Чёрно-белый парус

I

      Жизнь — скорее существование — Земфиры становилась тем невыносимее, чем явственнее Домилитта ощущала отсутствие брата и чудовищное расстояние, которое отделяло его от возлюбленной. Ни одного дня не упускала госпожа Лоренсо и указывала ненавистной невестке на еë законное место; замечала любой маломальский пустяк, к которому, при желании, может прицепиться опытный выискивающий глаз. А желание имелось в избытке.       Даже Диего — ранее ласковый и добродушный к несчастной гостье из милосердия и осторожный в проявлении симпатии из корысти — покинул Земфиру. Находиться меж двух огней стало ему невыносимо. Вероятнее, если буря разногласий девушек не затихнет, по приезде Гаруцио займëт сторону сестры и, стало быть, у старого лакея в распоряжении находилось целых два довода оставаться в лагере Домилитты: отеческая любовь прислужника к своей госпоже и нерушимая вера в любовь к ней виконта — любовь более крепкую, нежели к случайной невесте.       По наущениям Домилитты отвернулись от Земфиры и Алехандра, и остальные слуги. Старая служанка, с присущей многим пожилым людям чувствительностью наблюдала, как шатается бедная девочка из угла в угол и всюду натыкается то на плотно сжатые губы, то на воинственные позы, то на претензионный тон. Искать сочувствия там, где гордость — единственная и ведущая черта, неблагодарное дело. Лишь молодому конюху Фелипе не отдала госпожа Лоренсо такого сурового приказа.       Страдая от собственной жестокости, но упорно продолжая сжимать невидимые тиски, Домилитта ежевечерне приходила к своему верному Диего, садилась на софу и говорила. В основном разговоры эти касались тонко устроенной души хозяйки, но никогда — души объекта еë ненависти.       — Ах, сеньор Диего! — воскликнула как-то в такой прелестный вечер госпожа Лоренсо, закрыв точëное бледное лицо ладонью. — Вместо того, чтобы думать об освобождении матери, стремиться к этому, я занимаюсь узурпаторством! Как гадко мне от осознания, что я ничего не в силах поделать со своей неприязнью. Земфира неповинна в том, что виконт избрал еë в любимые. Но, — слуга заметил, что в глазах девушки мелькнули превосходно знакомые ему злонравные огоньки, — но когда я вижу самодовольную физиономию этой черни, меня, клянусь, бросает в ярость! Еë поведение нахально; я уверена — мало того, я чувствую — что за внешней кротостью прячется ненасытное чудовище, способное поглотить всех, едва доберëтся до власти.       Диего — измотанный постоянными распрями девушек — сидел в кресле, склонив набок седую голову, с маленькой ручной шарманкой на коленях и с отрешëнным видом вращал механизм. Однако вид его не означал, что он взаправду погружён в высокопарные думы: прислужник, подобно сторожевому псу, дремавшему в будке, но имевшему отличное обоняние, не упускал ни слова из жалобных терзаний Домилитты.       Из резной деревянной коробочки вылетали тянущиеся бренчащие звуки и навевали сладкие воспоминания о беззаботном детстве даже у тех, у кого его не было и в помине. Эта ностальгически заунывная мелодия подливала масла в языки пламени, пылающие внутри у старого шарманщика и его госпожи.       — Да, сеньор, — хотела подытожить молодая женщина; на этом моменте музыка маленького органчика оборвалась на недомолвке. Диего отложил его в сторону. — Я уважаю слуг, но не тех, что мнят из себя господ. Останься Земфира в моëм доме на правах служанки — ей бы жилось намного слаще.       — Но ведь это, как вы упомянули, не еë вина. — Подал голос старик и вымученно улыбнулся. — Виконт избрал Земфиру в невесты.       — Виконт. — Неохотно согласилась Домилитта. — Но данное обстоятельство не отменяет факта, что наглая девчонка слишком много на себя берëт.       — Она вела себя очень мило, искренно пыталась с вами подружиться…       — Вся еë искренность пропитана фальшем. — Госпожа Лоренсо поджала губы.       