На заре

Долгий век моей звезды, Сонный блеск земной росы, Громкий смех и райский мёд в небесах.

Наступило лето. Остались позади школа, музыкальное училище, нелепые обиды. Теперь всё свободное время мы проводили вдвоём, сердце моё заходилось и пело, взлетало к самым облакам. Белоснежные, мягкие, они плыли в высоком небе над нашими головами, а мы всё лежали на траве в парке и держались за руки… Шура открылся мне с другой стороны — нежной, робкой. Через прикосновения и взгляды я познавал его сдержанные ласки и грубоватую заботу. Он оказался очень… осторожным любовником. Я долго привыкал к этому серьёзному слову, пробовал его на вкус. Самозабвенно примерял его на себя долгими ночами. Иногда мы проводили их вместе. Но — тайком, не желая больше посвящать семьи в подробности наших жизней. Я довёл искусство вранья почти до совершенства, разговаривал с родителями уклончиво и неохотно. Мама, разумеется, не могла не заметить перемен в моём состоянии. Присматривалась она ко мне с настороженностью, хмурилась, когда я уходил в ночь. Может, она и догадывалась, но всегда молчала. Было уже всё равно. Мне слово дали второе рождение, заново вдохнули жизнь. И всю её, без остатка, я хотел посвятить Шурику. Нашими сладостными вечерами за закрытой дверью я изучал его губы, жадно и неспешно. Мои стихи начали приобретать откровенные оттенки. Шура стал моим вдохновением, и я, как мазохист, выплёскивал свою страсть на бумагу. До щемящих спазмов в животе, до потеющих ладоней. Наша любовь подобралась к нам внезапно, не оставив шанса на бегство. Она поразила беспощадно и остро, и мы сдались в плен без боя.

***

Одним тёплым вечером мы завалились домой к Шуре. — Мои умотали в гости к друзьям, — вальяжно объявил он, утягивая меня за собой в зал, — и оставили нам бутылку красного полусладкого и свою кровать. Знаешь, чем мы займёмся? Под его хитрым взглядом я неловко замялся. Несмотря на нашу безотчётную близость, мне всегда было сложнее раскрепощаться. Весь интим между нами заканчивался пока только на его языке в моём рту. Я и от этого чуть не бился в экстазе! А тут — большее? — Почитаем этикетку и ляжем спать? — пискнул я с воодушевлением. — Бортник, ты — зануда! Мы будем танцевать! Внутри у меня что-то ёкнуло и оборвалось. Постель — да чёрт с ней! Но танцы — с Шурой?! От одной мысли у меня начинали дрожать коленки. А Шурик уже бодро возился с проигрывателем, чуть не урча от удовольствия. Это было сокровище его дяди, и даже я знал, что его трогать запрещено. Не влезай — убьёт! Но в руках у Шуры появилась глянцевая обложка Foreigner, и я забыл обо всём. — Это новая? — дрожащим голосом прошептал я. — Откуда, откуда она у тебя? — Карась достал через своих, — заговорщически подмигнул мне Шурик. — Считай, мы с тобой в первой десятке, кто её в стране слушает. Открывай вино, дурик. Мы легли прямо на пол, обложившись подушками и фруктами. Когда бутылка опустела, а мы раскраснелись, Шура первым потянулся ко мне, нетерпеливо потёрся губами о мои. Я жадно отвечал на поцелуй, обхватив его за шею руками. Он несколько раз прикусил мои губы и потянул наверх за собой. — Шур, нет, я не хочу, — слабо запротестовал я, но он удержал меня в объятиях. — Я не умею, понимаешь? Шурик, ну пусти. — Я тебя научу, — выдохнул он мне на ухо, пуская по коже мурашки. — Расслабься. Я хочу, чтобы нам было хорошо. Иди ко мне, Лёв, м? Его ладони скользнули по моим плечам, привлекая меня ближе. Сглотнув, я позволил приобнять себя за пояс. По инерции опустил руки Шуре на талию, но он со смешком перенёс их себе на шею. Проигрыватель уютно потрескивал за нами, доигрывая тихую мелодию. В тишине раздались новые звуки. И вот тут я услышал её. В эту же секунду я знал, что это она — единственная, та самая. Только наша. Я замер от болезненного и тихого восторга. Музыка лилась между нами, кажется, это называлось «проникать в сердце». Я никогда раньше не слышал ничего подобного! Шура осторожно начал движение. Моргнув, я послушно поддался его горячему телу, больше не задумываясь ни о чём. Он мягко вёл меня за собой, покачиваясь и прижимаясь ко мне. Я крепче сжал руки за его спиной и положил голову ему на грудь. От него маняще пахло горьковатым одеколоном. Глаза мокро защипало — я нетрезво шмыгнул — так мне было хорошо от музыки и его близости. — Я хочу узнать, что такое любовь, — нараспев произнёс он мне в висок, — я хочу, чтобы ты показал мне. Я хочу ощутить любовь, я знаю, ты сможешь показать её мне… Я потянулся выше и прижался к его губам своими. Шура скользнул языком ко мне в рот, так ласково, что по животу побежали мурашки, а я зажмурился, весь дрожа и потея. Он продолжал наш медленный танец в темноте, поглаживая мою поясницу, а потом его ладони незаметно скользнули ниже и сжали мои бёдра… Из коридора донёсся глухой стук. Мы одновременно вздрогнули, очнувшись от своего волшебного сновидения. Реальность ударила в нас внезапной тишиной — пластинка давно закончилась — и холодом сквозняка. — Шура? — пробасил от двери громкий голос. — С кем ты там? Глаза у Шурика стали совершенно круглыми. — Это Карась вернулся! — шёпотом заорал он, схватив меня за руки, и подпрыгнул на месте. — Карась! — и рванул из комнаты в коридор. