Sympathy for the Devil

Ее смена заканчивалась в восемь, после чего она полчаса ехала на автобусе домой, ощущая себя совершенно разбитой. С каждым годом становилось все тяжелее проводить целый день, стоя на ногах, и какую бы обувь она не носила, к вечеру ее лодыжки жутко отекали, так что каждый шаг причинял боль. Тяжело вздыхая, она шла в одиночестве до двери своей небольшой квартирки, которую снимала, так и не накопив денег на постоянное жилье. Ее мысли как обычно были лишь о бутылке вина, припрятанной в верхнем шкафчике на кухне, которую она купила две недели назад, обещая не прикасаться до особо случая. Но сегодня она так устала, что ей казалось, никакой особый случай уже не наступит, и можно забыть о глупых ограничениях. В конце концов кто ее осудит? Остановившись на пороге перед домом, ища в сумке ключи, женщина вдруг отчего-то обернулась, поворачивая голову и всматриваясь в темноту аллеи позади себя. Солнце почти село, но уличные фонари еще не зажглись, в этом районе всегда было слишком темно. Ей показалось, что кто-то следит за ней? Ее сердце забилось чуть чаще, но вглядываясь в очертания неровных стволов деревьев пару минут, она так ничего и не заметила, следом шумно выдохнув и снова поворачиваясь к двери. Мысль о том, чтобы бросить пить, снова показалась не такой уж плохой. — Лорел… — Она только успела вставить ключ в замок, как едва не подпрыгнула от испуга, вздрагивая и оборачиваясь на мужчину, медленно шедшего к ней навстречу. Он был высокий, широкоплечий и еще сохранял остатки былой хорошей физической формы, впрочем, канувшей в лету долгие годы назад. Судя по его нетвердой походке, он был изрядно пьян. — Я тебя ждал… Ты принесла деньги? — Отвали, Тед, я же сказала, я больше ни гроша тебе не дам, — дернув дверь, женщина постаралась поскорее скользнуть внутрь, но он схватил ее за запястье, заставляя ее коротко взвизгнуть от боли. — Что ты делаешь?! Если ты сейчас же не уберешься, я вызову полицию! — Да ладно тебе, Лори, ну не злись на меня. — Притягивая ее к себе уже более аккуратно, он заставил ее взглянуть себе в лицо, расплывчато улыбаясь. — Я же говорил, у меня сейчас небольшие проблемы… Скоро я найду работу, как только рыбацкие суда прибудут в порт. Тогда все снова наладится. Ну одолжи мне немного до следующего месяца… Я все верну. — Будто я не знаю, что ты снова спустишь все на бутылку, Теодор. — Стряхивая с себя его руки, она потерла пальцами собственное саднящее запястье и опустила глаза. — У меня почти ничего не осталось от зарплаты. Мне самой нужно что-то есть. Прости, я не могу дать тебе денег. — Да что ты врешь, сука?! — Неожиданно срываясь на крик, он замахнулся, следом ударяя ее ладонью по щеке. Коротко охнув, она рухнула на землю, испуганно вскинув голову и взглянув на него полными ужаса глазами. — Хватит мне заливать, у тебя всегда что-то припрятано… Вот дрянь. Ты уже забыла, сколько я для тебя делал? Решила попользоваться мной и выкинуть? Я тебе преподам урок, стерва поганая. — Нет… нет, что ты… Я же говорила, что люблю тебя, — вскакивая на ноги и беря его за руку, Лорел взволнованно осмотрелась по сторонам, убеждаясь, что этой сцены никто не видел, а затем потянула его за собой в квартиру. — Идем… Поговорим внутри. Если кто-то услышит шум, вызовут полицейских… Дождавшись, пока он прошел в квартиру, все так же нетвердо покачиваясь, она в последний раз обвела взглядом темную улицу, а затем зашла внутрь, закрывая дверь. *** — Ура! Фотографии готовы! Выбегая на улицу из небольшого магазинчика, куда пару дней назад отдала пленку на печать, Донателла радостно помахала в воздухе конвертом. Ей понадобилась почти неделя, чтобы дождаться, пока отец вернет фотоаппарат, беря его в одну из своих поездок, и она даже сама взялась отнести пленку в ателье, чтобы проявить поскорее. Солидо ждал ее в тени, держа в руках два рожка мороженого, уже опасно начинавшего таять, и когда она подошла ближе, то первым делом прошлась языком по клубничному шарику, слизывая потекшую массу. — Эй, это было мое… — Вздохнув, он смотрел, как она открывает конверт, вынимая фотографии и быстро начиная их листать. Переложив под низ неинтересные фото отца, она отыскала нужные и радостно показала ему свой снимок у моря на фоне особняка. — Смотри, как здорово вышло. Повешу на стену. Я там столько всего наснимала… — продолжая листать матовые фотографии, она вдруг остановилась на середине, словно о чем-то внезапно задумалась, а затем заглянула ему в лицо с недовольной миной. — А почему у нас нет ни одного совместного фото? — Я не люблю фотографироваться, — он протянул ей мороженое, собираясь быстрее ее отвлечь, но она уже ухватилась за эту идею, продолжая упорствовать. — А что я подружкам буду показывать? И вообще, у меня ни одной твоей фотографии нет. Когда я поеду домой, и буду скучать по тебе, я хочу, чтобы у меня что-то от тебя было, — прильнув к нему, Донателла заговорщически улыбнулась, заглядывая ему в глаза с кокетливым выражением. — Ну пожалуйста, ну давай сфотографируемся. Хотя бы один раз… И ты же приедешь ко мне потом на каникулы? — Приеду, обещал же. — Солидо улыбнулся, укладывая освободившуюся руку ей на плечи, когда она все-таки перехватила пальцами рожок с разноцветными шариками мороженого. — Может сфотографируемся… Но в другой раз. Они смеялись и говорили о чем-то, держа в руках мороженое и не спеша спускаясь вниз по улице. Стоя на противоположной стороне тротуара, держа в руках раскрытую книгу, которую она выбрала на прилавке книжного киоска, Мадлен чуть удивленно проводила их взглядом. Солидо не заметил ее, и это, наверное, было к лучшему, она не хотела смущать его своим присутствием. Кажется, она никогда не видела его таким… спокойным и уверенным, каким он был сейчас рядом с этой молодой девушкой. Так значит, вот куда он ездил все это время? У него появилась подружка. Можно было догадаться. «Я ведь когда-то была такой же». — Со вздохом расплачиваясь за книгу, Мадлен уложила ее в сумку, чувствуя, что ноша становилась тяжелой, неприятно оттягивая плечо. Она как всегда накупила полно всего, не в силах устоять перед новыми изданиями книг, являвшимися единственным развлечением в свободное время. С тоской она подумала о тех днях, когда Солидо был рядом, едва ли не умоляя позволить ему помочь понести ее вещи. Он так старался сделать ей приятно и помогал во всем, все же он очень заботливый мальчик. Этой девочке рядом с ним повезло. — Интересно, он уже встретился с той женщиной? — поздно вечером лежа в ванне, уложив одну ногу на бортик и свесив голень вниз, Мадлен смотрела в потолок, занятая неторопливыми размышлениями. Прошло уже больше недели с момента, как она отдала ему записку с адресом, но у них как-то не выдавалось возможности поговорить. Немного пошевелившись, чтобы устроиться поудобнее, она погрузилась в ванну по самые плечи. Вода была горячей, и небольшое помещение быстро наполнилось паром, клубящимся у нее перед глазами. Лениво наблюдая за его движениями в воздухе, она снова подумала о Солидо с той девушкой. Они казались такими счастливыми и беззаботными, что на нее невольно нахлынула ностальгия о школьных годах. Вышло так, что она толком и не дала себе возможность побыть молодой. Ранняя беременность, закончившаяся трагедией, расставание с любимым мужчиной, становление послушницей в монастыре. Вытянув правую руку перед собой, она расставила пальцы, глядя на безымянный и вспоминая, как выглядело обручальное кольцо на нем. Действительно ли она тогда хотела выйти замуж? Ей ведь было всего восемнадцать. Может зря она все-таки бросила художественный колледж? Если бы был кто-нибудь, кто ее в этом поддержал. Кто знает, как сложилась бы ее жизнь тогда? «Какие странные мысли лезут мне сегодня в голову». — Позже сидя в спальне перед зеркалом и расчесывая длинные мокрые волосы, она взглянула на свое отражение, рассматривая свое белое веснушчатое лицо. Из-за светлых бровей и ресниц, казалось, что их нет вовсе, отчего она всегда казалась какой-то бледной. В школе она сильно красилась, но с выпуска не прикасалась к косметике уже лет пять. Эта мысль отчего-то вызвала у нее непонятную тоску. Будто она осознанно задушила какую-то часть себя, которую когда-то любила, вырвала из своей души с корнем, как сорняк. Отложив расческу, она наклонилась вперед, пристально заглядывая в лицо своему отражению, а затем ее взгляд переместился на настенные часы, замершие на отметке в восемь вечера. — Все-таки ты та еще дура… Лезут тебе в голову всякие глупости, которым ты не можешь сопротивляться, — заговорщически улыбнувшись самой себе, она подмигнула зеркалу, поднимаясь со стула и бросая на застеленную кровать мокрое полотенце. Спустя полчаса она уже вышла из комнаты, прихватив с собой сумку, казавшуюся подозрительно объемной, но в остальном выглядела как обычно. Повернув в дверном замке ключ, Мадлен, все еще улыбаясь, направилась по коридору к главному входу. Скоро за ней должно было приехать такси. — Сестра, куда вы собрались так поздно? — На лестнице она столкнулась с отцом Домиником, окинувшим ее чуть удивленным взглядом. По-прежнему улыбаясь, она прошла мимо, придерживаясь рукой за перила. — У меня появились дела в городе. Не переживайте, святой отец, я не собираюсь делать ничего такого, о чем вам потом придется слушать на исповеди, — ее усмешка на мгновение стала шире, как у школьницы, решившей сбежать с занятий. Давно она не испытывала такого чувства приключения. — Прошу прощения, меня ждет такси… — Солидо, кажется, опять не вернулся на ночь. Я не видел его за ужином… — провожая ее взглядом, священник казался озадаченным, но ничего не добавил. Эта девчонка с самого начала не вызывала у него никакой симпатии, слишком легкомысленная для того, кто принял духовный сан. — Вы не знаете, где он пропадает? — Понятия не имею. — Последний раз взглянув ему в глаза, Мадлен скрылась за изгибом следующего лестничного пролета. Это стал последний раз, когда она видела его живым. *** «Сегодня я точно поговорю с ней». Солидо так и не набрался смелости подойти к матери прямо в кафе, хотя не раз приходил туда до встреч с Донателлой, издалека через витрину наблюдая, как она работает в зале. Она была так близко, но он ощущал тот самый привычный страх, что просыпался в нем каждый раз, как следовало переступить какую-то невидимую черту в отношениях с кем-то новым. И уж тем более настолько важным. Но сегодня он, наконец, принял решение, и твердо собирался пойти до конца. Он даже