На заре

Шурик стал странно молчалив и подолгу косился на меня из-за кулис, когда думал, что я не замечаю. Его что-то одолевало, но он упрямо молчал, а с расспросами я не лез. Мы оба ревностно ценили личное пространство. В один долгий вечер я подошёл к нему и отвёл в сторонку от друзей. — Приходи завтра в семь на ужин. У родителей годовщина свадьбы, я хочу тебя с ними познакомить. — А не рано, дорогой? — отшутился он, скалясь. — Вдруг твой папа станет учить меня сдержанности? Как и всегда от его шпилек, я порозовел. — Значит, потерпишь, — не растерявшись, буркнул я ему в ответ. — Адрес ты знаешь.

***

Весь следующий день я помогал маме накрывать стол. Отец только мешался под ногами, отчитывал меня за беспорядок и жутко раздражал. Только когда стали подтягиваться гости, повеселел и даже расщедрился на свои алкогольные запасы. Я сидел, как заведённый, и посматривал на часы. Без трёх минут раздался последний звонок в дверь. Подскочив, я кинулся открывать. На пороге стоял Шурик. От неожиданности я так и застыл, вцепившись в дверную ручку. На нём была дорогущая кожаная куртка, наверняка, импортная, отутюженные брюки и чудесная тёмная рубашка — как она ему к лицу! А в руках он держал огромный благоухающий букет. — Привет, — загадочно улыбнулся он мне. — Можно войти? — А-а… да. Привет, Шурик! Давай, раздевайся, сейчас вешалку найду. Но мой друг почему-то медлил, возясь среди чужих пальто. Пригладив волосы, он обернулся и вмиг посерьёзнел. — Добрый вечер, — и протянул моей матери цветы. — Рад познакомиться с вами. Я совсем не заметил, как родители вышли в коридор и пристально разглядывали моего гостя. Чувствуя на себе ответственность за ситуацию, я прочистил горло и приобнял Шурика за плечи. — Мам, пап, это Шура. Мой друг. И сказал я это таким тоном, чтобы дать им понять, как много заложено в этом коротеньком слове. Очень сильном и важном слове. — Ну, здравствуй, — улыбнулась мама, а отец коротко пожал ему руку. — Мы так ждали этой встречи. Да, Миш? — А? Да. Отец продолжал сверлить Шурика подозрительными глазами. — Он просто пьяный, не обращай внимания, — пошептал я ему на ухо. Мы прыснули. Мама замялась. — Ладно, пойдёмте к столу. Гости ждут. — Сначала я должен кое-что сделать, — неожиданно сказал Шура и отстранился, доставая из-за шкафа объёмный чехол. — Я знаю, что для вас это особенный день. Но для меня он имеет не меньшее значение, потому что ваш сын — мой самый близкий и дорогой друг. Лёвчик, я хочу сделать тебе подарок. Родители молча захлопали глазами. Я ахнул. В чехле обнаружилась гитара. Новенькая, блестящая, синяя с серебряной каёмкой. Настоящая гитара! Шурик смущённо улыбнулся, глядя, как я заломил руки. Не удержавшись, я с воплем кинулся к нему в объятия, обхватил за шею и повис так, чуть не плача. Из зала на шум выглядывали удивлённые лица, родители запоздало захлопали в ладоши. А я, поддавшись порыву, влажно чмокнул его в щёку. Шура замер, сзади хмыкнул отец. Отстранившись и шмыгая носом, я обхватил подарок и закачал, как ребёнка. За столом мы долго не высидели. Мама суетилась вокруг Шурика, закармливая его салатами и горчим, пока бедный друг не бросил на меня умоляющий взгляд. Едва оттерпев самый оглушительный тост, мы тихонько рванули на кухню. Здесь было прохладно, и пахло розами. Шура уткнулся лбом в стекло и дышал на него, рисуя белые узоры. Я подошёл к нему ближе и облокотился на подоконник. Было хорошо вместе, тихо и беспечно. — Сейчас бы гулять до рассвета, — мечтательно произнёс он, краем глаза глядя на меня. — Но тебя же папа не отпустит? — Смотри, как бы не услышал, — фыркнул я и ущипнул его за бок. — Слышишь, как надрывается? Из зала доносилось громогласное пение отца. А за окном так чудесно шелестел в листве ветер… Внезапно, меня как подбросило. — Идём! — вскричал я, прыгая на месте. — Куда, неумный? Ой, не дави на живот — я же объелся! Лёвчик, подожди, я так не могу… Свистнув из холодильника бутылку шампанского, я сунул её Шурику. И, не обращая внимания на его стоны, потащил его к двери. Мы впопыхах оделись, я схватил гитару и выскользнул вслед за ним.

