Чёрно-белый парус

I

      Вечером девятнадцатого мая Гаруцио и Мигель прибыли в Англию и занялись поисками ночлега. Грандер с облегчением ступил на твëрдую почву, которую — как понял недавно граф — никогда не заменит ему и самая живописная морская гладь. На суше, по умозаключениям Мигеля, имелось одно жирное преимущество: на ней люди обретали покой, а море — по своей взбалмошной натуре — не предоставляет человеку этой важной привилегии. Разве что с роковой насмешкой поманит на дно простофилю, решившего искать спокойствия в переменчивой водной стихии.       Выбор путников пал на чистенькую и до тошноты благообразную гостиницу «Нити Судьбы», открывавшую свои двери недалеко от порта. Хозяин этого скользкого заведения на каждом шагу рассыпался перед новыми постояльцами в поклонах, говорил тоном человека, привыкшего всегда и во всëм вызывать у других симпатию. Однако эта наигранная услужливость не шла ему на руку: люди, хоть мало-мальски разбирающиеся в характерах, сразу ощущали приторно сладкий запах фальши.       Путешественникам выделили небольшую двухместную комнату.       — Нужно отдохнуть. Продолжим дело не завтра, а через день. — Гаруцио задвинул дорожную сумку под кровать. — Мы долго находились в пути. Запас сил не бесконечен.       — Ни в коем случае, виконт. — Со дня, когда юноша осмелился высказать свои опасения по поводу задуманного дядей предприятия, Грандер иногда называл племянника по титулу. Это чужеродное слово — чужеродное, так как исходило оно от Мигеля — резало слух Гаруцио и навевало необоснованное чувство вины. Себя одного он считал причастным к плохому настроению взбалмошного родственника, но вместе с виной из глубин души восставал и протест, семя которого ещë не давало плодов, и тем не менее способно было разрастись до небывалых размеров. — У меня есть небольшие опасения. — Грандер повелительным жестом подозвал молодого человека подойти ближе. — Мне кажется, что за нами следят. — Шëпотом заявил граф.       Это неожиданное откровение вызвало у Гаруцио сочувственную улыбку.       — Об этом и говорю. — Произнëс виконт, отстраняясь от Мигеля на пару шагов. — Необходимо сделать маленький перерыв в нашем странствии.       — Чёрта с два, Гаруцио! — Глаза Грандера сверкнули лихорадочным зелëным огнëм. — Не настолько пока я выжил из ума, чтобы не замечать очевидного! А ты, — на секунду тонкий палец Мигеля замелькал перед носом виконта, — ты никогда не умел замечать деталей! Я клянусь тебе, что видел странные взоры некоторых случайных прохожих. О! Они источали сплошное ехидство. Последнею каплей стал пожилой мужчина, которого мы встретили, когда шли до гостиницы: мы нечаянно пересеклись взглядами, и на губах его заиграла такая злорадная ухмылка, что у меня волосы встали дыбом!       Гаруцио не ответил, и в этом натянутом молчании Мигель уловил прозрачный намëк на собственную душевную немощь.       — Понимаю, — пониженным тоном сказал Грандер. — Ты не безосновательно считаешь мои опасения следствием душевного недуга. Правда?       — Что вы... Я... — Смутился виконт.       — Нет-нет-нет, Гаруцио, так не пойдëт. Я должен знать, насколько естественными со стороны выглядят мои рассуждения и смотрятся поступки. — Сказанное прозвучало чересчур двояко: Гаруцио чувствовал ловушку, которую Грандер будто бы нарочно замаскировал самым некудышным образом.       — Отчасти вы правы, но не совсем. — Юноша присел на краешек узкого кресла. — Просто во всех людях вы видите угрозу и не доверяете миру.       — Знаете что, драгоценный племянник, у меня имеются на то причины.       — Причины находятся, если их ищешь.       