не встречался с Донателлой, весь день проведя за размышлениями о том, что скажет матери. Он пытался представить ее реакцию в ответ, но получалось плохо. Иногда он ловил себя на мысли, что вместо ее лица представляет лицо Мадлен. Как она улыбается, говоря, что скучала и как рада его видеть, а затем извиняется за то, что оставила его, но никогда не забывала и думала, что однажды они все-таки встретятся. Ему хотелось услышать от нее именно эти слова. Дождавшись вечера, он решил проследить за ней до дома, чтобы узнать, где она живет. На нем была черная куртка с капюшоном, вкупе с темными джинсами, так что он особо не привлекал внимания. Держась от нее на расстоянии, он все больше нервничал вместе с тем, как они приближались к конечной точке. Он не знал, где она живет, но отчего-то, чем ближе они были к ее дому, тем более знакомой ему казалась обстановка. Словно он когда-то здесь уже бывал. «Дежа-вю?..» — Рассеяно рассматривая граффити на каменном ограждении, Солидо был уверен, что уже видел его, но это ведь было невозможно. Он никогда не был в этой части города, находившейся слишком далеко на периферии, близко к порту. Тряхнув головой, отметая наваждение, он в очередной раз выглянул из-за угла здания, посмотрев на дверь, за которой женщина скрылась почти пятнадцать минут назад. Все это время он заново собирал свою решимость, чтобы просто подойти и постучать. А вдруг она прогонит его прочь? Или не поверит, что он ее сын? От мыслей об этом, у него начинали дрожать кончики пальцев, и появлялось желание сбежать. Ему ведь не обязательно это делать. Он может все забыть, выбросить бумажку с ее именем, вернуться к Мадлен, которая точно любит и ждет его. Но кем он тогда будет? Он до конца жизни останется трусом, испугавшимся встретиться с собственным прошлым лицом к лицу. «Я не стану убегать. Больше нет…» — Сжав пальцы в кулаки, Солидо набрал в легкие воздух, а затем заставил себя сдвинуться с места, направляясь к нужной двери. Взглянув на бронзовый номер над глазком, он несколько раз сжал и разжал пальцы, а затем протянул руку к дверному звонку, задержав палец навесу еще всего на мгновение, после чего нажал на кнопку. Душа снова ушла у него в пятки, когда раздался звонок, а затем в коридоре после короткой паузы послышались шаги. Ему казалось, что он не дышал все время, что прошло от момента, как он позвонил, до той секунды, когда дверь медленно приоткрылась, натягивая короткую цепочку. — Если это снова ты, знай, я тебя не впущу, — с опаской выглянув наружу, женщина задержала взгляд на его лице, а затем испуганно охнула, шире распахнув глаза и зажимая ладонью рот. — Сильвио?! Нет… Невозможно… Ты… — Она смотрела на него так, словно увидела призрака, и на ее лице отразилось выражение полного потрясения. — Ты… Я знаю кто ты. Но как?.. Откуда? — Я просто хочу поговорить… мама, — Солидо понял, что она узнала его, а значит никаких сомнений не оставалось. Впервые он произнес это слово вслух, обращаясь к кому-то. От него словно остался легкий привкус на языке. — Можно войти? Глядя на него еще почти целую минуту, то ли сомневаясь, то ли не в силах поверить в происходящее, Лорел по-прежнему не отнимала ладонь ото рта, а затем захлопнула дверь, но лишь для того, чтобы снять цепочку. Открыв дверь вновь, теперь почти полностью, она выглянула ему за спину и тревожно осмотрелась, а следом кивнула, делая знак зайти быстрее. Когда он переступил порог, она закрыла дверь сразу же, повернув оба замка и вставив на место цепочку. Проведя ладонями по растрепанным волосам, она, ничего не говоря, пошла на кухню, растерянно глядя перед собой. Солидо ничего не оставалось, кроме как пойти следом, снимая куртку и неловко держа ее в руках, не зная, куда деть. Она не предложила ему ни идти за ней, ни присесть, только дрожащими руками открыла шкафчик, вынимая полупустую бутылку вина и бокал. Плеснув немного алой жидкости, едва не разливая от волнения, Лорел снова обернулась, все еще глядя на него тем же диким от потрясения взглядом. — Ты так на него похож, что мне не по себе… — Оперевшись поясницей о кухонную тумбу, она сделала глоток вина, но даже так особо не ощутила никакого успокоения. Ее руки по-прежнему крупно дрожали. — Я про твоего папашу. Его звали Сильвио… — Что с ним случилось?.. С отцом? — Солидо растеряно подумал, что впервые вообще осознал, что у него есть отец. Его существование воспринималось им, как какой-то очевидный, но вовсе не обязательный к вниманию факт. — Он умер? — Да… Еще перед твоим рождением. Тот еще сукин сын. Это ведь из-за него я попала в тюрьму… — Хмыкнув, Лорел покачала головой, даже спустя годы все еще чувствуя не унявшуюся злость. — У меня всегда был ужасный вкус на мужчин… Он оказался мошенником и втянул меня в свою авантюру. В итоге, когда запахло жаренным, он попытался сбежать, но ввязался в погоню, и копы его застрелили. Ублюдки, словно закон писан для всех, но не для них. В любом случае, с мертвеца спрос был небольшой, так что все повесили на меня, как на его сообщницу, и упрятали за решетку на четыре года. Окинув юношу более внимательным взглядом с ног до головы, Лорел все еще не могла отделаться от чувства, что это все нереально. Этот мальчик действительно ее сын? Она помнила его кричащим комком розоватой плоти, который она никак не могла успокоить, как бы не пыталась. Его вопли сводили ее с ума, и она совершенно не знала, что с ним делать. Он был такой крошечный, и в то же время так сильно от нее зависел, что она до ужаса его боялась, потому что даже на руки не могла взять без страха что-нибудь ему сломать или уронить. И вот он здесь, прямо перед ней, уже взрослый, пусть и какой-то несуразный на вид, худой и сутулый, с лицом, густо усыпанным веснушками. В детстве у нее тоже были веснушки, и ей всегда казалось это жутко некрасивым, словно мелкие пятна какой-то грязи на коже. И взгляд у него странный, будто слегка рассеянный, постоянно бегает с одного предмета на другой. Он явно волнуется не меньше нее, но ведь сам сюда пришел. И как ему только удалось ее найти? Наверное, это священник ему рассказал. Она всегда знала, что этим святошам нельзя доверять. Только бубнят о высшем благе, не понимая, как обычным людям тяжело живется в этом мире, когда уповать приходится не на ангелов, а только на себя. — Тебя по-прежнему зовут Солидо?.. Я назвала тебя так, когда подписывала бумаги о передаче тебя приюту, — увидев, как он вскинул голову, кивая, она отставила бокал в сторону, скрещивая на груди руки. — Понятно. Ты должно быть ужасно зол… Прости уж, жизнь я тебе устроила паршивенькую… Когда узнала, что залетела, то сразу собиралась сделать аборт. На твоего отца все равно никогда нельзя было рассчитывать, и я не была полной дурой, чтобы хотеть от него детей… Но потом меня арестовали, и я подумала, что если в тюрьме узнают, что я беременна, выпустят меня на досрочном. Однако, у этих подонков никакого сострадания… Мне предложили растить тебя прямо в тюрьме или отдать на усыновление. Мамаша из меня в любом случае получилась бы паршивая, так что я решила, что лучше отдам тебя тому священнику… Уже не помню, как его звали. Надеюсь, с тобой хорошо обращались все это время? — Да… — Солидо смотрел куда-то перед собой, все еще не решаясь заглянуть ей глаза. Он даже толком не понял, солгал или нет, ведь если смотреть в долгосрочной перспективе, его жизнь была не так уж и ужасна. Он не хотел разочаровывать ее теми подробностями, о которых до сих пор с трудом мог говорить вслух, если мог вовсе. — Я… много думал о тебе. Представлял, какая ты. А ты… думала обо мне? — Ну… иногда я задумывалась о том, каким ты мог вырасти, — отвечая с легкой неуверенностью в голосе, она снова осмотрела его придирчивым взглядом. При всех прочих минусах, его отец был красавцем, уверенный, харизматичный, отчего она когда-то, как идиотка, по уши в него и влюбилась, а этот мальчишка напоминал гадкого утенка. Глядя на него, она испытывала смазанное чувство разочарования. К тому же он был совершенно на нее не похож. Если бы не неимоверное сходство с Сильвио, она бы не признала в нем своего сына. Все это заставляло ее испытывать к нему скорее неприязнь, чем симпатию. — Прости, если разочаровала тебя. Ты, наверное, ожидал большего… — Нет, что ты. Не извиняйся… Я понимаю, тебе было тяжело совсем одной. Как и мне… — Он сделал шаг вперед, наконец, поднимая на нее глаза, но увидел, лишь как она поджала губы, словно не желая, чтобы он приближался. Замерев на месте, Солидо чуть растерянно добавил. — Но… теперь нам не нужно быть порознь. Знаю, мы почти чужие люди, но… Мы же одна семья, да? Еще не поздно все исправить. Я знаю, что ты много работаешь, и что у тебя проблемы с финансами. Я мог бы заботиться о тебе. Мне остался всего один выпускной класс, и я еще не решил, пойду ли в университет или стану работать. Но если тебе нужна помощь, ты можешь… — Постой, постой… Притормози-ка… — Подняв перед собой руки, Лорел перебила его на середине фразы, следом качая головой и усмехаясь. Вот это да, такого она никак не ожидала. В этом он точно не как Сильвио, тот за все время их знакомства только кормил ее пустыми обещаниями, но ни разу не говорил подобной ерунды. Позаботится? О ней? Что за глупость. — Ты меня неправильно понял, малыш. Да, я родила тебя когда-то, но я же тебя отдала… Понимаю, это звучит жестоко, но ты едва ли пробыл со мной пару недель. Я даже грудью тебя ни разу не кормила… Я не чувствую себя твоей матерью, и уж тем более не знаю, какой ты сейчас. Сколько тебе лет? Пятнадцать или шестнадцать?.. Я толком не помню твой день рождения… Двадцать пятое? — Двадцать третье… — Солидо тяжело сглотнул, ощущая какое-то странное неприятное чувство в груди. Зачем она ему все это говорит? С самого начала она явно была не слишком рада его приходу, но, кажется, его присутствие было ей… противно? Эта мысль поразила его, неожиданно причиняя едва ли не физическую боль. Его взгляд задержался на следах от синяка поверх ее щеки. Тот так до конца и не зажил. — Это сделал твой приятель? Ты про него говорила, что не хочешь его впускать? — А это тебя точно не касается, — неожиданно разозлившись, она встала ровнее, разом принимая какую-то оборонительную позицию, и ее лицо изменилось, уже не демонстрируя былой напускной невозмутимости. — Знаешь, тебе лучше уйти. Мы уже поговорили, и мне больше нечего тебе сказать, извини. Я рада, что у тебя все в порядке… — Все в порядке? — Его брови вдруг сдвинулись на переносицей, демонстрируя