно. Слишком даже для пятницы, даже для одного из самых известных клубов Берлина. Тяжело было распознать, есть ли вообще хоть где-то свободные столики или хоть кто-то знакомый. Правда я здесь не совсем за этим. Протиснувшись сквозь танцующую толпу, я наконец добралась до темного угла нулевого этажа. Многим знакомое место. Слишком темное и слишком уединенное. Забившись в дальний угол под лестницей, я присела на большую коробку. В детстве я также точно восседала на деревянных коробках в саду, набитых саженцами и семенами. Садовник Ренуа, маленький незаметный старичок с седыми бакенбардами рассказывал мне удивительные истории о французской революции, гуннах, о падении римской империи, а я с широко распахнутыми глазами, болтая коротенькими ножками в розовых сандалях, слушала его, затаив дыхание. Перебирала косички пальчиками также ловко, как эти чертовы, завёрнутые в бумажки таблетки. Зачем? Какой замечательный вопрос. Зачем дрожащие холодные пальцы, заплетаясь, раскрывают прозрачный пакетик? Зачем язык судорожно проходится по сухим губам? Зачем сжимается сердце, когда эта белая круглая дрянь касается кожи? Зачем класть ее в рот? Зачем глотать? Зачем? На сцену выходит какой-то мужчина, зал затихает, а спустя мгновение он берет в свои руки микрофон. 5 минут. Дыхание облегчается. Чувство, словно только что вынырнул из воды, из многолетних вод своего жалкого существования. Мужчина стучит пару раз и здоровается. Его улыбка ясная, ямочки на щеках. «Хотите песню?» — кричит он публике. 10 минут. Ранее расплывшиеся, огни софитов становятся четкими. Все вокруг вдруг резко приобретает цвета, ясность, жизнь. «Тогда давайте на счёт три!» — рявкнул он в микрофон. «Раз…два…» 15 минут. Вторая таблетка терпкая на вкус. Смоченная слюной, она весело проскальзывает дальше, скатываясь по глотке, словно по водяной горке прямо вниз, прямо в светящийся бассейн. Я чувствую собственные зубы, чувствую удары сердца, могу даже считать их, да! Настолько мне не грустно сейчас. Меня то и дело с ног до головы окатывает волнами мурашек, лёгким подрагиванием конечностей. Блаженная нега пустоты сознания. Вот вам и ответ на все ваши «зачем?» Диджей что-то нажимает пару раз на пульте управления и весь свет потухает. Внезапно, по одному, софиты зажигаются, а стены вибрируют от возникшей неожиданно музыки. I saw your picture Hanging on the back of my door Won't give you my heart No one lives there anymore Колонки разрываются, отовсюду сочится музыка, повсюду девушки и парни кричат, танцуют, поют своими заплетающимися языками, подмигивают розовыми глазами, целуют синими губами. Этой пятничной октябрьской ночью я стою в самой гуще толпы, прикрыв глаза отдаюсь своему незамысловатому танцу, переодически перекрикиваясь с какой-то пьяной девчонкой, что пристроилась сбоку. Здесь нет знакомых, и уж тем более нет друзей. Толпа незнакомцев, что трутся друг об друга, вместе плачут и вместе веселятся. Чьи-то руки легли на мою талию. Обернувшись, я увидела прямо перед собой симпатичного мужчину в белой рубашке с оголенной грудью. Он вяло пританцовывал и улыбался всеми своими белоснежными ровными зубами мне прямо в лицо. Его пальцы сжимали мои бока, продвигаясь постепенно все выше и выше, а сами руки притягивали все то обмякшее, что именовалось моим телом, ближе — прямо в объятия. Вспышка свата и мы уже идём по какому-то длинному коридору, стены которого плывут перед моими глазами. Я даже не могу описать в точности, какого они цвета. Одна дверь. Другая. Здесь тысячи дверей. Мы заваливаемся в первую попавшуюся и мужчина захлопывает ее за собой. В комнате находится не пойми что. Какой-то здоровенный диван небесно-голубого цвета, раковина, куча аппаратуры в углу, клеенки, рулоны обоев или каких-то разноцветных тканей. Я стою посередине комнаты и оглядываюсь вокруг себя, пока мужчина медленно приближается, словно загнал меня в темную клетку, как маленького зверька. На его лице все та же ехидная ухмылка, что постепенно начинала пугать. — Ты была такой грустной, когда танцевала там, — изрёк он и откупорил бутылку водки. — Ты всегда такая или у тебя что-то стряслось? Я не знала, что отвечать. Постепенно ощущала, как становится хуже и хуже, как предметы и все, окружающее меня, мутнеет, а к горлу подступают приступы рвоты. — Как тебя зовут? — спросил мужчина и взял меня за руку. — Дж…джо…джозефина Я была не в силах говорить, все внутренности начинало скручивать. — Джозефина, — протянул он, будто пробуя имя на вкус. — Так ты француженка? — Наполовину. — Ммм… Он огладил мои волосы, а второй