Учащëнное дыхание и крепко сжатые зубы не позволили Грандеру сдержанно ответить виконту на его точное, и оттого вдвойне обидное замечание, так что Мигель предпочëл не отвечать вовсе. Он помнил: гнев всегда оборачивался против него. Нужно контролировать эмоции во благо собственной жизни.       Но сладкое желание в отместку больно укусить не следящего за языком юнца заполонило разум графа. Молодой человек, скорее всего, не имел в намерениях оскорблять везде усматривающего скрытый смысл дядюшку, однако сделал это неумышленно. Нездоровое самолюбие бывшего пирата заколыхалось, как последний жухлый листок на ветке облысевшего дерева.       Минутой позже Грандер нашëл положение, из которого бросок был бы наиболее точным.       — Ты упрекаешь меня в нелюбви к людям, — Мигель с беззаботным видом вертел в руках кувшин из гранëного стекла. — А сам ты, Гаруцио, как относишься к ним?       Безобидный на вид вопрос не вызвал у юноши затруднений:       — Я люблю этот мир и людей, что населяют его.       — И каких же людей вы любите, виконт?       Гаруцио снова ощутил то тревожное давление, что последнее время присутствовало во всех разговорах с родственником. Он с силой попытался стряхнуть камень со своей души и тела, будто ловко заброшенную рыболовную сеть, но, видать, запутался в ней слишком крепко.       — Всех. — Виконт явно не намеревался проигрывать это небольшое сражение.       — Всех? Больше конкретики.       — Вносящих в наше существование частичку светлого.       Мигель презрительно рассмеялся       — И только?       — А что ещë?       — В таком случае, это не любовь, а лицемерие.       Гаруцио обратил внимание на продолговатую венку, вздувшуюся у Грандера на лбу.       — Значит, по вашему, каждый человек без исключения несëт в мир лишь свет? — граф словно гипнотизировал племянника безотрывным взглядом.       — Нет, почему же...       — Нет! Вот именно: «нет»! — С воодушевлением воскликнул Мигель, переходя в состояние злорадного восторга. — Есть люди обиженные, злые, несчастные. А разве может несчастный человек сеять вокруг себя добро? Он ослеплëн своим горем и заражает им других — иногда нарочно, иногда неосознанно. — Грандер с глухим звуком поставил кувшин обратно на стол. — В Библии сказано, что Господь любил человечество, как само явление: и убийц, и тиранов, и предателей, и лжецов... Но ты не Бог, Гаруцио; не бросайся громкими словами. — Граф наблюдал, как неприподъëмный груз поражения в два счëта размазал виконта по креслу. — Я не принадлежу ни к какой вере, но уважаю Библию и считаю еë не священной книгой, а сводом очень мудрых — в большинстве своём — житейских истин.       Последние слова Мигеля — то ли по обыкновенной случайности, то ли по незримой игре Вселенной — отразились в действительности со скоростью молнии. Благочестивая гостиница «Нити Судьбы» оправдала своë монументальное название.       Внизу, в общей зале, раздался шум суетливых шагов и чьи-то жалобные стенания, издали походившие на скулëж умирающего пса; заведение наполнилось топотом и тревожными криками. Откуда-то сверху, судя по звуку, упал цветочный горшок и разбился вдребезги.       Гаруцио напряг слух и прикоснулся к дверной ручке. По спине виконта пробежал холодок. Секунд десять прислушивался он к происходящему с обликом человека, готового броситься на помощь, а потом решительным жестом распахнул дверь, бессознательно намереваясь продемонстрировать дяде наглядный пример филантропии.       — Гаруцио! — Мигель успел схватить его за рукав голубого камзола и приостановить. — Куда ты сорвался?       — Там просят о помощи и не получают еë! С кем-то случилось нечто ужасное! — виконт попытался освободиться от цепкой хватки дяди.       — Что за дело тебе до «кого-то»? Сиди спокойно: чем меньше нас видят, тем лучше!       Но юноша, неожиданный прилив силы духа которого обуславливался вышеописанным диалогом и вытекающей из него обидой, бесцеремонно отстранил Грандера от выхода.       Сквозняк, весело ворвавшийся в комнату, как очумелая осенняя муха, обдал искажëнное злостью лицо графа холодным воздухом.       — Щенок... Глупый щенок... — Скрежетал зубами Грандер, одновременно раздумывая, надо ли ему идти вслед за племянником. — Он уверен, что его непрошенная помощь — великое благо, хотя на деле — капля в море!..       Но не успел виконт спуститься в общую залу, как у подножия лестницы столкнулся со странной процессией, состоящей из хозяина гостиницы и двух гостей-добровольцев, вызвавшихся помочь дойти до кровати пожилому мужчине, который, с закинутыми на их сильные плечи руками, то приходил в сознание, то снова его терял. В эти краткие проблески жизни из уст умирающего вылетали настойчивые мольбы:       — Священника!.. Прошу вас, ради Бога!.. Ой!.. Вы видите: я умираю! Священника!.. Священника!..       Гаруцио посторонился и дал шумному шествию дорогу. Когда все прошли, и за углом скрылся даже хозяин, хромающий позади носильщиков, юноша поднялся тоже.       Старого господина уложили в постель.       — Сначала врача, сэр, а уж потом священника. — Советовал хозяин. — Быть может, вас вылечат.       — Нет! У меня нет времени ждать врача! Я знаю, что одной ногой я уже не на земле. Ай!.. Исполните последнюю волю христианина: найдите духовника!..       Виконт, первый, искренний порыв помощи которого вылился в ступор, застыл на пороге. Гадкое осознание собственного бессилия ударило в голову и приковало к земле.       Вероятно, на улице, рядом с гостиницей, несчастного незнакомца хватил удар — что предшествовало нынешней удручающей сцене — и одна нога его навсегда перестала подчиняться повелениям мозга. Минуты неизвестного были сочтены, но он упорно продолжал приподниматься на локтях и с настойчивостью, какой позавидует любой торговец, требовать священника. Вот только каждый подобный порыв негодования отнимал у мужчины львиную долю сил. Почти в полубреду он падал на подушку, и слова умирающего обрывались на едва различимых звуках, как колодезное эхо.       — Неужели никто не нашëл духовника?.. — стонал мужчина. — О, несчастный, несчастный я человек!       — Я здесь! — из-за плеча Гаруцио в тëмную комнату юркнул Грандер и встал у смертного ложе так, чтобы колеблющийся свет свечи не касался его лица. Брови виконта поползли вверх. — Я служитель церкви. Прошу прощения за мою не форменную одежду; того требовали обстоятельства.              Появление Мигеля подействовало на неизвестного также бодряще, как если бы с небес ему явился ангел.       Умирающий воспрял духом и, после продолжительного кашля, который потряс всë его пожелтевшее тело, с пониманием хрипло заметил: — Я знал священников в одеждах гвардейцев и гвардейцев в одеждах священников. Вы явились мне свыше. Начинайте, отец!.. Мои силы на исходе.       Гаруцио прирос к полу и в высшей степени недоумения воззрился на Мигеля, пославшего ему выразительный строгий взгляд. Намерения добродушного дядюшки — отнюдь не всегда благие — оставались виконту непостижимы, но он понял: стоило подыграть. Грандер смолоду имел скверную привычку плести различного рода интриги, и эти-то злоумышления иногда полностью засасывали его, точно вязкий тлетворный торфяник.       Вместе с людьми, столпившимися около кровати, Гаруцио покинул скорбную комнату, где в густом полумраке должна была свершиться исповедь.       