раздражение. На ум пришел тот день, когда он порвал свой последний рисунок. Чувство, переполнявшее его изнутри сейчас, было похожим. — В порядке… Да ты знаешь через что мне пришлось пройти? По твоей вине… И ты… даже не раскаиваешься. Ты выбросила меня, как… как какую-то вещь. — Я старалась поступить, как лучше, — делая пару шагов вперед, Лорел боролась в желанием немедленно выставить его вон. Он казался таким щуплым, что она вполне могла просто вытолкать его за дверь, вряд ли он мог бы сильно сопротивляться. Но все же она надеялась, что он уйдет сам. Ей было немного жаль его, но он когда-нибудь поймет. Ей и своих забот хватало, и она не могла взвалить на себя еще и его. — Чего ты от меня хочешь? Извинений? Или ты просто пришел поплакаться мамочке в жилетку? Я не виновата в том, что ты себе напридумывал на мой счет. Я давно вычеркнула тебя из свой жизни и помимо факта, что ты когда-то появился из меня на свет, нас больше ничего не связывает. Прими это уже. Договорив до последнего слова, она тяжело выдохнула, понимая, что потеряла всякое самообладание. На мгновение она даже устыдилась того, что была с ним слишком резкой, но затем решила, что это только пойдет на ему пользу в дальнейшем. Чем раньше он повзрослеет, тем лучше для него. — Ты просто эгоистка… Такая же, как и все. Ты собиралась меня использовать, но когда не вышло, ты просто вышвырнула меня… Я никогда не был тебе нужен, — прозрачная дорожка скатилась по его щеке, одинокой слезой задерживаясь на подбородке. Смотря перед собой и не видя ничего, Солидо ощущал себя так, словно из него вырвали кусок. До этого момента у него как-то получалось справляться с болью. Словно раз за разом задвигая ужасные события куда-то глубоко в себя, запирая на ключ. Но она… Его собственная мать смотрела на него с отвращением. Кто он такой? Какое-то чудовище? — Почему?.. Почему ты думаешь только о себе? Твоя жизнь такая пустая и никчемная, а в тебе нет ни капли любви. Я ведь не просил тебя о многом, только проявить немного понимания… Но ты не способна даже на это. Звонкий звук пощечины оборвал конец фразы, и его голова мотнулась в сторону, в следующий момент безвольно свисая к плечу. Тяжело дыша, Лорел держала руку в воздухе, глядя на него с с нескрываемым раздражением. Да что он о себе возомнил? Кто он такой, чтобы что-то ей высказывать? Поучать ее вздумал? Она не собиралась чувствовать себя виноватой ни перед кем, и тем более перед ним. Каким-то мальчишкой, ничего не знающим о жизни. — Если я о чем-то и жалела, так о том, что когда-то встретила твоего отца и вообще тебя родила. Проваливай! Мне наплевать на тебя и на твои проблемы. Ты для меня ничего не значишь. — Желая раз и навсегда поставить точку, она схватила его за плечо и толкнула от себя. Волосы в этот момент упали ему на глаза, и она не могла увидеть их выражение. — Пошел вон. Если еще раз увижу тебя поблизости, я… Она не договорила, когда он неожиданно бросился на нее, хватая обеими руками за горло и сбивая с ног. Поскользнувшись на дешевом ламинате, она упала на спину, но даже не смогла закричать оттого, насколько сильно его пальцы сдавили ее трахею. Усевшись ей на грудь, он безжалостно вжимал ее в пол, не обращая внимания на то, как она хваталась за его предплечья, как била по полу босыми ногами, безуспешно стараясь вырваться. Ее глаза, полные ужаса, встретились с его собственными, широко распахнутыми и полными какого-то звериного бешенства и кровавого безумия. Все еще удерживая ее за горло, он ударил ее о пол затылком, и она окончательно перестала сопротивляться. Еще пару минут отчаянно хватаясь пальцами за его запястья под сдавленные хрипы, Лорел все не могла отвести взгляд от его лица. Он не дал ей даже шанса произнести хоть что-то, и ее губы застыли широко открытыми, когда она, наконец, умерла с выражением боли и ужаса на лице. Только когда ее тело окончательно замерло, перестав даже мелко сокращаться, Солидо медленно разжал пальцы, убирая их от ее шеи. Сидя неподвижно и глядя на нее пару секунд, он затем отшатнулся в сторону, как ошпаренный, падая назад, неловко сваливаясь с ее трупа, и отползая как можно дальше, вжимаясь спиной в кухонную тумбу. Осознав, что сотворил, он прижал к себе колени и согнулся пополам, схватившись обеими руками за голову. Спустя мгновение из его груди вырвался истошный вопль. — Нет… нет… как же так… Как же так?.. — Его трясло так сильно, что спустя минуту он не выдержал и вскочил на ноги, склоняясь над раковиной, после чего его вырвало. Хватаясь пальцами за собственное лицо, влажное и холодное от пота, он медленно обернулся, взглядом вновь проходясь по неподвижному телу матери. Рухнув рядом с ней на колени, он взял ее лицо в свои дрожащие ладони, разворачивая к себе, и ему на глаза навернулись слезы. — Я… я не хотел… Мама… Мамочка… — Она мертва, и уже не услышит. — Голос, раздавшийся за спиной, заставил его резко обернуться, вздрагивая от неожиданности. Его глаза широко распахнулись от удивления, когда он взглянул вверх на человека, взиравшего на него ледяным взглядом темно-зеленых глаз. Человека, как две капли воды похожего на него самого. Нет, это и вправду был он сам. Те же волосы, то же лицо, тот же едва заметный шрам над бровью, они были одного роста и одного возраста, даже одеты были одинаково. Только его взгляд… взгляд у него был жуткий, словно мертвый, лишенный всякого сострадания. Солидо испытал страх перед этим пугающим отражением. — Ты убил ее… — Я не хотел. Это… это был не я. Я не хотел причинять ей боль! — Крича и хватаясь за голову, он снова ощутил, как резко заболела голова. В этот раз боль была сильнее, чем когда-либо до этого. Ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание. — Я не хотел ее убивать. — Но убил, — голос отражения был так же холоден, как и его взгляд. Спокойно взирая на неподвижное тело, он казался совершенно невозмутимым. — Просто признай это. Если бы ты и вправду не хотел этого, ты бы этого не сделал. Разве ты по-настоящему любил ее? — Я не знаю. — Чувствуя, что все это нереально, Солидо продолжал держаться обеими руками за голову, не в силах ухватить ускользающую нить реальности. Что с ним? Он что, вправду сходит с ума? — Мы причиняем боль тем, кого любим, но часто бывает и наоборот. Ты любил свою мать? — Я не знаю. — Ты любишь Мадлен? — Я не знаю. — Ты любишь Донателлу? — Я не знаю. — Ты ненавидишь мать? Поэтому ты убил ее? — Я не знаю! — Закричав во весь голос, он зажмурил глаза, снова забиваясь в угол, между тумбой и холодильником. По его щекам ручьем потекли горячие слезы. — Зачем ты спрашиваешь все это?! — Почему ты боишься? Ты боишься не только окружающих, ты боишься даже самого себя… — Отражение сдвинулось, делая шаг в его сторону, и взгляд его жутких глаз был по-прежнему направлен на него. Солидо чувствовал это, даже не глядя на него в ответ. — Ты ненавидишь себя? — Да, ненавижу! Я слабый… и жалкий… Никто меня не любит! Зачем я живу, если никто меня не любит?! Если всем наплевать, жив я или мертв! Тогда мне тоже наплевать! — Тебе это нравится, быть жалким? Это приносит тебе утешение? Потому что ты надеешься, что кто-то все-таки спасет тебя. Придет и поможет сделать то, на что тебе самому не хватает смелости. — Я просто такой… я не могу измениться… — Поэтому ты позволил им издеваться над тобой? — Я ничего не мог им сделать. — Поэтому ты позволил им избить тебя? — Я ничего не могу против остальных… — Поэтому ты позволил священнику тебя изнасиловать? — Я не могу справиться со всем один! — Вскидывая глаза, встречаясь с этим жутким взглядом, Солидо рыдал, ощущая себя несчастным, как никогда. Ему казалось, что всю его душу в этот момент выворачивают наизнанку. — Чего ты хочешь от меня?! Ты тоже презираешь меня?! Оставь… Оставь меня в покое! Отражение наклонилось, неожиданно хватая его за руку, а затем дернуло на себя, с размаху ударяя ладонью по щеке. Его глаза распахнулись шире от потрясения, и он застыл с приоткрытыми губами, медленно поднимая голову. — Ты никогда не был один, — чужие слова доходили до его ушей, как издалека, пока сильные пальцы все еще удерживали навесу его запястье. — Ты даже не замечал, а я всегда был рядом. Тогда, когда тебе было тяжелее всего… Я раз за разом принимал за тебя удары, не позволял тебе сломаться. Ты даже не помнишь… Как становился мной. — Их глаза снова встретились, и он продолжил все тем же уверенным невозмутимым тоном. — Хватит убегать. Хватит позволять другим решать за тебя. Возьми судьбу в свои руки… Сделай ее такой, какой сам захочешь. Реши… Реши, наконец, чего ты хочешь для себя. «Чего я хочу?» — Солидо мельком обернулся на мертвую мать, затем снова заглянул в ледяные глаза. Чего он хочет? Он хочет быть счастливым? Но это уже невозможно. Хочет быть любимым? Хочет быть с Мадлен? Или с Донателлой? Он вспомнил огненные волосы. Вспомнил поцелуй на пляже. Вспомнил, как задушил свою мать. Вспомнил, как Винченсо плюнул ему в лицо. Вспомнил, как отец Доминик склонился над ним, зажимая ладонью ему рот. Вспомнил, как порвал портрет Мадлен. Вспомнил, как Донателла показала ему фотографию у моря. Вспомнил, как обещал увидеться с ней после того, как она вернется домой. Было ли хоть что-то из этого по-настоящему для него важно? Важно настолько, чтобы он понял, что ради этого готов изменить собственную жизнь. Закрывая глаза, он постарался заглянуть внутрь себя, в ту холодную черную пустоту, где можно было отыскать спокойствие и ответ на этот вопрос. Что на самом деле для него важно? — Хочу быть свободным, — наконец, обратившись к человеку перед ним, он заговорил совершенно другим голосом, размеренным и спокойным. — Хочу стать другим человеком… Исчезнуть. Хочу стереть свое прошлое вместе с теми, кто когда-либо заставил меня страдать. Раз я теперь убийца, путь в рай мне заказан… Тогда я хочу встретить дьявола. Я хочу показать им ад. — Богу не нужны такие, как мы… Наша жизнь была адом с самого начала, потому что он отвернулся от нас, — пальцы отражения медленно разжались, выпуская его руку. — Может рая и ада не существует вовсе. Может Бога и дьявола нет. Тогда создай его… Стань им. Умойся в крови, и пусть больше никто не посмеет причинить тебе боль. — Но… один я не смогу? Ты… ты поможешь мне? — Все еще сидя на полу на четвереньках, чувствуя во рту горький привкус недавней рвоты, Солидо втянул носом остатки влаги и прошелся по щекам тыльной стороной ладони. Глаза все еще ощущались влажными, но плакать больше не хотелось. А