Словно сторонний наблюдатель, видящий целиком разнородные мазки общего полотна, Диего наблюдал за становлением в доме Лоренсо той неумолимой диктатуры, что когда-то давно господствовала и в семье Гальего. Неистовое ополчение против Земфиры с болезненным скрипом на сердце напоминало старому лакею о гонениях, которым в детстве и юности подвергался Мигель. Мозг ничего не забывает, а только приглушает обременяющие воспоминания; и когда кажется, что мысль эта больше не трогает твоего сердца, она возвращается вновь, трепыхается с тройною силой.       Потакать жестокости значило снова допустить фатальную ошибку; не поддаваться общим настроениям — нарушить обет.       — Госпожа, — Диего снова взял шарманку, — я предан вам при любых обстоятельствах, что бы вы ни затеяли, какими бы ни были ваши помыслы и порывы. Вы приказываете — я повинуюсь. Такова моя судьба и судьба всех любящих слуг. Но я опасаюсь, я боюсь, что цикличность событий, особенно присущая одному семейству, настигнет и вас.       — К чему вы клоните?       — Простите, госпожа, но мой долг — оберегать вашу жизнь. И потому я обязан не молчать. — Лакей выдержал краткую паузу. Сосредоточенный лик Домилитты сиял изумлением.       — Так говорите, сеньор. — Мягко, но настойчиво подтолкнула слугу госпожа Лоренсо.       — Гонения Земфиры очень напоминают мне кое-что из прошлого. — Собрался с силами Диего. — Того прошлого, в котором я был неправ. Тогда сеньора Агас, ваша бабушка…       Во избежание очередного длинного монолога предлагаем читателю перенестись в рассказ Диего и собственными глазами посмотреть на то, что собирался он в точности передать Домилитте, если можно называть точностью стариковские стенания.

II

      Появление в доме нового лакея вызвало неподдельный интерес у всех обитателей большого дома баронов Гальего. Сеньора Агас — черноволосая худая женщина с зелëными глазами, которые, наверное, являлись единственным напоминанием о жизни на еë блеклом лице — новобранцев не жаловала, но необходимость — вещь непреклонная. Случалось это лишь в крайних случаях, когда кто-то из «своих» прислужников по болезни или по старости отдавал Богу душу или, не выдержав суровых условий, сбегал искать другое пристанище. Новичок неизбежно подвергался строгим проверкам, пристальному вниманию госпожи, и никогда не случалось такого сказочного момента, что он точно соответствовал представлениям сеньоры Агас о качествах идеального слуги.       Хорхе Гальего — еë бесхарактерный муж, в вопросах хозяйства вполне способный заменять декоративный столик, роль коего он и исполнял блестяще на протяжении долгих лет супружества — не препятствовал жене в узурпаторстве. Раз за разом он наблюдал, как новые слуги держатся из последних сил, удушаемые бесконечными испытаниями, и раз за разом молчал, испытывая к несчастным искреннюю жалость.       Но новому лакею, вопреки ожиданиям и запугиванию его коллег, удалось воплотить в реальность то «волшебное», в несбыточность чего верили остальные: он пришёлся ко двору сразу. Спустя всего день подозрительные взоры сеньоры Агас обратились благосклонными, и Диего Сантьяго начал укрепляться в высоком положении, сохранявшимся за ним шесть лет в доме Гальего и почти восемнадцать — в доме Пьето.       А секрет успеха был прост, как медная монета: что бы ни делала, что бы ни говорила госпожа Гальего, Диего преклонялся перед ней, точно перед земным божеством. Причëм, преданность его лилась от сердца.       «Я там, где правда, а правда там, где моя госпожа» — бессменный девиз верного прислужника.       Из прошлых семей Диего Сантьяго выдворяли с равномерной периодичностью за излишний интерес к хозяйским делам. Длинный нос потомственного лакея сплошь и рядом норовил оказаться за кулисами господских тайн.       Но, на удивление, сеньора Агас отнеслась к этой особенности прислужника иначе. Ей льстило безропотное поклонение, не исходившее от остальных слуг. Поклонение и готовность сворачивать горы ради еë благополучия, стремление ненавидеть тех, кого ненавидела госпожа. Это и открыло Диего покрытую чëрными розами дверь в семейные тайны баронов Гальего.