***

Решётка на крышу была узкой, но два худощавых парня смогли пролезть между прутьями. Здесь открывался прекрасный вид на ночной город. Горела вереницей огоньков главная магистраль, шумел вдалеке тёмный парк. Небо здесь казалось больше, ближе, сияли россыпью звёзды. Шура с наслаждением глотал холодный ветер, застыв посреди площадки с распростёртыми руками. — Охренительно, Лёвка! — заорал он мне. — Я остаюсь тут жить! Я только заливался смехом в ответ. Бутылка рванула пеной, которую мы наперегонки принялись слизывать с узкого горлышка. Развалившись на шершавом шифере, мы завороженно глазели вниз, кидали туда камешки и пробовали плеваться. Алкоголь взял нас быстро, щёки разгорелись, и вскоре мы уже до хрипоты драли глотки. Расслабленный и нахальный, Шурик тесно жался ко мне всем телом и шептал на ухо всякую гадость, а я отпихивал его и обессиленно корчился от хохота. Потом взял в руки гитару и попытался что-то сыграть. Входило откровенно херово, но Шура громко восхищался, раскачивая бутылкой. Ему было пофигу, он был счастлив. От свободы и лихости кружилась голова. «Вот ради таких моментов и хочется жить», — смутно думал я, наблюдая за ним из-под полуприкрытых ресниц. — Мы с тобой, Лёвка, — горячо заговорил он, садясь рядом и блестя глазами, — будем делать музыку. Самую крутую из всех. Группу соберём, станем знаменитыми, представляешь? Я тебе мир покажу! — Ага, мечтатель, — хихикал я. — И женимся, и будем жить счастливо, и умрём в один день. — Мы вообще никогда не умрём, — до смешного серьёзно заявил этот упрямец, упёршись головой мне в грудь. — Я тебе обещаю, Лёвчик. Повалившись на животы, мы ещё поспорили за бутылку. В итоге я победил и предвкушающе свесил её за ограждение, вытянув шею. Шурик нетерпеливо ёрзал рядом. — Советское двенадцатипроцентное, говорит крыша! — замогильным голосом прогудел он. — К запуску приготовиться! Предполагаемое место посадки — мудак на белых жигули из соседнего подъезда. Как поняли меня? — Вас поняли, крыша, — пропищал я в ответ. — Поехали! И разжал пальцы. Импровизированный снаряд рванул вниз под наше дружное улюлюканье. Пронёсшийся по двору звук битого стекла неожиданно громко дал по ушам. Грохотнуло, зазвенело, из окна возмущённо завопила женщина. Мигом отскочив от края, мы зашлись в сиплом хохоте.

***

Когда мы завалились в квартиру, возвращаться Шуре было уже поздно. Не знаю, кого я больше хотел в этом убедить. Но как бы то ни было, жалобные глаза и пышный букет сделали своё дело. Под согласные вздохи мамы, я подхватил мнущегося Шурика за локоть и запер за нами дверь. Гости уже разошлись, родители тихо переговаривались на кухне, наверняка о нас. Я расстилал кровать. — Значит, вот как выглядит обитель поэта, — Шура задумчиво рассматривал мою комнату, проходя мимо заставленных полок. — Ты собираешь машинки? — Ага, — несколько смущённо отозвался я. — Я дам тебе свою пижаму, ничего? Он легко пожал плечами. Наконец, мы выключили свет и улеглись в постель. По стенам и потолку ползли бледные тени от фонарей. Я лежал неподвижно, вслушиваясь в чужое дыхание. Было странно, до мурашек приятно. От Шуры шло мягкое тепло, и меня быстро убаюкивало под тихий ритмичный звук. Я не сразу понял, что это стучит его сердце. — Спокойной ночи, дорогой, — сонно прошептал он, подкладывая ладонь под щёку. — Никогда на тебе не женюсь. Я блаженно закрыл глаза.