самое главное, он заметил с опозданием, голова перестала болеть. Так спокойно и хорошо он не ощущал себя уже очень давно. Его тело словно наполнилось какой-то новой силой, и он был уверен, что справится с чем угодно. Ему было только нужно, чтобы кто-то подсказал следующий шаг. — Давай… поменяемся местами… Я согласен уступить тебе. — Нет, ты должен сделать это сам. Должен принять то, какой ты на самом деле, — лицо отражения впервые переменилось, и хотя взгляд его глаз оставался таким же безумным, на его губах появилась осторожная, почти ласковая улыбка. — Я буду направлять тебя. Уже скоро… Приготовься. Слышишь? Солидо не услышал, но спустя каких-то несколько секунд в дверь громко постучали. Мороз пробежался у него вдоль позвоночника, когда он осознал, в каком положении по-прежнему находится. В растерянности сидя на полу в чужой квартире рядом с трупом женщины, которую задушил собственными руками. Ему снова стало страшно, и сердце бешено забилось в груди. Что делать? — Это ее приятель, Теодор. Он скорее всего снова пьян и пришел вымогать у нее деньги. — Откуда ты знаешь? — Испуганно вскидывая глаза, Солидо затем кое-как поднялся на ноги, хватаясь пальцами за край столешницы. Его мелко трясло. — Я знаю, потому что мы оба это знаем. Ты следил за ней почти неделю, и видел его несколько раз, — глаза отражения задержались на его лице, и Солидо в очередной раз покрылся испариной, поднося ладонь к голове. Следил? Перед глазами на пару мгновений пронеслись отрывистые картинки из воспоминаний. Лорел выходит из черного входа ресторана, садится в автобус, едет домой. То самое граффити на стене, дверь ее квартиры, мужчина, почти два метра ростом, кричит и бьет ее по лицу, требуя отдать ему деньги. Он едва стоит на ногах. — Он выше тебя и сильнее, но не ждет нападения. Используй это. Возьми нож, быстрее, времени немного. Если он поднимет шум, кто-то может вызвать полицию. В дверь снова начали стучать, на этот раз гораздо громче, словно били кулаком. Послышался неразборчивый голос, невнятный, но ощутимо злой. Человек за дверью, похоже, и вправду был мертвецки пьян. — Лорел! Открой, это я! Я знаю, что ты дома! Солидо обернулся, замечая подставку с кухонными ножами, и, не долго думая, схватился за ручку самого длинного, крепко сжимая ее обеими руками. Ладони у него сразу вспотели, и оттого он стиснул пальцы сильнее, осторожно переступая через ноги лежащей на полу женщины, по-кошачьи беззвучно направляясь к двери. Стук повторился, так что дверь задрожала, и он на секунду замер, следом протянув руку к замку, медленно поворачивая щеколду. Вспомнив, что Лорел закрыла оба замка, он поспешил разобраться и с ним, в последний момент снимая цепочку. Потянув на себя дверь за ручку, Солидо отступил за ней следом, прячась от глаз мужчины, уверенно прошедшего в квартиру, как к себе домой. Даже на таком расстоянии от него ощущался крепкий запах дешевого спирта. — Какого черта?.. Ты еще кто? — Оборачиваясь с замешательством, когда вместо знакомой женщины увидел какого-то сопляка, Теодор заторможенно моргнул, замечая, как тот толкнул дверь, захлопывая ее следом. — Эта шлюха что, водит к себе молодых парней? — Она умерла. Я задушил ее на кухне… — Мужчина остолбенел, и пока до его пьяного мозга доходила информация, Солидо понял, что надо сделать. Перехватив нож двумя ладонями, он на удивление точно выбросил его вперед, вонзая лезвие прямо мужчине под подбородок. Из-за разницы в росте это получилось легко, почти естественно. Как только нож вошел в плоть, пробивая насквозь мягкие ткани и упираясь в кость где-то в глубине чужой шеи, кровь фонтаном брызнула ему в лицо. Теодор попытался перехватить его запястья, но было уже поздно, Солидо опустил руки, оставляя нож торчать у него в горле, глядя на то, как мужчина хрипит и задыхается от боли, как хватается за рану, и его мутные, залитые алкоголем глаза постепенно проясняются, наполняясь страхом. Проведя ладонью по лицу, он какое-то время рассматривал липкий багрянец на собственных пальцах, пока Теодор все еще беспомощно барахтался, сперва хватаясь за стену, а затем падая на паркет, содрогаясь в предсмертных конвульсиях. Подойдя ближе, когда он почти перестал двигаться, Солидо наклонился над ним, усилием вырывая нож обратно. Обтерев лезвие о край темных брюк, он развернулся, возвращаясь к двери. Голос в ушах не замолкал. — Я понял… я все сделаю, — его взгляд то и дело метался из стороны в сторону, то застывая, то становясь более жестким или вовсе теряя фокус. Прислушиваясь к словам в собственной голове, Солидо замирал, чуть наклонял голову и невпопад говорил обрывки фраз, пока шел по пустой улице, ведомый собственным призраком. Его слова придавали ему уверенности. В его присутствии он больше не ощущал себя одиноким. *** Он еще никогда не мыслил так ясно. Солидо казалось, что его разум неожиданно прояснился до такой степени, что любая деталь, любая мелочь, когда-либо попадавшаяся ему на глаза, всплывала в памяти мгновенно, открывая безграничное поле возможностей. Ни разу в жизни он еще не ощущал себя настолько уверенным, настолько… сильным. «В третьем корпусе все еще ведутся строительные работы… Там ты найдешь все необходимое». — Его двойник то и дело появлялся там, куда он приходил. Солидо не осознавал, как именно это происходило, да и не задумывался. Он ощущал его присутствие постоянно, при этом понимая, что он не может быть с ним рядом физически, и в то же время не удивлялся, когда снова видел его перед собой, если это было необходимо. Когда он добрался до темного здания, в котором кроме кирпичных стен и наметок для будущих помещений ничего не было, часы отмерили полночь. Из всех стройматериалов, оставленных рабочими, ему больше всего приглянулась железная кирка. Когда он взял ее в руки, поднимая от пола и закидывая на плечо, она показалась тяжелой, тяжелее, чем он ожидал, но так было даже лучше. Стоит только хорошо замахнуться, а дальше сила тяжести сделает все за него. Повесив на плечо обмоток толстой бечевки, он не торопясь направился в сторону главного здания, и в душе у него царила безмятежность. — Прости, если я обидел тебя! — Отец Доминик трясся от страха, нелепо пытаясь отползти назад по полу, пока кровь из раны под подбородком хлестала ему на грудь, пачкая белую майку под черной рубашкой. — Прошу, не убивай меня! «Когда я просил тебя остановиться, ты не слушал, сукин ты сын… Получай теперь то, что заслужил». — Замахиваясь громоздким оружием, Солидо больше не слышал жалкие мольбы. В этот момент его целиком заполнила ярость. Всадив острый край железа в череп священника, он с первого же раза пробил его насквозь, отчего по стенам брызнули мелкие капельки крови. Тело Доминика неестественно дернулось, как у марионетки, а затем он замер, закатив глаза ко лбу, по которому начали стекать струйки алой крови. Но Солидо этого казалось мало. Его гнев, его ярость, скопившаяся за долгие месяцы всевозможных унижений требовала выхода. Схватив деревянную ручку, он изо всех сил потянул кирку на себя, с трудом вырывая ее из чужой головы, а затем сразу же замахиваясь снова. Удар за ударом, он кромсал череп священника на куски, превращая его лицо в кровавое месиво из костей и мозгов. 
Он остановился, тяжело и часто дыша, только тогда, когда на деревянном полу осталась бесформенная студенистая жижа, комками кровавой плоти разбросанная в целом озере крови. Выронив кирку из онемевших пальцев, юноша провел по взмокшему лбу под волосами, ненадолго распрямляя спину и закидывая голову назад. Занятие оказалось не из легких, он устал, ворочая тяжелым инструментом и разбивая на мелкие осколки чужой череп, но в остальном ощущал себя превосходно. Ему казалось, что за спиной у него выросли крылья, и он его ноги вот-вот оторвутся от земли, так что он воспарит в воздухе. — Я стану сильнее… В будущем, и это уже не будет отнимать столько сил. Но все равно, я готов продолжать… — Опуская глаза, Солидо снова увидел двойника, и тот стоял босыми ногами прямо в луже крови, глядя на него и улыбаясь. Алая жидкость обтекала его аккуратные ступни, и когда он сделал несколько шагов вперед, переступая через вытянувшуюся поперек руку священника, на полу остались ровные следы. — Ты запер все двери, как я тебе сказал? Хорошо… Если они не смогут сбежать, волноваться не о чем. Рано или поздно ты поймаешь и убьешь их всех, — Отражение подняло кирку, снова передавая ему в руки. — Комната отца Франциска этажом выше. Помнишь, как он предпочел сохранить репутацию вместо того, чтобы воздать твоим обидчикам по заслугам? Время платить по счетам. — А сестра Мадлен?.. — Взгляд Солидо вдруг стал чуть более печальным. Он не хотел причинять ей боль, и лицо отражения перед его взглядом едва заметно исказилось, словно изображение, на заедающей кассете магнитофона. — Ее ведь не обязательно убивать? 
— Кажется, ее комната была пуста, когда ты шел мимо. Ее здесь нет, — двойник ответил уклончиво, но Солидо ответ более, чем устроил. Он не хотел сейчас думать о чем-то сложном, у него еще было полно дел. Мартин проснулся посреди ночи оттого, что ему как всегда приспичило в туалет. Он всегда бегал чаще остальных, независимо оттого, сколько пил, постоянно отпрашиваясь во время уроков и даже во время мессы. За это над ним часто подтрунивали, и однажды Винченсо решил ради шутки запереть его на полдня в кладовке, чтобы проверить, правда ли ему так нужно, и обмочит ли он штаны. Конфуза удалось избежать, но Мартин еле дотерпел, и с тех пор старался бегать в уборную тайком. Он надеялся, что если поможет Винченсо разобраться с Солидо, приведя его в лес, тот от него хотя бы на время отстанет. Он и вправду отстал, но Мартину все еще иногда было не по себе, когда он вспоминал тот день. Чем больше он об этом думал, тем более диким и жутким ему казалось то, что они сделали. Они ведь и вправду могли его убить. Повезло еще, что по какой-то причине Солидо их всех не сдал. 