Как только дверь затворилась, Мигель пододвинул к постели стул, сел и, вливаясь в роль добросовестного духовника, навострил уши.       — Кто вы? — дребезжащим голосом спросил неизвестный. Речь давалась мужчине с адским трудом. При каждом слове горло его обжигало невидимым пламенем, будто бы являлось не частью тела, а раскалëнным кузнечным горном.       — Моë имя Эктор Рубалькаба, — не растерявшись ни на миг, представился Мигель на ходу выдуманным именем, — я священник церкви Святого Николая.       Иные подробности умирающего интересовали мало. Имени оказалось достаточно.       — Скоро я предстану перед лицом Господа Бога, отец. И в свой последний час, как все порядочные верующие, я хочу говорить. — Мужчина вытер холодный пот, выступавший у него на лбу, тыльной стороной ладони.       — Говорите. Вам это полагается.       — Мои грехи — это то, чего я не стыжусь, но то, что я обязан открыть на смертном одре. — Губы мужчины сомкнулись, взгляд стал осоловелым. Жизнь стремительно покидала незнакомца, но он отчаянно хватался за её подол, как клещ за собачий хвост. — Меня зовут Александр Смит, и я работаю на одного графа... ну, вернее, работал. Нас целая команда, и мы вместе, по приказам нашего господина, должны были напасть на след некоего испанского вельможи.       Мигелю почудилось, что его ни с того, ни с сего обдало горячим воздухом, и на секунду он ощутил удушье; в действительности же Грандера бросило в холод, который временами обжигает феноменально острее жара. Подозрения о преследовании восстали снова.       — Да, напасть на след... — Машинально повторил Александр. — И мы это сделали. Но этот испанский граф, к слову, та ещë гнусная тварь. Его душу — если таковая имеется — не возьмут даже языки адского пламени. За свою жизнь он поломал столько судеб, что одного огня преисподней будет недостаточно.       Теперь у Грандера на лбу выступил ледяной пот. Однако он постарался не заострять внимание на, в сущности, не лишëнном истинности изречении мистера Смита.       — Продолжайте. — Беспечно произнëс граф, но — что приметил умирающий — голос лжесвященника дрогнул.       — Этот испанец, граф де ла Роса, виновен в смерти моего старого друга, и, видит Бог, я жалею лишь об одном, отец: что должен покинуть наш мир раньше, чем негодяя заставят ответить за всë!.. — Александр закашлялся, почти задыхаясь. Грандер же задыхался беззвучно и старался не выдавать дикого волнения. — Я знаю: то, о чëм я рассказываю сейчас — грех. Ибо только Господь в праве карать и миловать, а мы вознамерились перенять на себя его полномочия. Это в некоторой мере терзало меня. Но я надеюсь, отец, вы отпустите мне данное прегрешение, чтобы я мог умереть с чистой душой?       — Отпущу, сын мой. Но для большего очищения скажите, кто ваш начальник; откройте имя человека, толкавшего вас на ошибку. И собирались ли вы сделать с графом тем что-то ужасное?       — И собираемся до сих пор. — Чересчур бодро воскликнул Смит, но опрометчиво: после этого резкого выкрика он схватился за горло в новом припадке удушающего кашля. — Да, собираемся... — Прохрипел он после. — Граф де ла Роса сбежал от правосудия в лице испанского палача, но он не подозревает, что разящий меч правосудия уже занесëн над его головой.       — Кто ваш господин? — более нетерпеливо повторил Грандер, всматриваясь в лицо мужчины. Нехорошее подозрение промелькнуло у него в голове, но Мигель до поры отложил его и решил не торопиться.       — Я... не могу выдать его. Это не моë таинство, отец.       — Исповедь не терпит таинств. Покайтесь, и будет вам рай.       — Нет... Нет... Не могу.       Упрямство Смита начинало действовать Грандеру на нервы. Он с трудом утихомирил дыхание и проговорил как-будто бы сдержанно, но от угрожающего холода, которым был пропитан тон «священника», Александр испытал нечто подобное суеверному опасению.       — Учтите, сын мой: вы отказываетесь открываться не передо мной, а перед Богом. Господу давно всë известно, но он ценит чистосердечное раскаяние. — И в этот раз Мигель снова уловил в выражении Смита что-то походившее на удовлетворение. Будто оба они — «священник» и «умирающий» — вели тихую войну. Войну, где вражеские стороны искусно играют в мир.       — Хорошо, отец. Я скажу. Тем более этого требует моë положение. — Смит совершил рывок, чтобы приподняться, но в бессилии упал обратно на кровать. — Его имя — граф Остин Нортгемптон. Он готовит тому человеку засаду, хочет по ложному следу привести его к гибели.       Грандер выжидающе молчал, внимая этой несообразной исповеди, а Александр не сдавался в попытках открыть священнику душу:       — Графа де ла Роса казнят. Разведчики Нортгемптона напали на его след и имеют приблизительные данные о местонахождении подлеца. Они исполнят акт праведного возмездия, который не успел совершить севильский палач.       Губы Мигеля пересохли, перед глазами замелькали белые пылинки; мысль его занимала главная насущная проблема: как бы не слечь рядом с исповедующимся.       Смит хотел сказать что-то ещë, открыл рот, но как рыба, выброшенная из воды, застыл в таком неестественном положении, распластанный по постели со свесившейся с кровати рукой. Скрюченные пальцы пожилого мужчины судорожно сжали край одеяла и тут же обмякли, словно тряпичные. В полуоткрытых глазах больше не теплилось ни ясности, ни жизни.       Грандер наклонился к груди мужчины и прислушался: нет, сердце не билось. Механизм, побуждающий человека к существованию, остановился навсегда. Лжесвященник Эктор Рубалькаба с траурным видом вышел за дверь, в вычурных изъяснениях сообщил хозяину о конце Александра и удалился в свою комнату, где, сгорая от нетерпения, ждал его Гаруцио.       — Послушайте, дядя, — с натянутым смирением вздохнул юноша, когда Мигель переступил порог и молча взглянул на племянника, — мне кажется, за последний год я слишком часто повторяю один и тот же вопрос: что это значит?       Граф с лëгкой улыбкой читал замусоленную записку, которую обнаружил свëрнутой трубочкой во внешнем кармане сюртука умершего. Вещица эта будто нарочно была оставлена по его душу и как бы невзначай торчала из кармана почти наполовину. Мигель заприметил еë сразу, в начале исповеди, и не преминул умыкнуть.       — Помнишь, я говорил тебе о человеке, что привëл меня в страшное беспокойство? — оторвавшись от чтения, небрежно бросил через плечо Грандер.       — Которого встретили вы по дороге в гостиницу и с которым пересеклись взглядами? Помню.       — Это был он.       — Он?! Вы притворились священником, чтобы выведать информацию о его личности... — Пролепетал юноша. — И что узнали? Он и правда замышлял что-нибудь недоброе?       Мигель отрицательно покачал головой.       — Тайна исповеди, Гаруцио, тайна исповеди. Я не скажу тебе ни слова, но знай, что даже мëртвые иногда норовят показать клыки.       Уставший лик виконта кричал о вопиющем непонимании, что сделалось уже хроническим. Потому оно лишь оставляло желание с кислым видом закатить глаза и ни о чëм больше не допытываться. Так он и поступил.       — Я не успел отпустить ему грехи. — С ироничной улыбкой проговорил Грандер, складывая записку пополам. — Полагаю, мы ещë встретимся, чтобы я отдал этот должок.