***

      — Сеньор Диего!       Лакей, ещë не старый, но и не молодой мужчина тридцати девяти лет, вяло обернулся на знакомый оклик. Мигель — старший, четырнадцатилетний сын хозяев — уже не первый день норовил завязать с ним разговор.       «Снова этот мальчишка…» — Закатил глаза прислужник, но остановился и со скрипом натянул фальшивую полуулыбку.       — Что вам нужно? — сквозь зубы процедил он, изображая миролюбие.       — Я хотел пообщаться. Матушка уехала в гости к графине де Франсэ, Кармен — с ней, а отец в загородном доме. — Мигель потупился, но сказал прямо, как любой давно отчаявшийся человек, что хватается за каждую мизерную возможность выбраться из лужи: — Вы здесь недавно и наверняка ещë не успели завести друзей. Я стал бы вашим первым другом, как и вы — моим.       Диего прищурился и наморщил уголки губ. Во взгляде мальчика мелькал, то угасая, то зажигаясь вновь, блеклый лучик надежды.       — Прошу великодушно меня извинить, — презрительно-насмешливый тон лакея не предвещал ничего доброго, — но я не нуждаюсь в друзьях… В таких, как вы.       Брошенный им напоследок поклон был унизителен.       Диего ушëл, не обернувшись, а лучик, мелькавший в глазах у Мигеля, погас навсегда.       Сменялись дни, летели месяцы, Диего окончательно освоился в доме хозяев и заправлял делами вместо бесхребетного Хорхе, с появлением ловкого лакея насовсем оставившего бытовые заботы.       Но «лакей» — являлось формальным названием должности, занимаемой Сантьяго. Он был всеми по чуть-чуть: чуть-чуть камердинером, чуть-чуть стремянным, чуть-чуть гувернëром. Что на кухне, что в конюшне, да и везде, где появлялся прислужник, любимым занятием его стала раздача непрошенных советов: иногда полезных, а иногда нужных, как собаке пятая нога.       Остальные слуги злобно глядели ему во след и в тайне мечтали однажды подкараулить фаворита госпожи и отлупить как следует палками. Впрочем, их коварный замысел не сумел найти воплощение в реальности.       — Я разделяю ваши чувства, госпожа. — Диего сочувственно кивал, согнувшись в раболепной позе над сеньорой Агас, что полулежала в широком кресле и тяжело дышала. — Щенка… юного господина надобно хорошенько наказать.       — Он достоин поистине изысканной взбучки! — Прошипела хозяйка. — Ему мало предупреждений: он решил, что может играть с огнём. Несколько раз я говорила этому гадëнышу, что моря ему не видать, ибо в будущем его ждëт доблестная гвардейская служба. А он!..       — Уплыл на плоту со своим дружком и посмел вернуться.— Договорил слуга. — Форменное безобразие. — Вдруг он нагнулся ещë ниже, к самому уху сеньоры Агас, и потëр друг о друга вспотевшие ладони. — На вашем месте я бы поступил… М-м…       — Как?       — Я бы… Понимаете…       — Да говори уже! — вспылила госпожа Гальего.       Диего дëрнулся, но от задуманного не отступил:       — На вашем месте я бы выставил мальчишку за дверь.       Брови Агас заинтересованно приподнялись.       — Выставить… За дверь. — Повторила она и прищурилась. — Что-то в этом есть.       Из соседней комнаты послышалось капризное верещание Кармен и примирительный голос гувернантки.       — Поди, успокой ребëнка. — Приказала госпожа Гальего. — И объяви, чтобы до вечера меня не беспокоили.