Мартина пару раз даже подмывало извиниться, но он жутко боялся, как признать свою вину, так и то, что об этом прознает Винченсо, и в следующий раз отделают и его. Это была одна из причин, почему с Солидо никогда никто не общался. Он-то парень неплохой, смышленый, иногда Мартин с разрешения списывал у него домашку в средней школе, как и каждый в их группе хоть раз. Будь у него действительно выбор, и он бы предпочел безобидного Солидо непредсказуемому Винченсо. Но на стороне последнего была сила и кулаки, которые он охотно пускал в ход, стоило кому-то начать на него зарываться. Мартин всю жизнь был слабаком и драться не умел, а еще жутко боялся боли. Поэтому, когда перед ним встал выбор, ударить пару раз Солидо или оказаться рядом с ним на земле, принимая эти удары, он без колебаний выбрал первое. Не всем дано быть героями, в конце концов. — Вот черт, свет не работает, — пощелкав выключателем в коридоре, Мартин вернулся в спальню и вытащил из ящика фонарик, зажигая его и полусонным выходя обратно. Их спальня располагалась дальше всего по коридору от туалета, как назло. Он пару раз думал попросить переселить его, но слишком стеснялся. Хватило и того, что лет до десяти он пару раз писался в кровать, до сих пор сгорая от стыда только вспоминая об этом. Бог все-таки существует, и Он милостив, раз Винченсо об этом так и не узнал. Дойдя до уборной, он зевнул и снова щелкнул выключателем, но электричество, похоже, вырубилось во всем здании. Такое иногда случалось, особенно в плохую погоду, так что он не придал этому значения. Утром все починят. Сунув фонарик в зубы, он расстегнул штаны и закрыл глаза, пока делал свои дела, все еще поклевывая носом. В туалете было как-то холодно, и он дернул плечами, желая поскорее вернуться под одеяло. Кажется, ему снился приятный сон. — Кто здесь?.. — Уже возвращаясь назад по коридору, Мартин вдруг услышал приглушенные шаги и вскинул в руке фонарик, замечая темную фигуру, спускающуюся с лестницы. Сердце отчего-то забилось чаще, и он вспомнил те жутковатые истории, которыми они пугали друг друга в шутку. В полной темноте ночи в пустом длинном коридоре это не казалось таким смешным. — Эй, ты чего тут слоняешься посреди ночи? Он толком не успел понять, кто перед ним, когда луч света сперва выхватил только ноги в темных джинсах, затем поднимаясь выше, по ткани светлой футболке, перепачканной чем-то вроде краски. Одна белая рука, так же покрытая каким-то разводами, свешена вниз вдоль туловища, другая согнута в локте, удерживая на плече что-то громоздкое. Наведя фонарик на лицо человека перед ним, чуть выставившего вперед ладонь, заслоняясь от яркого света, бьющего в глаза, Мартин ощутил, как его пробила дрожь, когда он понял. Это кровь. На нем кровь с ног до головы. Выронив фонарик, мальчишка развернулся, а затем с воплем бросился бежать, шлепая босыми ногами по полу. Его крик, эхом отразившийся от стен, разбудил остальных, и через минуту наружу высунулся другой парень, пытаясь понять, что происходит. — Мартин, ты чего орешь, придурок?! — Черная тень, выросшая у него за спиной, не позволила парню даже обернуться, с размаху вонзая острый металл ему в спину. На бегу оборачиваясь, чтобы увидеть это, Мартин лишился остатков самообладания, и закричал вдвое громче, продолжая бежать. «Солидо спятил… Точно спятил, у него такой взгляд, что я сразу понял… Он собирается всех нас убить. И меня он убьет, потому что я обманул его тогда». — Задыхаясь от страха, Мартин добежал до двери на лестницу в противоположном конце коридора, но схватив ручку и несколько раз подергав, понял, что дверь не поддается. Как так? Здесь всегда было открыто. Он бросился к двери, ведущей в соседний коридор, но и она не открывалась. Ручки словно что-то плотно удерживало с обратной стороны. Где-то у него за спиной в темноте послышались вопли, а затем глухой удар и какой-то влажный чавкающий звук. Схватившись за голову, Мартин вжался в стену, дыша так часто, что начинала кружиться голова. Из соседней комнаты кто-то вышел, и он узнал Винченсо, будучи, пожалуй, впервые в жизни рад его видеть. Но от страха он едва мог выговорить хоть слово, дрожа, как лист на ветру и заикаясь на каждом слоге. — С… Со… Солидо сошел с ума. Он убил Лоренцо… И нас… тоже… собирается убить. Еще ни разу в жизни он не чувствовал себя так хорошо. Снова и снова взмахивая киркой, Солидо постепенно приспособился к ее размашистым ударам, на ходу ловя тела, бросавшиеся ему навстречу или врассыпную. Было так смешно видеть, как они пытаются убежать, не понимая, что только подставляют спину для удара, становясь еще более легкой мишенью. Сперва он собирался бить по ногам, но быстро понял, что можно ударять прямо по хребту, сразу лишая их возможности двигаться. Если они не умрут сразу, он добьет их позже, лишь бы не смогли далеко уползти. Не будь их так много в одном месте, он справился бы гораздо быстрее, перебив их всех по очереди. Но то и дело приходилось кого-то упускать, отдавая приоритет более близкой цели, следом догоняя предыдущую. Они носились хаотично, потеряв возможность ясно соображать от страха, и он как никогда ощущал свое преимущество. Его разум был чист и спокоен, как водная гладь на поверхности горного озера. — А это весело! — Замахиваясь, словно клюшкой для гольфа, Солидо подловил парня, попытавшегося проскочить мимо, с размаху пробивая ему грудь. Он прямо слышал, как треснула грудина, и как из его легких вырывается натужный хрип, когда воздух смешивается с кровью и слюной во рту, превращаясь в розовую пену. Выдернув кирку обратно, он отбросил тело раненного, тут же поворачиваясь к следующей жертве, вовсе не пытающейся бежать, забившись в угол комнаты. — Если ты не пытаешься сбежать, не значит, что я пощажу тебя. Вы все одинаково виновны… Пусть вас судит Бог, а я лишь поскорее отправлю вас на встречу с ним. Шутка показалась ему остроумной, и он громко расхохотался, вонзая острие кирки, блестящей от крови, в шею мальчишки перед ним. Хрустнули позвонки, и Солидо в очередной раз испытал ощущение, близкое к эйфории, не обращая внимания на то, как его ладони то и дело соскальзывали с деревянной ручки, сплошь залитой багрянцем. Кровь была везде, на полу, на стенах, даже на потолке. Он сам был залит ей с ног до головы, так что цвет его волос стал ярко-красным, а лицо в темноте казалось черным пятном, с единственно горящими белыми кругами широко распахнутых глаз. Добив очередную жертву, Солидо ненадолго остановился, опуская руку с оружием и часто дыша, так что почти чувствовал, как дыхание вырывается теплым паром у него изо рта. Его щеки под слоем липкого слоя багрянца раскраснелись от жара, который он чувствовал во всем теле. Он устал, но в то же время продолжал ощущать потоки неиссякаемой энергии, разливавшейся по всему телу. Он не хотел останавливаться, не хотел, чтобы это чувство исчезло. Словно все время до этого момента он спал, находясь в каком-то подобии анабиоза, и вот, наконец, проснулся. — Впервые я чувствую себя по-настоящему живым… — Продолжая широко улыбаться, Солидо ощутил, как другая пара рук обхватила его сзади, обнимая за пояс, а затем на плечо приятной тяжестью лег чужой подбородок. Спустившись пальцами вниз по его запачканной кровью футболке, слегка щекоча живот пальцами, отражение коснулось его руки, державшей кирку, укладывая свою ладонь поверх его собственной, мягко сжимая его пальцы своими. — Ты тоже… тоже это чувствуешь? Это ощущение лучше всего на свете… — И станет еще лучше, когда они все будут мертвы. А потом мы исчезнем… Вместе. Только ты и я. Как ты и хотел. — Горячее дыхание обожгло его ухо, и он полуприкрыл глаза. Как он хотел. Как приятно, оказывается, звучат эти слова. Когда все происходит так, как он того хочет. Когда мир повинуется его желаниям. Вскидывая кирку на плечо, Солидо переступил через лежащее на земле тело, едва ощутим скользя подошвой кроссовок в натекшей за пару минут луже крови. Верно. Им больше никто не нужен. «Их осталось еще пятеро…» — Прикидывая, скольких примерно он упустил, если еще не сбился со счета, Солидо вышел обратно в темный коридор, выходы из которого заранее заблокировал с обеих сторон. Электричество он так же обрубил во всем здании, повернув рубильники в подвале. Он сделал все, чтобы они почувствовали себя загнанными в угол. — Эй, психопат чертов! — Кто-то окликнул его, и Солидо развернул голову на голос, прозвучавший на удивление уверенно, хотя и в нем послышались нотки назревающей паники. Увидев в середине коридора Винченсо вместе с еще двумя парнями, испуганно забившимся тому на спину, не рискуя выступать вперед, юноша вдруг довольно расхохотался, чем невольно напугал своего оппонента сильнее, чем если бы сразу бросился на него в попытке покромсать на куски. В полумраке глядя на его угловатую фигуру, черную от количества покрывавшей ее крови, Винченсо тяжело сглотнул, но не отступил. Солидо и вправду выглядел жутко, даже по его меркам, но он не собирался отступать перед каким-то доходягой, пусть тот поубивал других таких же неудачников. Винченсо все еще был на голову выше него и вдвое шире в плечах. Он уложит его с одного удара, а потом размажет его собственные мозги этой же киркой. — Какого хрена ты творишь?! В тебя что, дьявол вселился? — Да… Ты, пожалуй, прав… Мне нравится, как это звучит. — Солидо пару секунд размышлял, подняв глаза к потолку, а затем с усмешкой выпустил кирку из рук, с глухим звоном бросая инструмент на землю. — Я буду звать его именно так. Диаволо. — Да что ты несешь? Я тебя сейчас прикончу. — Увидев, что ублюдок остался безоружным, Винченсо сделал шаг вперед, стремясь быстро сократить расстояние между ними. Он уже решил, что Солидо струсил, подсознательно принимая поражение, а потому был готов уложить его сходу, целясь сразу в голову. — Надо было убить тебя еще в тот день! «Он ударит левой рукой». — Голос в голове услужливо подсказал, что произойдет в следующий момент, и Солидо дернулся в право, стоило Винченсо оказаться рядом. Тот никак не ожидал, что он увернется, его удар, как всегда был тяжелым, так что попади он, и более слабому сопернику, действительно, пришел бы конец. Пролетев вперед по инерции, он не успел среагировать, когда Солидо выхватил из-за пояса тот самый нож, полоснув ему по горлу. Брызнула кровь и Винченсо пошатнулся, следом оступаясь и падая на колени. В его глазах, когда обеими ладонями он схватился за рану на шее, впервые в жизни отразился ужас. — Я должен поблагодарить тебя… Если бы не ты, в том числе, я бы не понял, кто я на самом деле такой. Если бы ты не поступил со мной подобным образом, вряд ли я решился бы признать свое настоящее Я. — Стоя перед поверженным противником, Солидо перехватил в руке нож, направляя лезвие вниз, а затем безжалостно всадил его парню в глазницу, под истошный вопль последнего. Вгоняя острие глубже, пока конец не достиг мозга и вопли Винченсо не прекратились, он выдернул свое оружие назад обеими руками под ошарашенный взгляд оставшихся юношей, в шоке наблюдавшими за тем, как