II

      Ночью, когда все постояльцы благопристойной гостиницы «Нити Судьбы» развалились по своим жëстким перинам, а в общей зале не осталось никого, кроме хозяина, вниз, держась за лакированные перила, нерасторопной походкой спустился главный герой сегодняшней драмы. При более ярком свете, чем в комнате «умирающего», лицо его выглядело несколько фальшивым. И, нет, дело заключалось не в выражении.       — Ваши деньги, сэр. — Сказал пожилой мужчина и метнул хозяину за стойку несколько монет, раза в три превышающих плату за жильë.       Хозяин ловко поймал их и приподнял шляпу в знак почтительности.       — Благодарю! Здесь хватит и тем двоим, что несли вас до комнаты?       Смит тихо засмеялся, продемонстрировав желтоватые зубы.       — Конечно, сударь мой. Всех, кто помог разыграть мне эту незамысловатую сценку, я вознаградил.       «Александр Смит» распрощался с хозяином гостиницы и поспешил домой — в роскошный особняк, раскинувший свою архитектурную изысканность чуть за пределами городской черты. Дорóгой, трясясь в салоне кареты, он смотрел в окно и мечтал быстрее добраться до места: ему не терпелось освободить себя от всех неудобств, что с вечера доставляли ему дискомфорт.       По прибытии Смит, ни на что и ни на кого не обращая внимания, первым делом ринулся в покои на верхнем этаже; хвостом за ним устремилась целая вереница слуг. Некоторое, как собаки, которым не позволяли заходить в хозяйские владения, остались за дверью. Остальные трое зашли беспрепятственно, неся в руках новые домашние костюмы и тазы с чистой водой.       Спустя минут двадцать двери апартаментов торжественно распахнулись, и вместо Смита на пороге появился другой человек, походивший на Александра так же, как зло на добродетель: что-то неуловимо общее присутствовало в чертах, но в целом различалось.       — Ну что, дружище? Не скучали по мне? — весело осведомился Нортгемптон у Тома, ждавшего его в гостиной.       — Если честно, граф, я начал уже беспокоиться. — Слегка неловко, но не менее радостно ответил молодой человек.       Оба обменялись поклонами, и Остин, по своей излюбленной привычке, угнездился в кресле возле окна и закурил. Он с блаженным видом закрыл глаза и, как почудилось Хоггарту, впал в состояние, схожее с состоянием йога, медитирующего на разогретых углях. Толстые кольца дыма вальсировали под потолком и растворялись; граф, с феноменальным мастерством подражая Гарпократу, упорно молчал.       Успев узнать о причудливом характере нового союзника, Том понял, что беспокоить его во время этого своеобразного транса бесполезно, однако юношеские любопытство и неусидчивость взяли верх.       — Сэр, — предварительно прочистив горло, произнëс юный моряк, — так вы... Вы видели того человека?       Ответом Хоггарту послужила грубая, неуютная тишина, что опостылела ему ещë парой часов назад: граф не отзывался. Не оставалось ничего, кроме другого до тошноты опротивевшего Тому состояния — ожидания. Юноша обречëнно откинул голову на мягкую спинку дивана и, как бы ни ненавистен сделался ему данный процесс, стал ждать.       Но вот Нортгемптон отложил трубку, приоткрыл сначала один глаз, потом второй и вдохнул полной грудью прокуренный воздух гостиной.       — Да, — услышал Том запоздалый ответ. — Всë прошло так гладко, что я, признаться, даже разнервничался и не успокоился до сих пор.       — Вас одолевает беспокойство? — лëгкая улыбка сомнения пробежала по губам моряка.       — Конечно, дружище, конечно! Когда я нервничаю, я курю.       — Много же вам приходится беспокоиться. — Подытожил Хоггарт, снова ощущая неприятное покалывание в носу, вызванное и несвежестью кислорода в помещении, и близостью Остина. Если неприятели графа не узнают его внешне, то точно обнаружат по запаху: от Нортгемптона разило, как из табакерки.       — Сначала я пересëкся с Грандером на улице и послал ему максимально красноречивый взор, такой, чтобы он точно заметил меня, — принялся за рассказ граф. — Я много информации перелопатил об этом индивидууме и разведал некоторые сведения о его повадках. Например, что он неплохо запоминает лица и недурно соображает там, где необходимо быстро сориентироваться. У старины Джони есть нечто вроде досье на каждого прихвостня, и один мой разведчик выкрал характеристику Грандера. — Граф, со свойственной ему непредсказуемостью, сорвался с места. — Пойдëмте, мистер Хоггарт!       — Идти? Куда? — удивился молодой человек резкому приливу энергии Нортгемптона.       — Я покажу вам эту папку!       В кабинете графа, обставленном мебелью из того же дерева, что и в спальне, в которой Тому однажды довелось очнуться, стоял высокий комод времëн Георга IV. Остин вставил ключ в замочную скважину и со скрипом отворил нужный ящик.       Досье представляло собою сморщенные от времени, сшитые страницы с краткими выжимками о характере и способностях названного субъекта. Точнее, старыми выглядели только давнишние листы, отмеченные датами от 1852, 1853 и 1854 годов.       Остин бережно извлëк их из хранилища, самодовольно улыбнулся и, желая сдуть со страниц тонкий слой пыли, случайно плюнул в самую середину. Однако это не привело Нортгемптона в смущение.       — Вот, мистер Хоггарт. — Граф протянул бумаги Тому. — Взгляните на сие великолепие.       Сердце молодого человека призывно затрепыхалось. Соприкосновение со всем, что было косвенно или напрямую связано с Грандером — тем, кто надсмеялся над его судьбой — отзывалось теперь в душе Хоггарта жгучей ненавистью. Всë существо Тома восставало против подлеца, сыгравшего в жизни его не последнюю, но антагонистическую роль.       С отвращением и оцепенением — словно держал ядовитого гада — юноша перелистывал страницы: «Он должен умереть. Иначе умрëт моя честь» — с воодушевлением подумал он, поверхностно внимая сухому тексту досье.       В более старых записях говорилось об изворотливости, ловкости, хорошей памяти и других достоинствах Мигеля. Однако в скорости, через несколько страниц, к ним прибавились и не самые приятные факты: «Кажется, постепенно теряет рассудок», «Замечена тряска рук при письме», «Стал часто поддаваться эмоциям».       Что и говорить: Тома не могли не порадовать замечания подобного рода. Пастер, как никто иной заинтересованный в душевном здоровье Грандера, самостоятельно наблюдал за своими ближайшими людьми и письменно составлял — Хоггарт узнал почерк герцога — мнение о них.       — Возьмите, граф. — Том отдал досье Нортгемптону. — Преинтересная вещица.       — А главное — полезная. — Остин с гордой осанкой убрал документы назад в ящик комода и запер его на ключ. — Ведь чрезмерные достоинства зачастую граничат с недостатками. Этим я и руководствовался, когда дважды за день попался Грандеру на глаза.       Бодрой поступью друзья вернулись в гостиную, где оба заняли прежние места, словно герои картин, оживающие по ночам и на утро снова принимающие свои закостенелые позы.       — Да, недостатками. — Закрепляя произнесëнное, сказал Остин. — Герцог не стал бы вносить в документ непроверенную информацию. Грандер действительно имеет феноменальную память на лица. И хитрость, что тоже мне послужила.       Узрев, что граф в который раз вынул из кармана трубку, Том интуитивно отодвинулся на край дивана, подальше от вездесущих едких паров.       — Я не был уверен, что, узнав в «умирающем» утреннего господина, он тотчас же возложит на себя роль священника. Но убеждëнность в том, что Грандер не упустит шанса каким-либо образом переговорить со мной, пока это возможно, держалась крепко. И я не прогадал. — Прокуренный голос графа перешëл в глухой смех. — Сеньор Мигель разыграл превосходную комедию, дружище. Я, честное слово, и сам едва не поверил, что он — священник без облачения. Но в любом случае Грандер никогда не узнает меня, а я его — непременно. Мне довелось изменить и внешность, и голос, а ему — только имя.       До осуществления плана Нортгемптон любезно поделился с Томом сведениями о своей страсти к перевоплощениям. Он был волшебником этого замысловатого ремесла и с помощью грима из дряхлого старика мог за несколько часов превратиться в пылкого юношу бальзаковского возраста. Его почти магическое искусство, в коем, на деле, не присутствовало ни капли мистики, не единожды помогало графу добывать полезные данные различного содержания.       — И взгляните также сюда, мистер Хоггарт. — Не унимался Нортгемптон. Он всучил Тому сложенную пополам записку, повествующую о событии, не собирающемся свершаться, и о действующих лицах, не намеренных это событие осуществлять:       «Мистеру А. С.       Послезавтра, двадцать первого мая, в девять часов пополудни ждëм вас в постоялом дворе «Transitus viarum» для решения вопроса о сеньоре М. Г.

