На заре

С тех пор я и потерял счёт времени. Дни тянулись друг за другом серой вереницей, отчаяние сменялось тоской, и всё повторялось по кругу. Я с трудом отличал день от ночи, казалось, из жизни моей навсегда исчезли радость и покой. Я был растерзан и разбит, и некуда было сбежать от самого себя. Это сводило с ума. Я не ел, практически не спал, что, конечно, не укрылось от родителей. Когда я слёг с температурой, мама схватилась за голову. Мокрый от пота и лихорадки, я прятался в одеяле, пока человек в белом халате невозмутимо выписывал на листке бесполезные рецепты. Мама тихонько всхлипывала, отец по обыкновению ругался. Всем им было невдомёк, что жаропонижающее не спасает от огня в груди. Несколько раз мама порывалась достучаться до правды, садясь на край моей кровати. — Милый, что случилось? — шептала она, беря меня за руку. — Расскажи, я же хочу помочь. — Ничего, — отвечал я, не открывая глаз. — Ты не можешь мне помочь, мам. — Не дури, Егор, — вмешивался отец. — Надо решать проблемы вместе! — Это личное. Он возмущённо взмахивал руками, а мама сокрушённо охала. Так я мучился очень долго, пока не понял, что всё это бессмысленно. Мои раны были только моей болью, и я должен был справиться сам. Залечить, забыть, продолжать жить дальше. От собственной слабости уже начинало тошнить. После осознания всего этого мне стало легче. Я встал с кровати, начал потихоньку есть. Вернулся в школу, даже перестал прогуливать уроки. Но появляться в «Ронде» так и не мог, а гитару спрятал в самый дальний угол. Каждая мелочь, каждая скамейка в парке, где мы сидели — напоминали мне о нём. Я упрямо гнал от себя грустные мысли — и безнадёжно проигрывал. Зачем? Почему ты так поступил со мной? Неужели всё, что между нами было, кончено? Неужели это было неправдой? Я не хотел верить, просто не мог. Но Шурик исчез из моей жизни, и вместе с ним исчезли краски, звуки. Я словно погрузился в вакуум и теперь жил по наитию. Пытался забыться в книгах, снова пробовал писать стихи. Но в каждой новой строчке сквозили его карие глаза, его злые губы. А моя любовь пускала ядовитые корни всё глубже, под самое сердце. Какая-то часть меня с обречённостью понимала: Шурик ничего мне не должен. Мы не давали друг другу никаких обещаний, он не клялся в верности нашей дружбе, но я — я! — клялся в ней самому себе. Нет! Он не нёс ответственности за мои внезапно вспыхнувшие, странные и неправильные чувства. Но разве могло быть в чувствах к Шурику что-то неправильное? Раз за разом я задавался этим вопросом, терзаясь от бессонницы в своей тёмной комнате, где было так тесно и так мало воздуха, что она давила на меня со всех сторон, как клетка. …Всё произошло той странной ночью. За окнами цвёл май, сладко пахло сиренью, трещали кузнечики. Я не спал, вслушиваясь в тихий шум на улице. Родители уехали на пару дней на дачу. Внезапно в дверь раздался звонок. Слишком резкий, громкий в моей одинокой тишине. Я вздёрнулся с постели, вырванный из забытья. Настороженно пробрался в коридор, чувствуя, как колотится сердце. Конечно, я никого не ждал в такой час. В глазке ничего не было видно. Решившись, я снял цепочку и рванул ручку на себя. В темноте стоял Шурик. Я чуть не упал от нахлынувшей в колени слабости. Попытался было захлопнуть дверь, но Шура остановил её твёрдой рукой. — Уходи, — через силу выдавил я. — Ты правда этого хочешь? — Я не хочу тебя видеть, Уман. — Лёва, — тихо и напористо сказал он, а я оцепенел, — нам нужно поговорить. Я прошу тебя. Забывшись, я сдался. Мы сели в моей тёмной комнате, друг напротив друга. Было горько и смешно от этой невидимой пропасти — полметра, а никак не дотянуться. Оглушающе тикали на тене часы, далеко в ванной капал кран, а Шура всё молчал, тяжело уперевшись взглядом в пол. — Как ты себя чувствуешь? — наконец, нахмурившись, спросил он. — Не делай вид, что тебя это интересует. — Лёв, — он выдержал паузу и посмотрел на меня в