того, кто все эти годы пугал их своей силой, только что зарезали, как овцу на бойне. Все происходящее по сути и было бойней. У них не было шанса на спасение, они были напуганы, заранее загнаны в ловушку, и тот, над кем они так долго издевались, в итоге перебил их, как скот. Затыкая нож за ремень джинс, Солидо снова взял кирку, а затем сделал несколько шагов вперед, одной ногой наступая на затылок трупа и проходясь ему по спине, словно все это была какая-то забавная игра. На его губах расцвела непринужденная улыбка, когда он взглянул на дрожащих перед ним сверстников и будничным тоном спросил. — Ну, кто следующий? — Не закажете мне такси, синьор? — Болтая в руке стакан с остатками водки, смешанной со льдом, рыжеволосая женщина кокетливо улыбнулась мужчине за стойкой бара, другой ладонью подпирая подбородок. На ней были джинсы, светлая майка и легкая кожаная куртка. Осушив содержимое стакана, она с довольным вздохом отставила его в сторону, оставляя на кромке алый след от ярко-красной помады. Ее щеки приятно порозовели от выпитого алкоголя. — А я кажется вас знаю. Вы же сестра Мадлен… из приюта. Часто заходите в книжный магазин… — Мужчина за соседним столиком, таращившийся на нее едва ли не весь вечер, пытаясь вспомнить, откуда знает ее лицо, наконец, сообразил, обращаясь к ней с нескрываемым удивлением. — Правда что ли вы? — Тц… Нет-нет-нет. — Покачав перед лицом указательным пальцем, она чуть свесилась с высокого табурета, а затем поднесла ладонь к лицу и полушепотом произнесла самым серьезным тоном из возможных. — Я ее сестра, приехала навестить ее из города. Бедняжка Мадлен, ей так одиноко вдали от дома. Только не говорите никому, ладно, это сюрприз? Снова садясь ровно, она оставила мужчину размышлять над полученной информацией, в которую тот, разумеется, искренне поверил, а затем вытащила из сумочки кошелек, отсчитывая деньги за выпитое. Последний стакан ощущался все-таки лишним. — Спасибо за все, синьор, — попрощавшись с барменом, расплывшимся в довольной улыбке, еще и получив щедрые чаевые, Мадлен осторожно слезла с табурета и направилась к выходу, закидывая на плечо сумку. Мужчина за столиком еще какое-то время смотрел ей вслед. Надо же, кто знал, что у монахини такая красотка-сестра. Усевшись в такси, Мадлен назвала адрес и почти сразу начала клевать носом, откинув голову на сиденье и уронив набок к плечу. Она думала о том, что надо бы переодеться в платье, сложенное в сумке, но потом решила, что было уже так поздно, что она вряд ли кого-то встретит по дороге в свою комнату. Да и кому какое дело? Дети все равно живут в другом крыле, а на мнение священника (любого) ей стало наплевать. В конце концов она не сделала ничего такого уж криминального. — Да, остановите вот здесь… — Водитель такси затормозил у ворот, и ее едва ощутимо качнуло, отчего закружилась голова. Привыкая к этому ощущению пару секунд, Мадлен протянула заранее приготовленные деньги и отдала их водителю, следом потянув ручку двери, толкая ее наружу. — Сдачу оставьте себе… Выбравшись из машины на свежий ночной воздух, она почувствовала себя чуть лучше, но все равно ощущала почву под ногами не так твердо, как обычно. Проходя мимо стеклянных дверей, освещенных наружным фонарем, женщина увидела собственное отражение и наклонилась чуть ближе, запуская руку в сумку и вынимая помаду. Пройдясь пару раз по губам, она довольно улыбнулась, радуясь тому, что еще, оказывается, может хорошо выглядеть. Ее рыжие волосы длинными волнами спадали на плечи, она накрасила губы и ресницы косметикой, купленной в супермаркете перед тем, как отправилась в бар. Об этом небольшом преступлении вряд ли кто-то узнает, а соблазн был так велик, что она не удержалась. Хотя бы на один вечер ей захотелось снова почувствовать себя молодой. — Что это?.. — Едва взявшись за ручку двери у главного входа, Мадлен замешкалась, ощутив на пальцах какую-то жидкость. Развернув ладонь к лицу, она рассмотрела в неярком свете что-то темное, заторможенно думая о том, что это может быть. Вытащив из сумки упаковку салфеток, чтобы вытереть пальцы, она вошла в здание и поняла, что свет нигде не горит. Это показалось странным. Пройдя чуть вперед, к месту, где на стене располагался выключатель, она щелкнула им пару раз, но без толку. Тьма была такой, что виднелись лишь размытые очертания окон, через которые пробивался свет уличных фонарей. Мадлен не была суеверной, но вдоль позвоночника у нее все равно пробежали мурашки. Она как-то даже неожиданно протрезвела от ощущения, что что-то здесь не так. И эта грязь на дверной ручке… Опустив глаза она вдруг рассмотрела цепочку таких же темных следов, уводивших вглубь коридора. Тяжело сглотнув, женщина пошла по ним, понимая, что они как раз направляются в сторону жилых этажей. Проходя мимо учительской, она остановилась, а затем зашла внутрь и так же проверила выключатель, не получив никакого эффекта. Бросив сумку на один из столов, Мадлен выдвинула ящик и наощупь нашла в нем острый металлический предмет. Ножницы. Не лучшее оружие, но другого все равно нет. Затыкая острие в задний карман джинс, так что снаружи торчала лишь ручка, она направилась дальше, чувствуя, как часто стучит сердце. И с чего она так перепугалась? Что ужасного, в конце концов, могло произойти? Свет выключали и раньше, должно быть, какая-то поломка. Ее так напугала грязь? Неудивительно, что кто-то испачкал ботинки в такой темноте, где дальше вытянутой руки ничего не видно. «Все-таки зайду сперва к отцу Доминику, спрошу, не случилось ли чего-нибудь». — Поднимаясь по лестнице, Мадлен старалась не шуметь, ступая почти беззвучно. Зайдя на этаж, где было так же темно, она рассмотрела ту же цепочку следов, только теперь уводящую прочь. Пройдя вперед, она заметила, что дверь в комнату священника открыта, и в этот раз ее сердце по-настоящему сжалось от страха. Замерев, Мадлен не шевелилась какое-то время, думая, стоит ли попытаться кого-то окликнуть, а затем вытащила ножницы, на негнущихся ногах пройдя еще пару метров. Когда она заглянула внутрь, частично рассмотрев то, что некогда было живым человеком, в тусклом свете уличных фонарей в окне, то выронила свое оружие, обеими ладонями зажимая рот, чтобы тотчас не зайтись воплем. Ее глаза широко распахнулись и наполнились слезами, колени задрожали, и она отшатнулась назад, прижимаясь спиной к стене в коридоре и все еще пытаясь подавить приступ паники, захлестнувшей ее, как приливная волна. «Я правда это видела? Мне… мне не показалось?» — Шумно дыша через нос, по-прежнему зажимая ладонями рот, Мадлен смотрела перед собой в черноту, теперь совершенно точно ощущая эту тьму вокруг себя враждебной, как утробу какого-то неизвестного монстра. Жуткая картина, открывшаяся ей на мгновение, все еще явно стояла перед глазами, и монахиня несколько раз осенила себя крестом, призывая помощь Господа. Ничего более ужасного ей не доводилось видеть в жизни. У священника буквально не было головы, но ее не отрубили, а просто разнесли на части, так что мелкие ошметки плоти и костей были разбросаны по всему полу. Это не было простое убийство, это было… Мадлен не смогла придумать подходящее слово, чувствуя, как ее начинает тошнить. Не отнимая одну ладонь от лица, она сползла вниз по стене спиной и вытянула руку, стараясь нащупать на полу ножницы, которые выронила. Зажмурив глаза, когда ей пришлось чуть высунуться из-за дверного косяка, пусть она и сидела к ужасной картине спиной, монахиня, наконец, ощутила под пальцами холод металла и, схватив свое оружие, бросилась бежать обратно в сторону лестницы. Первая ее мысль была о том, что надо вызвать полицию, но если в здании нет электричества, телефоны, скорее всего, не работают. «Нужно проверить, что с детьми…» — Взбегая вверх по лестнице, Мадлен чувствовала, что ее по-прежнему бьет дрожь, но она не могла сбежать, не убедившись, что хоть кому-то она может помочь. Тот, кто это сделал, мог быть до сих пор в здании, и она не допускала мысль, что это кто-то из обитателей приюта. Кто был способен на такое зверство? Разве что Винченсо, но и он бы не стал убивать священника ни за что. Он хулиган, испорченный улицей, но не сумасшедший. А такое мог сотворить только психически больной человек. «Лишь бы Солидо был жив…» — Эгоистично ловя себя на том, что в первую очередь беспокоится о Назо, Мадлен добежала до нужного этажа, как во сне. Заметив, что ручки дверей чем-то обмотаны, она поняла, что это кусок бечевки, и начала кромсать веревку ножницами, уже не думая о том, что и ее могут убить. Она должна отыскать Солидо, если он еще жив. От мысли о том, что его убили так же, как священника, ее охватывала все более сильная паника, и она сама не заметила, как разорвала в клочья толстую веревку. Дернув дверь и вбежав внутрь, Мадлен застыла, на пару долгих мгновений оторопев. Ее руки медленно опустились, в то время как сознание резко сузилось до одной-единственной мысли — перед ее глазами разверзся ад. — Что… что это?.. — Женщина пошла вперед, двигаясь словно в кошмаре, не чувствуя, как собственные ноги ступают по полу. — Господи… Неужели ты покинул меня? Вокруг были тела. И кровь. Все залито кровью. Теперь она не сомневалась, чем были те темные пятна на ручке и на полу. Все это было одной чудовищной сценой безжалостной резни. Оглядываясь по сторонам, Мадлен дрожала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. В носу стоял удушливый запах какой-то затхлости, отдававшейся металлом на языке. Обхватив себя руками за пояс, монахиня шла по коридору, казавшемся бесконечным, то и дело шарахаясь от очередного трупа, застывшего в неестественной позе на полу. Ее туфля наступила на что-то мягкое, и она отскочила в сторону, понимая, что это рука. Ее снова затрясло, и она сжала губы, но не издала ни звука. Пусть она видела все это своими глазами, ее разум не мог этого осознать. «Они все… все мертвы… Почему? Почему это произошло?» — Заглядывая в последний по счету дверной проем, Мадлен заметила еще два тела, но в темноте невозможно было понять, кто именно здесь лежит. Боясь сделать хоть шаг, чтобы приблизиться, она колебалась до момента, как неожиданно раздался щелчок, а затем ее почти ослепила вспышка яркого света, когда все лампы в коридоре одновременно зажглись. Кто-то повернул рубильник, и электричество возобновило ток, в полной мере открывая перед ней ужасающую картину того, что до этого она могла видеть лишь обрывками. Оборачиваясь на путь, который каким-то образом