рукой принялся задирать подолы платья. Казалось, вся комната пропитана запахом его одеколона. Отчего-то вдруг мне стало слишком противно. Я попыталась оттолкнуть, но мужчина лишь настойчивее стягивал с меня одежду, обжигая горячим дыханием мою шею. — Знаешь, за что я люблю француженок? М? Вы всегда такие крохотные зайки, которые так и просят меня достать ружьё, гончую и отужинать вами, чувствуя себя при этом последним чертовым гурманом. Я ударила его по плечам и взвизгнула, когда почувствовала пальцы, забравшиеся в трусики. Он напористо расцеловывал мои щёки, губы, шею, грубо усаживая меня на спинку дивана. — Отпусти меня, — взмолилась я, отпихиваясь от него всеми конечностями. — Ну что же ты, детка, я же тебя не обижу. Сердце колотилось, как бешеное. Меня бросало то в жар, то в холод. А когда он сдернул с меня верх платья, я поняла, что сдерживаться больше не в силах. Сделав последний рывок, мне все же удалось на секунду вырваться из сильной хватки и отбежать в угол комнаты, где меня тут же вывернуло наизнанку. Меня вырвало на пол, живот сжался от очередного приступа. Не знаю, сколько конкретно времени это продолжалось. Я была в полнейшем беспамятстве до тех пор, пока свет вдруг не выключился и вся комната не погрузилась в полнейший мрак. Где-то вдалеке, сквозь щель приоткрытой двери, я видела мигающий разноцветный свет, слышала отголоски музыки. «Значит ушёл» — подумалось мне и я упала на диван. Не было сил даже встать. Голова болела, тело ломило, на лбу выступал холодный пот. «Что за дрянь ты мне продал, ублюдок?» — сетовала я на толстяка. Спустя где-то полчаса, мне удалось подняться на ноги. Нащупав около дивана сумочку, я распахнула дверь и вышла в коридор. Оказалось, что он был кирпичным, маленьким, а дверей в нем было лишь штуки три. Подсобное помещение, не иначе. Еле как поднявшись по лестнице, я направилась в сторону туалетов. Посмотревшись в зеркало, я ужаснулась. Растрепанные локоны, растекшаяся по щекам тушь, смазанная помада, синяки на плечах, синяки на предплечии и руках. Под действием наркотиков я, видимо, даже не почувствовала, с какой силой хватал меня этот урод. Умывшись холодной водой и завязав волосы в пучок, я покинула помещение клуба и вышла на улицу. Начинало светать. Морозное октябрьское утро отрезвило мое сознание окончательно. С собой не было ни пальто, ни даже легкого кардигана. В коротком платье на бретелях, я все больше чувствовала, как кожу, уже покрасневшую, покалывает от мороза. Градусов 7, не больше. Достав из сумки телефон, я даже не успела его толком разблокировать, как он тут же погас, а на чёрном экране замелькал индикатор разряженной батареи. Что теперь делать? Вдруг, позади меня кто-то с грохотом захлопнул дверь. Толпа пьяных мужчин вывалилась на улицу, что-то громко крича на немецком и размахивая бутылками, зажатыми в их руках. Заприметив меня, они присвистнули и ускорили свой неуклюжий шаг. Я сразу же бросилась бежать настолько быстро, насколько мне позволяли это делать каблуки. Забежав за угол клуба, остановилась и прислушалась. Тишина. Видимо, они и не думали гнаться за мной, скорее всего просто хотели поприставать с расспросами. Я шумно выдохнула. Тело все ещё потрясывало, теперь даже неизвестно отчего больше. Из-за холода или из-за страха. — Джозефина? Я обернулась. Напротив, оперевшись спиной о бетонные перила, стоял мистер Краузе, удивлённо осматривая меня с ног до головы. Хотелось провалиться прямо на том же месте. — Что ты здесь делаешь? — спросил он несколько взволнованно и затянулся. — Ты в порядке? Синяки, остатки размазанной по щекам туши и потерянный взгляд выдавали меня с потрохами. Как ответить? Как я могу ответить правильно на этот вопрос? — Я…да…в смысле…все хорошо, просто… В голову сразу же полезли мысли о том мужчине. Его мерзкая улыбка, его жесткая хватка, его острые скулы сразу же возникли перед моими глазами. А что могло бы произойти, если бы меня не стошнило? Страшно думать. Гантер, по всей видимости, разглядевший, что что-то со мной не так, бросил окурок на землю и приблизился ко мне. Глупый страх отчего-то сразу же охватил все мое существо, я попятилась назад. — Джозефина, что такое? Я продолжала пятиться, выставив перед собой руки в знак защиты. — Не надо меня трогать только. — произнесла я дрожащим голосом. Мужчина удивился ещё больше, но не остановился. Спиной я почувствовала, что уперлась в твёрдую стену клуба. Дыхание сбилось. — Позволь мне помочь тебе? Ты же совсем замёрзла. Позволь мне отвезти тебя домой. Произнёс он спокойным голосом, стоя в метре от