III

      Оба — рассказчик и слушательница — сидели в густой тишине. Именно этот отрывок из прошлого въелся в память пожилого лакея чëрным пятном на белой парусине: маленькая клякса, способная придать анафеме могучее судно. В сущности, не существует кипельно-белых душ. Всегда найдëтся хоть одно маленькое пятнышко.       А что остаëтся, если проклятые пятна созвездиями рассыпались по всей поверхности паруса?       — Похоже, что моя тогдашняя чëрствость и послужила основой нашей затяжной вражды. — Прислужник едва заметно качнул головой, стараясь отогнать противное наваждение, вызванное им по собственной воле.       Домилитта не видела слëз Диего, но ощущала их каждой клеточкой тела. Надломленный голос его выдавал раскаяние за давние ошибки: ошибки, дорого стоящие и тому, и другому.       — Вы смелый человек, сеньор Диего. — Услышал старик утешительное замечание госпожи. — Признать себя неправым под силу не любому. Этот незамысловатый ритуал обличает незаурядный ум. Однако вы не можете быть виноватым во всех бедах моего блудного родителя.       Жирная полосатая муха, резвившаяся под потолком, стукнулась об оконную раму и свалилась на пол.       — Не во всех, но во многих. — Лакей набрался мужества и открыто посмотрел на юную женщину. — Я примкнул к угнетателям сеньора Мигеля и обращался с ним не лучше его матери. А потом… Я дал госпоже Гальего страшный совет: она выгнала сына из дома. Неудивительно, что шестнадцатилетний мальчишка нашëл пристанище среди уличных воров и беззакония.       Домилитта с равнодушным выражением теребила прядь волнистых иссиня-чëрных волос.       — Быть может, вы и виновны, — беседа об отце доставляла ей крайнее неудовольствие, — но не так непростительно, как воображаете. Желай он свернуть с позорной тропы разбойника — свернул бы. Или бы вообще на неë не угодил!       — Вы жестоки, госпожа.       — Настолько, насколько он этого заслуживает.       У Диего не нашлось слов для возражения, потому он промолчал.       — Но всë-таки… — Лакей робко вернулся к первоначальной теме, ради которой и вдался в неприятные подробности прошлого. — Всë-таки вы, полагаю, заметили, как переплетены эти ситуации.       — Какие?       — Вы подвергаете Земфиру гонениям так же, как сеньора Агас подвергала гонениям сына.       — Не вижу ничего общего.       — Мы слепы, чтобы спасти душевный покой.       На бледных щеках девушки вспыхнул яркий румянец. Она встала и гневно воззрилась на лакея сверху вниз.       — Сеньор Диего, — приглушённый угрожающий голос на секунду выбил Домилитту из еë привычного нежного образа, — не вам судить о закономерностях вещей.       Назревал острый конфликт, но лакей, непоколебимо следуя своей грандиозной миссии, был готов уворачиваться от прытких бросков госпожи.       — Понимаю, — прислужник искривил сморщенные уголки губ в предубеждëнной улыбке, — вы не желаете иметь ничего общего с роднëю отца и с ним самим. Но поймите — в каждом предмете есть неотъемлемая, иногда незримая, часть его создателя. Я застал четыре поколения семьи Гальего и допускаю, что, пожалуй, вправе судить о процессах, происходящих в ней, как бы вы ни противились.       Напряжение, почти электрическое, возрастало тем сильнее, чем круче Диего разворачивал болезненный вопрос. Казалось, что Домилитта готовилась к атаке. Рука еë крепко сжимала ткань шëлкового персикового платья, костяшки побелели. Но взрыв не прогремел.       Девушка расправила плечи и со вздохом произнесла:       — Что ж, не берусь оспаривать, сеньор. Я — бастард, и у меня не может быть родовой фамилии. Семья Гальего — это ваша стезя, а мне и рассуждать о ней не пристало.       Диего вздрогнул, будто поражëнный молнией.       — Госпожа, я ни в коем случае не хотел намекать…       — Довольно, вы и так достаточно наговорили. — Девушка произвела невольное движение, заявляющее о твëрдом намерении удалиться. Но в последний момент она остановилась в дверях и обернулась на старого слугу, который — что понял он — в светлом желании уберечь хозяйку переступил черту тактичности. Жалкая, сгорбленная поза Диего вызывала сочувствие; под гнëтом немилости любимой госпожи он сник, как обделëнное заботой садовника растение.       