Ваш друг Д.»

      Юноша прочитал записку и вернул Остину.       — Это копия. — Заметил граф. — Оригинал я отдал сеньору Мигелю.       — Отдали?       — Когда я «умер», она ненавязчиво выглядывала из нагрудного кармана моей одежды. Он выкрал еë. С большой вероятностью, однако не равной ста процентам, Грандер надевается в назначенное место, чтобы разузнать дальнейшие действия своих врагов. Тогда-то мышеловка и захлопнется.       — Вот оно что...       Повисло заключительное молчание. Оно не прервалось бы и пушечным выстрелом, прогремевшим в полной тишине, но в сообразительной голове Тома моментально созрел новый вопрос:       — Граф, но как, как удалось вам «умереть»? Ведь Грандер мог проверить ваше дыхание, пощупать пульс...       — Это он и сделал, но не обнаружил ни дыхания, ни пульса. Существуют такие средства, дружище, приняв которые человека действительно ненадолго будто покидает жизнь. Они значительно замедляют дыхание и почти останавливают пульс. И опытный врач не сразу определит, прибрал ли Господь себе грешную душу его несчастного раба.       Яркое удивление Тома затихало тем быстрее, чем больше Нортгемптон выдавал гениальных нелепостей; на смену ему приходило немое вопрошение, являвшее собой высшую степень заинтересованности.       — Вы не перестаëте изумлять меня. — Хмыкнув, произнёс Хоггарт. Но вопросы молодого моряка не иссякали, а множились со скоростью света подобно прыщам: уничтожаешь один, а следом возникает целая гвардия:       — Знаете, у вас была уйма возможностей разделаться с Грандером. Он находился от вас в опасной досягаемости, но Ваше сиятельство предпочли разрешить проблему таким витиеватым способом... Почему? — Фраза Хоггарта не содержала ни частички претензии.       — Потому, — граф рывком поднялся с кресла и пошире распахнул окно, выдворяя в сад назойливый запах табака, произведëнный им же самим, — потому, что ваша рана куда глубже моей. Я потерял друга, а вы — родителей.       — Но у меня есть шанс обрести их, так как они во власти подземелья, а не земли.       — Верно. Земля не возвращает ничего, кроме брошенных семян. — На секунду вид Остина помрачнел, но следом, точно предвкушая заветный час отмщения, сделался горделиво-торжественным. — Однако, мистер Хоггарт, я отдаю вам привилегию покарать нашего общего обидчика. Первый раз по воле Случая вы не сумели отправить Грандера к чертям — его добрым знакомым. «Я рад бы к чëрту провалиться, когда бы сам я не был чëрт»! — Засмеялся Нортгемптон. — У постоялого двора «Transitus viarum» вы, как истинный благородный человек, проткнëте негодяя острым лезвием в поединке на шпагах. Вот это будет честный суд.       — Вы отдаёте мне данное право? — И обрадованный, и смятëнный грядущей перспективой, выпалил Том. — Благодарю! Благодарю вас, граф! Убить врага собственноручно — лучшая награда за страдания, причинённые им. И всë же, вдруг он не соизволит принять мой вызов?       — Тем хуже для него. — Обнадëжил Хоггарта Остин. — Враги, не принимающие вызовов — трусы, а трусов не щадят.       Из открытого окна повеяло тëплым весенним ветерком, предвещавшим скорое возвращение лета.