меня. Наверняка в его глазах я выглядела забитым зверьком, вжимающимся в стену. Наверняка я выглядела жалко, крайне жалко в тот момент. Порывы ледяного ветра вновь и вновь обдували мое бледное тело. Я всмотрелась в его глаза. Тёмные. Такие темные глаза цвета коньяка бесстрастно смотрели в ответ. Такой отстранённый. Такой незнакомый мне человек. Я кивнула. — Хорошо. Гантер сразу же снял свой пиджак и набросил на мои хрупкие плечи. От его одежды пахло им самим. Пиджак был настолько тёплым и большим для меня, что я сразу же укуталась в него и последовала за мужчиной. На парковке Краузе открыл для меня дверь тонированного чёрного мерседеса, осторожно захлопнул ее, а после сел сам. Стоя на светофоре возле клуба, Гантер включил обогрев салона и моего кресла, затем надавил педаль газа и автомобиль плавно тронулся, быстро набирая скорость. Сначала было тихо. Я и не знала, что сказать. Сегодня вечером у нас должен был быть ужин. По крайней мере, дедушка настаивал на этом. Мы должны были бы отправиться в центр, в один из самых дорогих ресторанов, заказать какое-нибудь экзотическое блюдо и старое вино, разговориться, узнать друг друга ближе и наконец обсудить все, о чем обе стороны отмалчивались на протяжении двух недель после дня рождения дедушки, но что так стремительно развивалось и настигало нас обоих. А что сейчас? Он забрал меня, покалеченную и перепуганную, рано утром из какого-то притона, находящуюся на отходниках после черт знает каких съеденных таблеток, еле как избежавшую знасилования. Просто замечательно. — Простите меня. — тихо произнесла я каким-то жалобным голосом. Мужчина на мгновение повернул голову в мою сторону, улыбнулся, а затем вновь устремил свой взгляд на дорогу. — За что? — За вот это вот…все. Улыбка не спадала с его лица. Я внимательно рассматривала ее и только спустя некоторое время поняла, что она действительно искренняя. Не натянутая в знак приличия, не светская. — Тебе не стоит передо мной извиняться, — ответил он размеренным тоном, — пока что. Я резко отвернулась, дабы скрыть от его глаз откуда-то взявшуюся на моем лицу улыбку. Что происходит? В отражении зеркал заднего вида я увидела, что вся раскраснелась. — А что потом будет? — спросила я, не поворачиваясь — Когда? — Когда нужно будет извиняться. Я понимала, что хожу по тонкому льду, задавая такие беспардонные вопросы. Но что-то вынуждало меня уже наконец поговорить с ним об этом. Узнать хоть немного. — Тогда, я надеюсь, ты уже забудешь дорогу к тому месту, откуда я тебя сегодня забираю. — И сколько же у меня есть времени, чтобы забыть ее? — Неделя. — Неделя?! — удивлённо воскликнула я, резко обернувшись. — Да, мистер Рихтер хочет сделать все как можно быстрее. Казалось, земля ушла из-под ног. Я понимала, чего хочет дедушка. Я понимала, что скорее всего, выбора у меня просто не будет. Что через год-два мне придётся связать свою жизнь с этим человеком, раз это так уж необходимо для него. Но что бы неделя! Неделя для чего? Для того, чтобы узнать человека, которого я вижу в третий раз за жизнь настолько близко, чтобы выйти за него? Подъезжая к своей квартире, я вдруг заметила какую-то до боли знакомую машину. С такого расстояния было тяжело рассмотреть номера, нот приблизившись ещё немного, мне все же удалось это сделать. Я оцепенела. Дедушкина машина была припаркована прямо около лестницы моего дома. Он же говорил, что заедет утром обсудить какие-то документы на собственность! Как же я могла забыть? Мерседес остановился и Гантер повернулся ко мне. — Я не ошибся с адресом? — Нет… Мистер Краузе, я…- взгляд мой с трудом оторвался от дедушкиной машины и переместился на мужчину, сидевшего подле. — Гантер, — перебил он меня, вновь несколько снисходительно мне улыбнувшись. — Гантер, я не могу сейчас пойти домой. — В каком смысле? — Там, — пальчиком я указала на автомобиль, — машина моего дедушки, а я не могу появиться дома в…в таком виде. Смутившись в конец, я опустила голову. Было противно от самой себя и жутко неловко перед ним. Щеки вновь налились румянцем. Гантер вздохнул. Несколько секунд он молчал, а затем спросил: — Ты голодна? Я посмотрела на него и кивнула. — Тогда мы поедем ко мне и позавтракаем, а когда он позвонит тебе, скажешь, что была у меня. — Была? — В смысле ночевала. Хорошо? Неужели он, Гантер Краузе, тот самый бизнесмен, о котором все так восхищенно и боязно отзывались, с такой легкостью берет и выдумывает для меня отмазки? — Хорошо, я…я не знаю, как вас благодарить. Он усмехнулся и выехал из двора. — Так вот придумай что-нибудь, Джозефина.