Метающий искры взор Домилитты смягчился. Она возвратилась назад, на софу. — Сеньор Диего, — госпожа Лоренсо облокотилась о мягкую низкую спинку, — простите меня за резкость.       — Ах, госпожа, Боже упаси ждать от вас извинений! — встрепенулся лакей. — Мне следовало выбирать выражения. Важно помнить своë место…       — Нет-нет, речь не о том. Однажды я обмолвилась, что вы — не только мой слуга, но и мой друг; а друзьям свойственно выражаться открыто. И сказала я это от чистого сердца, поверьте. — Домилитта попыталась согнать с плеч нервный озноб. — Но сейчас я едва не нарушила слово из-за проклятой врождëнной гордыни. Я ценю вашу заботу, сеньор Диего и понимаю, что вы стараетесь уберечь меня от ошибок, из поколения в поколение совершаемых моими предками. Постараюсь быть с Земфирой поласковее, но не гарантирую безупречного результата. — Она потупилась и добавила с замаскированным флегматичностью раздражением: — Я бываю крайне непостоянна: то не хочу иметь с семьёй Гальего ничего общего — и это до сих пор так — то раздражаюсь на ваши точные сведения о ней. Какая мерзкая чёрта… А знаете что? — без перехода продолжала Домилитта. — Маркиза ди Маннтельяр прислала мне приглашение на бал. Я хочу, чтобы вы сопровождали меня. Там вас ждëт кое-что приятное.

IV

      Уже давно не наблюдали мы за человеком, чьи помыслы расходились с доблестными принципами миролюбия, а действия, наоборот, с недавнего времени вторили им. Возвратимся в недалёкое прошлое, дабы заполнить пробел.       Дело в том, что мы упустили из вида сеньора Варгаса, отправленного бароном де Белло в Англию на выручку капитану и не проследили за тем, как совершил он свой конвоированный переезд.       В сопровождении надëжной охраны Варгас плыл на корабле в туманную страну казнëнных королей. Склянка со смертоносной жидкостью, отданная Андресу сыном, позвякивала за пазухой. Варгас со скучающим видом мотался по палубе, но весёлой компании не искал. Скучать было некогда: скуки нет, если есть мысли. А думать бывший квартирмейстер предпочитал поменьше, иначе неизбежно натыкался то на пугающие образы, то на воспоминания.       Варгас опëрся о высушенный знойным солнцем борт и без интереса глянул в воду. Кто знал, что на пике благоденствия он окажется в ловушке, устроенной собственным сыном? Да, этот опасный сюрприз из прошлого всплыл так же неожиданно, как и свалившееся на его голову богатство. В Испании истинным идальго можно было стать, лишь родившись им, а Варгас — сын захудалого сапожника и прачки — не вытянул счастливого билета. Как и Грандер, он приобрëл титул в Англии, где, наравне с Францией, развелось достаточно «случайных вельмож».       Вот и Андрес пополнил собою их плотные ряды.       Варгас прибыл в порт без пяти двенадцать, и, не удостоившись отдохнуть после долгой переправы, взялся за поиски жилища Тома Хоггарта или места, где находился второй дом юного моряка — дома капитана Селби. Бывший квартирмейстер «Гермеса» быстро нашëл и то, и другое по адресу, оставленному ему маркизом де Белло.       Сначала Варгас решил попытать счастья в основном месте проживания молодого человека и молился застать его там в одиночестве (вероятность встречи с другими членами команды — более старшими, более чëрствыми и неласковыми к врагам — повергала Андреса в трепет). Удача — переменчивая спутница дураков — на сей раз неотступно сопровождала Варгаса до конца вечера, в который бывший квартирмейстер повидал старого знакомого.       Том был у себя дома и, на счастье Андреса, в гордом одиночестве.       Сначала, по предварительному докладу, в комнате появились трое надзирателей, что сопровождали Варгаса, и отдали Хоггарту начертанную лëгким почерком барона записку:       «Мистер Хоггарт, так как я ведаю о сложившейся прискорбной ситуации с капитаном Селби, то не могу не протянуть вам руку помощи.       Сеньор Варгас, ваш бывший коллега, имеет нужные связи и способен вырвать капитана из жестоких стен «Эолуса». Под конвоем он прибыл в Англию и готов, не по собственной милости, разумеется, посодействовать освобождению. Будьте уверены: новоиспечённый граф обладает выгодными знакомствами, а сейчас ещë и деньгами, а потому, если он категорически откажется помогать, разрешаю вам распорядиться его жизнью по своему усмотрению. Отныне он ваш пленник.