упор, — не пытайся себя обмануть. А меня — тем более. — Зато у тебя это отлично получается, — я нервно дёрнул плечом, по старой привычке. Шура не мог не заметить. — Я никогда не лгал тебе, Лёвчик. — Чего ты хочешь от меня? — прошептал я, закрыв лицо ладонями. — Ты же получил, что хотел. Повязал меня добрым отношением, наигрался и выбросил к чертям. Не надоело ещё насмехаться? — Замолчи, слышишь? — жёстко оборвал он и подошёл ко мне, сжав пальцы в кулаки. — Ты ничего не понял. — А что я должен был понять? Что ты — эгоистичный, самовлюблённый ублюдок? Да, Шурик, это я осознал слишком поздно. Шура шумно засопел носом. Больше не боясь его гнева, я взглянул прямо ему в глаза: — Мне так хотелось верить тебе, Шур. Что всё было настоящим, что ты не один из них. Я открылся, доверил тебе самое ценное, что у меня было. А ты воспользовался мной, как развлечением на вечер. Что, твоя новая подружка не так отзывчива? Шура нависал надо мной, как мрачная тень. — Заткнись по-хорошему, Бортник, — тяжело произнёс он, берясь за ворот моей футболки, — или я тебя сам заткну. — Ну давай, бей! — внезапно вскрикнул я, поднимаясь на уровень его глаз. — Бей, подонок! Тебе же всё можно! Ты же можешь обжиматься по углам со всякими шалавами — ты же, сука, взрослый! Тебе же всё равно, что я без тебя просто… что ты для меня… Шурик… Шур, зачем? — не справившись с подступившей истерикой, всхлипнул я. — Зачем ты это сделал? — Сделал что? — растерянно пробормотал он, смотря на меня почти с испугом. — Лёвчик, ты чего? Ты… из-за Ники что ли? Ты решил, что мы с ней — того? — Пусти меня, — взвыл я, но выворачивался без должного усердия. — Пусти, ненавижу тебя, сволочь… Он с силой обхватил меня за спину и вжал в себя. Я замер, уткнувшись губами в его шею и слушая, как он горячо шепчет на ухо: — У Ники парень есть, Вадим зовут. Он перезаписью пиратской занимается, импортные кассеты по блату достаёт. И тусит только в закрытых компаниях, крепкий такой орешек. Мне надо было как-то к нему подлизаться, ну, я и подмазался к ней, чтобы нас познакомила. Лёв, у нас не было ничего. Я играл роль, как в театре, понимаешь? — Шура вытащил из кармана джинсов дорогую красивую кассету. — Смотри, что я тебе принёс, — несмело улыбнулся он. — Это The Police, лучшие хиты… — А со мной — тоже играл? — я шмыгнул носом, намертво вцепившись ему в плечи. — И поэтому пропал насовсем? — Я думал, ты больше не хочешь меня видеть. Не ошибся ведь, а? Шура хмыкнул мне в висок. Я испуганно сжался в его объятиях. — Шурик, не смей. Нет, не уходи. Пожалуйста, не уходи! — Никуда я не денусь, Лёвчик, — хрипло засмеялся он, а у меня земля начала уходить из-под ног, — Лёв? Лёв, тихо! Тихо, держись за меня. Вот так, присядь. Он осторожно опустил меня на постель. Встал рядом на колени, обеспокоенно заглядывая в лицо. Только тут он заметил россыпь таблеток на тумбочке и мои дрожащие руки. — Ты какого хера тут устроил? — на его лицо упала тень. Я невесело рассмеялся. Захотелось снова спрятаться, просто исчезнуть. От горечи, от стыда. От облегчения. Шура вдруг положил ладони мне на колени и требовательно сжал, вынуждая посмотреть на себя. Его близость выбивала из меня дыхание и остатки самоконтроля. — Шур, прости меня, — прошептал я. — За всё. Но я так больше не могу. Без тебя — не могу. Ты мне нужен, понимаешь, — и обхватил его лицо холодными пальцами, — Шурик, милый… Его глаза блестели в темноте. И он весь был тёплый, без остатка родной. Внутри меня что-то сжалось от робкой нежности, и разом стало так глупо и жарко, в груди-то что-то подпрыгнуло, упало в живот. Невозможно было находиться так близко к Шурику и продолжать упорствовать. — Лёвчик, это я должен просить прощения. За то, что не сказал сразу. — Что? — выдохнул я. Он подался ко мне, втискиваясь между ног и прижимаясь к животу. — Что ты — идиот клинический. И, положив ладонь мне на затылок, притянул к себе и осторожно поцеловал в губы.