***

Мы часто стали оставаться друг у друга на ночь. Родителей такой расклад не радовал, но плевать я хотел на их ворчание. На всё, пока я мог лежать на коленях у Шурика и греться под апрельским солнцем. Пальцы дрожали, я курил чаще и потел больше обычного. Внутри у меня что-то ликовало, распускалось вместе с сиреневыми кустами… Но моё счастье продлилось недолго. Началось всё с того, что Шура перестал отвечать на звонки. Затем пропал с репетиций. В те редкие минуты, когда мы виделись за сигаретой, он был молчалив и замкнут. Я отчаянно недоумевал, в чём мог провиниться, и тщетно искал причины. Мой друг упрямо избегал ответов на прямые вопросы. Наконец, одним жарким вечером он заглянул в гости. Мама напряжённо рассматривала Шурика, поджав губы. Я был растерян и смущён. — Можно я заберу Лёвчика на ночь? — но по его интонации было ясно, что он не спрашивает — утверждает. — А куда вы собрались, Шура? — В гости к моему приятелю, у него День рождения. Мы обещали прийти, понимаете, тёть Наташ? И подарок уже купили! Вытаращив глаза, я невольно пнул Шурика по ноге. Он молча лягнул меня в ответ. Уй, больно!.. И обидно. Я ведь прекрасно знал, что никуда мы вдвоём не собирались. Шурик врал, как дышал. Но мама почему-то поверила.

***

В тягостном молчании мы ехали на другой конец города. Шурик затащил меня в чужую квартиру, пропахшую дымом и спиртом. Я испуганно поёжился. По углам толпы незнакомых людей, в гостиной грохочет музыка, повсюду шум и брань. Навстречу нам вывалился поддатый парень, на вид ровесник Шуры. — Ого, кто тут у нас! — растягивая гласные, ухмыльнулся он. — Сань, ты опять чужих девочек перепутал? — Захлопнись, Крючок, — процедил Шурик. — Это Лёва. Он со мной, ясно? Чтобы и пальцем никто не смел. Ты усёк? Это было смело — разговаривать так с хозяином квартиры. Под угрожающим взглядом Шуры Крючок стушевался. — Да без проблем, приятель… На кухне у братвы разживётесь «одуванчиками». А Максик пива притащил целый ящик. Ну, разберётесь, ага… И уплыл в зал. Шура взял меня за локоть и развернул к себе. — Знаешь, что это за место? — Вонючий притон, — хмуро отозвался я. — Именно. А теперь слушай сюда, — он крепче сжал пальцы, и я вздрогнул. Он никогда не позволял себе говорить со мной так. — Я тебя сюда привёл отдохнуть. Подальше от предков и всякой подобной херни. Так что расслабься и получай удовольствие. — А если я не хочу? — Повзрослей, Лёвчик, — усмехнулся он и потрепал меня по макушке. И исчез среди галдящей компании. Потерянный и обиженный, я отправился в самый дальний угол, но спрятаться не удалось. Здоровенный пацан с ирокезом решил отметить нашу новую дружбу косяком. Затянулся я на полную. В горле сразу загорчило, перед глазами поплыло. Я закашлялся под его громкий хохот. Не желая выставлять себя слабаком, потребовал следующий. Постепенно напряжение спало, очертания вокруг размылись. Я улыбался, шатаясь по тёмной квартире, пока не забрёл в гостиную. И тут меня словно кипятком ошпарило. В дальнем углу, на подоконнике сидел Шурик. А рядом — щуплая девчонка, миловидная, большеглазая. И он в открытую лапал её за коленки! Вот он наклонился и зашептал ей в ухо. Она шутливо отпихивала его, но он был настойчивее. Больше разглядеть не удалось, всё вокруг потемнело. Пальцы сами сжались в кулаки. Злобное, раздирающее чувство затопило меня целиком, а дышать стало тяжело, к лицу прилила кровь. Я чуть не взвыл от негодования. Так вот где ты пропадал, мой друг! Тискался по углам с этой… — пока я мучился у телефонной трубки? И привёл меня сюда, чтобы покрасоваться?! Ну и подонок же ты, Уман! — Подонок ты...! — Ну, бывает, ну что теперь, — пьяно отозвался мне низкий голос у уха. Я аж дёрнулся от неожиданности. — Не кипишуй, а? Пошли, дружище. Ну, чего стоишь? Да пойдём, у меня есть чего! Меня тянули за собой, я не сопротивлялся. От гнева и сосущей внутри пустоты я уже мало соображал. Позволив усадить себя на табурет, я безропотно опрокинул в себя огненный стакан. Потом другой. В горле было тяжело и давило так, что не хватало воздуха. Сознание стремительно покидало меня. — Эй, ты притормози, Лёв, — сквозь пелену я узнал вынырнувшего сбоку Рачо. — Ты чего, как не в себя? Случилось что? Ты меня слышишь вообще?.. Я встал, отмахиваясь от его рук. Поплёлся через задымлённый коридор, не обращая больше внимания на окружающие звуки. Мир вокруг был отвратительно бесцветным. А потом всё погрузилось в черноту.