Барон де Белло»

      В конце прилагалась фирменная подпись Джулиано.       Том оторвался от чтения.       — Введите сеньора Варгаса. — Молодой человек принял угрожающую позу и вздëрнул подбородок.       Бывшего квартирмейстера грубо втолкнули в помещение, как упирающегося осла. Хоггарт нервным движением отпустил его сопровождающих. С детства Том думал об Андресе лишь в положительном ключе. Горечь разочарования, разросшаяся до небывалых размеров при личной встрече, накрепко соединилась с ненавистью. Шаркающей походкой Варгас двинулся к середине комнаты, демонстративно молча.       Неприятели в тишине вызывающе сверкали глазами, пока Том не заговорил первым:       — Что вам нужно, сэр? — процедил Хоггарт, но сразу осознал нелепость претензионного вопрошения.       — Мне? Нужно? Глупый вопрос, Том. — Варгас грузно опустился в одно из двух кресел с невысокой спинкой.       — Мистер Хоггарт. — С неприязнью поправил молодой человек.       — Да пожалуйста. — Небрежно бросил Андрес. — Ну? Распоряжайтесь, мистер Хоггарт. Я жду.       Том поджал губы.       — Раз барон де Белло дал мне такую возможность, то я воспользуюсь ей как следует, уверяю вас.       — Этот барон всегда был подлецом.       — Помолчите. В числе моих друзей нет негодяев. — Отрезал юный моряк, чем вызвал у Варгаса ироничную ухмылку. — Или вы хотите разубедить меня в этом?       — О, никак нет, господин старпом. Покамест не хочу — это длинный разговор, а я ценю время.       — Я тоже. — Хоггарт потëр висок. — Значит, скажу без обиняков, сэр: капитан, что вам известно, в заточении. Мы с оставшейся командой разрабатывали план его спасения. Что вы в состоянии предложить нам, исходя из цели вашего визита?       Проницательный наблюдатель заметил бы душевные колебания, которые завладели Варгасом при этом вполне ожидаемом и логичном вопросе. Уязвлëнный со всех сторон, он, подобно затравленной гиене, искал лазейку, подходящую для немедленного дезертирства.       — Не забывайте: сейчас вы в моей власти. — Напомнил Хоггарт, распознавший предательские намерения пленника. — Глупо надеяться на побег.       Варгас скрипнул зубами. Преимущества кучно скопились на стороне Тома: о пути к отступлению нечего и помышлять. Оставался самый верный и самый унизительный способ избежать неприятностей: покориться.       — Хорошо, хорошо. — Сдался бывший квартирмейстер. — Если в будущем вы обещаете отстать от меня, то — даю слово — я организую капитану свободу.       — Клянусь честью, что никто из наших не тронет вас и пальцем при условии, что вы поможете.       Том, в глубине души начинавший уже терять надежду на вызволение капитана, обеими руками уцепился за дарованный судьбою шанс, точно тяжелобольной, не в силах терпеть мучения, соглашается на сомнительное средство, способное с равною долей вероятности как принести пользу, так и навредить.       — Сойдëт. — Буркнул Варгас. — Среди моих старых знакомых есть один джентльмен, что напрямую связан с неприступным «Эолусом» — он комендант этого унылого муравейника. Я постараюсь подкупить его, и тогда он проведëт Селби на волю потайными ходами замка. Придëтся-таки побеспокоить старого чертяку Кларка. — Рассмеялся граф, но скорее от безнадëги, чем искренно.       — Превосходно. Полагаю, вам нужно будет переговорить с достопочтенным комендантом. Я пойду с вами, чтобы посмотреть на этого человека и убедиться, что он не обманет; наведаемся в «Эолус» завтра вечером.       Варгас снова состроил насмешливую мину.       — Что вы всë смеëтесь, сударь? — Возмутился молодой моряк.       — Смеюсь над твоей самонадеянностью, Том.       — Мистер Хогарт!       — Да-да. Мистер Хоггарт. — Андрес, которого нежданная западня Джулиано заставила активнее пользоваться мозгами, презрительно фыркнул. — Вы думаете, что способны определить степень благородства, единожды взглянув на человека?       — Это не ваша забота.       — Разумеется, не моя. И больше того — я последний, кто заинтересован в несоответствии господина Кларка вашим представлениям о чести.       — Зачем тогда этот бесполезный разговор?       — Из любопытства, раз уж нам довелось свидеться. Ведь вы ошиблись, например, насчёт меня, несмотря на наше постоянное взаимодействие на «Гермесе»? Ошиблись, как и Селби?       Тому почудилось, что его обухом ударили по голове. Везде и всегда он привык брать пример с капитана Селби, что мог лишь недолго пообщавшись с человеком определить, надëжен данный субъект или стоит держать ухо востро. По крайней мере, Хоггарт верил в этот чудесный дар наставника.       Замечание Варгаса задело юного моряка за живое: глуповатому негодяю так запросто удалось выбить его из равновесия, но как известно, «Дурак» — самая сильная карта в колоде таро.       — Капитан просчитался по всем фронтам, — продолжал натиск бывший квартирмейстер, — ни Грандеру, ни Куппер, ни Пастеру и, что самое обидное, ни некоторым морякам из его преданной команды нельзя было доверять.       — Замолчите! — В ужасе воскликнул Том, вцепившись руками в свои рыжие кудри.       — Э-нет, приятель, слишком долго ты жил в облаке иллюзий.       Варгас не знал, кто и зачем тянул его за язык, но инстинктивно желал насолить Хоггарту в отместку за ущемлëнное положение, в коем оказался Андрес. И лучшим средством для достижения этой бесславной цели являлись его знания о капитане.       — Я вообще сомневаюсь, что Селби тянет на волю после всего, что он натворил. — Словно невзначай высказался Варгас.       Хоггарт до посинения сжал кулаки. На лбу молодого человека выступили капли холодного пота, свидетельствующего о возрастающей ярости.       — И вы смеете порочить доброе имя капитана? Вы, изменник и убийца? — Дрогнувшим голосом, стараясь сохранять спокойствие, молвил он.       — А вы считаете благородство Селби непоколебимым?       — Я уверен в нëм.       — Зря, мистер Хоггарт, очень зря.       — Прикусите-ка язык, милостивый государь! — Взорвался Том. — Иначе я буду вынужден воспользоваться замечанием барона и распорядиться судьбою презренного пленника по собственному усмотрению! А распоряжение, которое я вынесу, явно придëтся ему не по вкусу!       Но Варгас с бараньим упорством продолжал испытывать фортуну, многократно распахивающую ему свои ласковые объятия. Он не замолк, а, напротив, с новой волной ужесточил сомнительные на вид обвинения:       — А, значит, вы не в курсе, почему капитан благороден до идиотизма? Понимаю: когда совесть не чиста, хочется хотя бы внешне производить впечатление святоши. Скажите, юноша, чем занимался ваш названый отец в молодые годы?       — Переправлял ценные грузы. Вам, как бывшему квартирмейстеру «Гермеса», это должно быть известно наверняка.       — А до переправки?       — Вы до чëртиков надоели мне, сударь.       — Где, полагаете, Селби познакомился с адмиралом Хоггартом? — Андрес не акцентировался на угрозах юного моряка и воспринимал их за простое сотрясание воздуха.       — Давайте закончим этот допрос.       — Он занимал должность капитана второго ранга, и блестящий «Гермес» когда-то являлся не мирным рассекателем морских вод, а настоящим истребителем врагов.       — Я знаю.       