прошла от одного конца коридора к другому, Мадлен схватилась обеими руками за волосы, и на этот раз не смогла сдержаться, издавая пронзительный вопль. Ей показалось, что она вот-вот сойдет с ума. «Не могу!.. Не могу на это смотреть!» — Падая на колени, женщина все еще хваталась за голову, зажмурив глаза и содрогаясь в неконтролируемых рыданиях. Она увидела изувеченные трупы, лица каждого из которых узнавала, и кровь, алую, вязкую кровь, залившую собой все поверхности. Если собрать все вместе, получилось бы целое озеро. По-прежнему рыдая, Мадлен кое-как встала с колен, цепляясь дрожащей рукой за стену и сунула ножницы за пояс джинс, вновь осматриваясь по сторонам. Кто-то еще был в здании кроме нее. Она не считала все трупы, ведь часть из них находилась не в коридоре, а в комнатах, и не могла с уверенностью сказать, повезло ли кому-то уцелеть, или это был маньяк, устроивший это побоище. Ринувшись к открытой двери, она бросилась обратно на лестницу, мчась вниз по ступеням, то и дело спотыкаясь и почти ничего не различая перед глазами. Ей нужно выбраться из здания и вообще с территории приюта, а затем постараться поймать машину на шоссе, чтобы ее отвезли к таксофону, откуда она вызовет полицию. Оставаться здесь она не хотела дольше ни секунды. Едва не рухнув на последней ступени, когда туфля, перепачканная в крови, опасно соскользнула по гладкому дереву, Мадлен издала короткий вопль, тут же испуганно хватаясь за рот. Ей показалось, что в дальнем конце коридора за дверью промелькнул чей-то силуэт, и ее снова ощутимо затрясло. Однако, путь до выхода был только один, и вернуться назад она не могла. Про себя вознеся молитвы Господу и Марии, она пару секунд простояла, не шевелясь, а затем все же осторожно приблизилась к дверям, медленно толкая их от себя. Ее сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Коридор перед ней оказался пустым, и она бросилась бежать со всех ног, часто и тяжело дыша, но даже не ощущая усталости. От опьянения не осталось и следа, ее разум, кажется, работал с удвоенной скоростью, лихорадочно соображая, куда бежать, и что делать дальше. Проносясь мимо открытой двери в часовню, она краем бокового зрения заметила темный силуэт, тот самый, что мельком видела до этого. Что-то в ее голове щелкнуло, сопоставляя один образ с другим, и она резко затормозила, разворачиваясь и возвращаясь обратно. — Солидо! — Толкнув рукой дверь, Мадлен увидела юношу, стоящим напротив алтаря, задрав голову и глядя на распятие. Услышав ее возглас, он медленно, как во сне, обернулся, и она тут же бросилась к нему навстречу, за пару мгновений сокращая расстояние между ними и обхватывая его обеими руками, прижимая к груди. Вновь зарыдав, на этот раз от облегчения, Мадлен вскинула глаза к лицу Спасителя на кресте, а затем крепче прижала мальчика к себе, утыкаясь лицом ему шею. — Живой… живой… Спасибо тебе, Боже… Мой Солидо… мой милый… милый Солидо. Запустив пальцы ему в волосы на затылке, Мадлен чувствовала, что они были липкими от скопившейся в них крови, но не могла успокоиться, продолжая рыдать. От него пахло тем же запахом, что ощущался наверху, среди мертвых тел, но она чувствовала его тепло, его дыхание, знала, что он по-настоящему жив. В этот момент для нее появилась надежда. Она больше не отдаст его, никому не отдаст. Она заберет его с собой, увезет от этого кошмара, и они будут вместе. Всегда. Прижимая его к себе, Мадлен плакала и улыбалась одновременно, ощущая, как ее снова бьет крупная дрожь. Краем сознания она начала осмысливать что-то неладное, но в то же время не могла осмыслить вообще ничего. На пару долгих минут ее захлестнула самая настоящая истерика. — Ты… ты не ранен? — Наконец, беря себя в руки, женщина отстранилась, хватая юношу за плечи и взволнованно заглядывая ему в лицо. — Ты… Ты весь в крови. — Это не моя кровь, — Солидо ответил с таким равнодушием, что Мадлен на мгновение оторопела, по-прежнему глядя ему в лицо, сплошь покрытое багровыми разводами. Он, похоже, пытаясь частично их стереть, но вышло не слишком удачно. Выражение его глаз, однако, казалось на удивление безмятежным, словно она встретила его на прогулке в парке. «Он просто в шоке… Как и я». — Хватая юношу за лицо, Мадлен еще какое-то время всматривалась в его глаза, но затем перехватила его руку, рывком потянув за собой. — Идем, мы уходим. — Я не пойду, — он неожиданно не шевельнулся, даже не двинулся с места, все так же невозмутимо глядя на нее в ответ. — Я еще не закончил… Надо кое-что доделать. — Доделать?.. — Мадлен обернулась на него, все еще держа его обмякшую ладонь в своей, совершенно не понимая, о чем он говорит. — О чем ты? Ты видел, что произошло с остальными? Они… их всех кто-то убил… Здесь опасно. — По правде это я их убил. — Солидо все еще смотрел на нее, безразлично, как и прежде, и Мадлен вновь ощутила, как проваливается в пустоту, который раз за этот вечер. Его слова прозвучали для нее, как далекое эхо. — Я надеялся, что вы не вернетесь до завтрашнего утра. Не хотел, чтобы вы все это видели. Я собираюсь все здесь сжечь… Канистры с бензином в гараже, я уже принес часть, но они тяжелые, и я устал. В любом случае еще пол ночи впереди, мне некуда спешить. — Хватит нести чушь! Это не шутка! — Мадлен закричала, а затем вдруг отшатнулась на пару шагов назад, выпуская его руку и вновь оглядывая его с головы до ног. Неужели… он говорит правду? Но… разве ему одному такое под силу? Вновь вспомнив тело священника, лишенное головы, она поднесла ладонь ко рту, испуганно спросив. — Это… это правда? Ты не шутишь?.. Не пытаешься меня обмануть? — Я честен с вами, сестра… Или мне звать вас по имени, как вы изначально просили? — Разворачиваясь и становясь к ней полубоком, Солидо снова поднял глаза к распятию, говоря все тем же спокойным тоном. — Мне нет причин вам лгать. Я и вправду всех их убил… Они это заслужили за то, как обращались со мной. — И… и отца Доминика? — Мадлен все еще не хотела верить, но увидев, как изменилось лицо Солидо, неожиданно, становясь жестким, почти злым, едва не отпрянула еще дальше, когда тональность его голоса резко изменилась. — Эта тварь больше остальных заслуживала смерти. Вы все… Все закрывали глаза на мои мучения! Вы! Отец Франциск! Все остальные… Вам не было никакого дела до того, через что я проходил день ото дня! Только он… Только он понимает меня, потому что знает, что мне пришлось пережить! — Хватаясь одной рукой за лицо, юноша как-то странно согнул голову на бок, и его взгляд метнулся в противоположную сторону, принимая полностью безумное выражение. — Да… Да, я знаю. Раз она здесь, раз она все видела… Нет. Дай мне разобраться самому. Что? — Его голова снова дернулась, и он наклонился чуть вперед, словно прислушиваясь к чему-то. — Да, я помню про документы. Но сперва я должен разобраться с Мадлен… — С кем?.. С кем ты разговариваешь? — Монахиня едва закончила вопрос, как Солидо предупреждающе вскинул руку, веля ей замолчать. Снова встряхивая головой, он отвернулся, продолжая что-то неразборчиво бормотать себе под нос, жестикулируя и глядя в пустоту расфокусированными зрачками. В этот момент до нее дошла истина, которую она не хотела принимать. Он сумасшедший. По-настоящему. Все эти странности, его взгляд, время от времени застывавший в пустоте, его долгие уходы в себя, во время которых он ничего не слышал, и которые она обманчиво принимала за замкнутость — в нем всегда было это, но что-то или кто-то просто нажал на спусковой крючок, и болезнь расцвела яркими красками, целиком поглощая его сознание. Может она могла бы заметить это раньше, если бы была более внимательна к нему. Если бы проводила с ним больше времени, не оставляла его одного, позволила больше раскрыться, довериться себе. В ее глазах снова встали слезы, пока она наблюдала за ним в этот жуткий момент, понимая, что боится его, но в то же время по-прежнему безумно любит. Слишком поздно она смогла признать это, когда необратимый вред был нанесен. — Солидо… Посмотри на меня… Солидо… — Дрожащим голосом Мадлен позвала его по имени, особенно ласково, осторожно, возвращая его внимание к себе. Когда его взгляд, все еще затуманенный, переключился на ее лицо, она нашла в себе силы улыбнуться, протягивая к нему руки. — Ну же… Это ведь я. Я настоящая… А тот, с кем ты говоришь, его на самом деле не существует, это только голос… в твоей голове. Ты сам. Твои собственные мысли, которые, как тебе кажется, ты слышишь со стороны. — Я… сам? — Спрашивая чуть заторможенно, он, однако, частично пришел себя, возвращаясь в привычное состояние и глядя на нее более осознанно. Почти минуту он молчал, пока она не решалась приблизиться, а потом снова заговорил, обращаясь уже лишь к ней. — Вы теперь ненавидите меня?.. Считаете меня монстром. Знаете, я ведь встретился с мамой… Она сказала, что я ей не нужен, и думаю, я всегда это знал. Но почему-то в тот момент я все равно разозлился на нее так сильно, что мне показалось, будто это она во всем виновата. Я хотел, чтобы она просто извинилась… Сказала, что ей жаль, что она когда-то оставила меня, и я бы ушел. Мне бы хватило этих слов, но она ударила меня, и я пришел в бешенство. Я набросился на нее и душил до тех пор, пока она не перестала шевелиться. Я убил ее… свою мать. И ничего не почувствовал. Я не чувствовал, что хоть сколько-то раскаиваюсь. Скажи, Мадлен, ты ненавидишь меня? — Я люблю тебя, — замечая слезы, вставшие в его глазах, она вдруг перестала бояться, делая шаг ему навстречу все с теми же разведенными руками, словно предлагая его обнять. — Помнишь, как я сказала, что что бы ты не сделал, где бы не оказался, я всегда буду на твоей стороне. Ты… самое дорогое, что сейчас есть в моей жизни. Я бы без раздумий умерла, чтобы защитить тебя хотя бы от части тех мучений, что тебе пришлось пережить. Прости, что меня не было рядом тогда, когда тебе нужен был кто-то, чтобы разделить с тобой твою боль. Если бы я могла… я взяла бы на себя все твои страдания, лишь бы ты был счастлив. Солидо… Доверься мне в последний раз. «Она лжет… Она уже однажды предала тебя. Она такая же, как все. Убей ее». — Заткнись! Заткнись… Ты… ты и вправду только голос в моей голове… — Хватаясь пальцами за волосы и низко склоняя голову, Солидо издал короткий звук, наподобие жалобного воя, вновь ощущая себя несчастным. Эйфория, захлестнувшая его во время кровавой расправы отступила, и он впервые в полной мере осознал, что же натворил. — Я все себе выдумал. Выдумал