***

Я пришёл в себя на холодном кафеле. Над головой болезненно орали, стучал в висках пульс. Резко, меня скрутило рвотным спазмом, и знакомые руки вздёрнули меня вверх. Обхватив края унитаза, я несколько раз сплюнул едкую желчь. Во всём теле была гадкая слабость, раскалывалась голова. Я с трудом сфокусировался на человеке рядом. — Очнулся, герой? — хрипло сказал Шура, удерживая меня за плечи. — Тошнит ещё? — Руки… убери, — бессвязно прорычал я, попытался отдёрнуться, но он был сильнее. — Отвали, я сказал! — Головой ушибся, придурок? У тебя отравление. Разогнался он, к херам. На, пей. Он подсунул к моему рту холодный стакан с белой мутью. Набрав жидкости, я разом выплюнул ему в лицо. Шура яростно закашлялся и влепил мне затрещину. Затылок отозвался тяжёлой болью. — Что, не нравится? — сипло заорал я, изворачиваясь из его хватки. — Теперь знаешь, каково мне! — Что ты, блять, несёшь? Я помочь хочу! — Да пошёл ты! Ты и твоя шлюха! От бессилия я разрыдался. У дверей толпились тени, кричали, кто-то смеялся. Шура на мгновение исчез, послышалась остервенелая возня. Кажется, он выгнал всех. Мне было уже всё равно. Я лежал на ледяной плитке, свернувшись в клубок, и глотал слёзы вперемешку с соплями. Никогда, никогда ещё мне не было так плохо.

***

Не помню, как он дотащил меня домой. Было раннее утро, я до невозможности замёрз. Шура больше не произнёс ни слова. Напоил углём, грубовато стащил с меня одежду, запихнул в кровать и накрыл одеялом. И ушёл. Я лежал, обхватив колени ладонями. От солёной горечи было больно глотать и дышать. Всё тело сотрясало судорогой, а мне хотелось умереть. Было гадко, страшно, пожирала заживо тоска. Я плакал, не сдерживаясь и не пытаясь остановиться. Я вдруг понял, что это было за ненавистное чувство. Понял свои потаённые сны, свой скачущий пульс, свою глупую дрожь рядом с ним. Это была ревность. Я влюбился.