Варгас задумчиво почесал подбородок и с наслаждением от предстоящей драмы вытянул ноги, принимая в кресле совершенно вальготную позу.       — Он взял меня на службу из страха. Согласитесь: вам известна история знакомства Селби, скажем, с доктором Стауном или с Хэнтропом, а что до меня — ты никогда не слышал, что привело меня на «Гермес». Но тем не менее я знаком с капитаном не на много меньше того же Хэнтропа.       — Неудивительно. Вы были не друзьями, а лишь коллегами.       — Селби получил приказ очистить море Англии от последних пиратов, промышляющих у еë берегов. Пиратство в наше время — вещь прошлая, однако кое-кто из этих смелых людей продолжал своë дело. — Варгас прищурился и в хитром предвкушении взглянул на Тома. — Он долго гонялся за этими морскими бесами. Он их нашëл. — Андрес выдержал напряжëнную паузу. — Тут-то Селби и допустил фатальную, главную в своей жизни ошибку. Им овладел запал, радость охотника, выследившего долгожданную дичь. Не разобравшись, есть ли на судне невинные люди, пленники, а такое случалось часто — особенной страстью к данному виду наживы отличались те разбойники, которых ловил Дэвид — капитан приказал разнести в щепки уступающее «Гермесу» в количестве пушек и по размеру судно. Погибли все, включая и девять мирных пленников, соотечественников Селби.       Хоггарт слушал незванного гостя с огромною долей сомнения, однако печать немого испуга на лице он скрыть не сумел. Откуда ему знать, что Андрес не лжëт? За ним станется… Он и раньше не отличался любовью к правде. Но… Если Варгас не врëт, то капитан и правда по неосторожности загубил девятерых невинных людей, но сотворил это непреднамеренно. Да, непреднамеренность убийства не отменяет факта, Дэвид Селби однозначно виновен, но сие обстоятельство смягчает приговор.       Том стремительно развернулся к собеседнику.       — Где взяли вы эти сведения? — С грубой иронией спросил молодой моряк. — Уж не лично ли капитан излил вам душу?       Варгас хмыкнул.       — Знаю, потому что я был единственным выжившим пленником того потопленного корабля. Селби выловил меня из воды и, осознав свой непростительный промах, в целях искупления предложил любою услугу, любой каприз и прихоть с моей стороны, которую он мог выполнить. — Том молчаливо ждал продолжения. Варгас быстро предоставил его: — …Я как раз только-только лишился дома и средств к существованию и попросил капитана принять меня в команду «Гермеса». Он это сделал. Спустя некоторое время я дослужился до квартирмейстера славного судна. Селби бросил военную службу, а тайна — позорная, ужасная тайна — осталась между нами.       Андрес затих, а Том, терзаемый недоверием, бесшумно постукивал ногой по полу:       — То есть, вы намекаете, что капитан свихнулся на честности и великодушии, когда стал неумышленным палачом девятерых жертв?       — Не намекаю, а заявляю открыто.       — Мерзавец! — Вспылил юный моряк. — И вы верите в мою наивность? Я ни за что не приму за правду эту грязную ложь!       — Как угодно. Но факт остаëтся фактом, и вам не под силу изменить данность. — Варгас пожал плечами. — В общем, на том и порешим. — Возвратился бывший квартирмейстер к прошлой беседе. — Я договариваюсь с комендантом «Эолуса», а вы отпускаете меня и не преследуете.       Хоггарт, красный, как варëный краб, благодаря жестокому заявлению Варгаса о капитане, несколько раз прерывисто кивнул.       Граф поднялся, распрощался с Томом в иронично-вежливых выражениях и вышел за дверь, к своим надзирателям.       Хоггарт остался в одиночестве, с гнетущим грузом мыслей и сомнений.