образ, которым хотел стать, но никогда не решался. Я хотел, чтобы кто-то защищал меня, кто-то сильный, кто-то, на кого я могу положиться. Но по правде я так и остался одинок… Я так устал… От боли, от одиночества, от людей, причиняющих мне боль. Почему никто не может просто любить меня таким, какой я есть? Закрывая ладонями лицо, он заплакал, и Мадлен рискнула подойти ближе, в следующий момент снова заключая его в объятия. Обхватив руками его плечи, она ощутила, как он тут же обнял ее в ответ, крепко прижимая к себе и рыдая, впервые так искренне и громко, не боясь показать свою боль. Припав щекой к его щеке, Мадлен ощущала его страдания, знала, как ему тяжело, и при этом понимала, что для того, чтобы его спасти, было уже поздно. Что его ждет после этого? Тюрьма? Психиатрическая лечебница? Он никогда не станет счастливым, его боли не будет конца, и когда он осознает это, то попробует снова причинить ее другим. Картины кровавого безумия снова встали у нее перед глазами, и она вспомнила про ножницы у себя за поясом. Если она остановит его сейчас, всего этого удастся избежать. «Если бы я могла умереть вместе с тобой…» — В последний раз прижимая его к себе так крепко, как только могла, Мадлен незаметно опустила одну руку, нащупывая за поясом пластиковые ушки, вдевая них пальцы. Убивая его, она знала, что убивает саму себя. После его смерти ее собственная жизнь потеряет смысл. Она осознала это еще в тот момент, когда он вернулся из леса, израненный, и она увидела, как он почти замертво рухнул на пол. Никого и никогда она не любила так сильно. «Именно поэтому, я должна сделать это… Должна спасти тебя от тебя самого». — Обхватывая пальцами свободной руки подбородок Солидо, Мадлен заглянула в его глаза, находившиеся прямо напротив ее собственных. Его веки дрогнули и опустились, и они потянулись друг к другу в общем порыве, после чего их губы соприкоснулись в долгом поцелуе. Не убирая ладонь с его щеки, Мадлен целовала его, чувствуя его ладонь на своей пояснице и отдавая всю себя в этот момент. — Прощай, Солидо». 
Ее рука взметнулась вверх, собираясь ударить острием ножниц в шею, но он неожиданно перехватил ее запястье в самый последний момент. Распахнув глаза, она тут же вздрогнула, ощутив, как одновременно кусок острой стали вонзился ей в живот. Медленно отстраняясь от его лица, Мадлен опустила глаза на нож, который он держал в своей руке, вонзив в ее внутренности по самую рукоять. — Я был готов позволить тебе убить меня… но он решил иначе. Прощай, Мадлен… — Выпуская ее руку из своих пальцев, Солидо взглянул ей в лицо с искренним сожалением, и она слабо улыбнулась, в следующий момент падая на землю. Пройдясь большим пальцем по собственным губам, он стер остатки ее помады, смешанной с капельками свежей крови. Вкус ее поцелуя еще ощущался на языке, пока он смотрел, как она умирала у него ног. — Как я и обещал… Ты навсегда останешься в моем сердце. *** Настойчивый и повторяющийся звук дверного звонка разбудил Донателлу в четвертом часу утра, когда она все же не хотя оторвала голову от подушки, приподнимая над одним глазом розовую маску для сна. Увидев серый солнечный свет, еще едва пробивающийся сквозь облака на горизонте, она тяжело вздохнула, а затем звонок повторился, и она отбросила одеяло, спуская босые ноги в коротких шелковых шортиках на пол. И кого принесло в такую рань? Отец внезапно вернулся на день раньше? Но у него ведь были свои ключи. В полусне добравшись до входной двери, держа глаза полузакрытыми, она привстала на цыпочки, чтобы выглянуть в глазок, а затем удивленно поморгала. Отперев замок и потянув дверь на себя, она уставилась на парня с другой стороны порога, державшего на плече большую дорожную сумку. Вид у него был усталый, но в то же время одежда на нем была свежей, и волосы казались еще слегка влажными, как из душа. — Солидо? Ты что тут делаешь? — Не понимая, с чего он так неожиданно заявился, Донателла ощутила неладное, глянув на него с легким испугом. — Что-то случилось? — Я… похоже заработал кое-какие неприятности. Можно мне у тебя переночевать? — Опуская руку с сумкой, он взглянул на нее почти виновато, но она не могла ему отказать, тут же кивая и пропуская в дом. — Спасибо… Я помню, что твоего отца всегда нет на выходных. Я уеду раньше, чем он вернется, не волнуйся. — Оставайся сколько хочешь, если у тебя какие-то проблемы, отцу я уж как-нибудь объясню, — закрывая за ним дверь, Донателла снова взглянула на увесистую сумку, которую он принес с собой, все еще ощущая тревогу. Он уже ночевал у нее до этого, но никогда не заявлялся с вещами. Он говорил, что живет в приюте за городом, он что, сбежал оттуда? У нее появилась уйма вопросов, но она в любом случае не собиралась донимать его ими сейчас, когда у него на лице была написана такая жуткая усталость. — Пойдем… Дай только минутку, я подушку для тебя достану. Пройдя обратно в спальню, Донателла подошла к шкафу, сдвигая в сторону дверцу и заглядывая на верхнюю полку, где лежали запасные постельные принадлежности. Встав на носочки, она потянулась рукой, стараясь ухватиться за край наволочки, но никак не доставала. Солидо зашел в комнату вслед за ней, небрежно бросая на пол у стены сумку, и пару секунд наблюдал за ее бесплодными попытками достать до полки. Его взгляд прошелся по ее фигуре, останавливаясь на белой шее, сейчас открыто выступающей под волосами, собранными в пучок на затылке. Сделав несколько шагов ближе, он протянул обе руки, но когда его пальцы легли поверх ее кожи, он только огладил ее плечи, мягко отодвигая ее в сторону. — Давай я сам, — вытянув нужный предмет, он отдал ей подушку и наволочку, отчего она только благодарно улыбнулась, следом наклонившись, чтобы чмокнуть его в щеку. Однако, в этот момент в нос ей ударил странный запах, и Донателла на пару секунд задержалась у его шеи, принюхавшись. — Что за запах?.. Пахнет как бензин… — Удивленно заглянув ему в глаза, она затем отвернулась, засовывая подушку в наволочку. — Ты что, мимо бензоколонки проезжал? Завтра я тебя хорошенько отмою. Ее взгляд задержался на нем еще ненадолго, но с каким-то неловким выражением, словно она вдруг захотела заговорить о чем-то еще, но не решалась. Донателла уже было приоткрыла рот, но он в этот момент отвернулся, расстегивая ремень на штанах. Прикусив нижнюю губу, она вернулась к кровати, укладывая его подушку рядом со своей и забралась обратно под одеяло, ложась на бок лицом к краю и укладывая одну руку под голову. Спустя минуту он лег рядом, тихо вздыхая. Одеяло было общим, и он коснулся ее ног своими, следом обхватывая ее одной рукой за пояс и утыкаясь лицом ей в затылок. Донателла широко улыбнулась, сразу ощутив себя как-то спокойнее, и ее тревоги отступили, как бывало всегда, когда он оказывался рядом. Уложив свою ладонь поверх его кисти, касавшейся ее живота под майкой, она закрыла глаза, сонно произнеся. — Я скажу тебе кое-что важное завтра утром… Спокойной ночи. — И тебе. Спасибо, что впустила… И прости, что разбудил. — Пустяки… Я всегда рада, если ты со мной. Солидо уснул быстро, и спал так крепко, как не спят даже маленькие дети. Последний час перед тем, как навсегда оставить за собой приют, в котором он провел всю свою жизнь, считая это место в некоторым смысле своим домом, он провел, ворочая тяжелые канистры с бензином, заливая горючей жидкостью все этажи, на которых располагались трупы и любые следы его присутствия. Собрав в архиве все документы, в которых упоминалось его имя, а так же альбомы с групповыми фото, на которых в течение всех лет были раз за разом запечатлены воспитанники приюта, он сбросил все в огромную груду, щедро обливая горючим. Именно туда он и бросил спичку, должную после разгореться в целый пожар, поглотивший все здание, оставляя за собой только обгоревшие стены каркаса. Перед этим приняв душ, чтобы смыть кровь, он переоделся и собрал с собой кое-какие вещи, зная, что вряд ли вернется на Сардинию в ближайшее время. Он уедет на первом же утреннем пароме. Решение зайти к Донателле, чтобы переночевать, оказалось почти спонтанным. Он всерьез задумывался о том, что стоило убить и ее, но затем решил, что она вряд ли представляет серьезную угрозу. У нее не было ничего, что было как-то связано с ним, ни фотографий, ни вещей, даже их роман она пока держала в тайне от родителей и друзей. Она, конечно, знала, как его зовут, но это уже не значило ровным счетом ничего. Он уже сделал первый крупный шаг к тому, чтобы навечно стереть саму память о своем существовании из прошлого. Когда он проснулся, аккуратно выбираясь из кровати, Донателла все еще крепко спала, лежа в той же позе, в которой уснула. Натягивая джинсы, Солидо взглянул на зеркало перед косметическим столиком, и заметил то самое фото, которое сделал для нее на пляже, прикрепленное к поверхности скотчем. Протянув руку, он взялся за край фотографии, подумывая забрать ее с собой, но затем отвернулся, оставляя ее висеть нетронутой. Донателле эти воспоминания будут важнее, чем ему. — Прости, что ухожу не попрощавшись. Надеюсь, ты скоро забудешь обо мне… — Невесомо пройдясь кончиками пальцев вдоль ее щеки, он знал, что она, скорее всего, будет плакать, когда поймет, что он исчез, но решил, что она как-нибудь с этим справится. Даже первая любовь не длится вечно. К десяти утра он уже стоял на корме парома, глядя на то, как вдали исчезают берега его родного острова, впервые направляясь в континентальную часть страны. Он еще не решил, куда поедет, но не думал, что вообще останется в Италии. Раз он теперь был свободен, то мог отправиться куда угодно, путешествуя по всему миру, пока не найдет что-то, что укажет ему дальнейший путь. — Вот и остались лишь мы, — облокачиваясь о перила, они стояли вдвоем, наблюдая, как за горизонтом водной глади исчезает их прошлое. Повернув голову, Солидо посмотрел в глаза Диаволо, пока ветер приятно трепал его отросшие волосы, то и дело падающие на лицо. — Солидо Назо больше нет. О нем теперь никто не вспомнит… Раз нас теперь двое, зови меня Доппио. — Хорошо… Доппио. — Согласно кивая, Диаволо протянул руку ему навстречу, и их ладони соприкоснулись, точно совпадая по контуру. — Отсюда начинается страница нашей новой истории. Мы вместе изменим этот мир. — Вместе, — юноша улыбнулся, и когда снова взглянул перед собой, его двойник исчез. Отныне и навсегда они стали единым целым. В последний раз взглянув на волны, остающиеся за кораблем, он улыбнулся сам себе и ушел, покидая палубу.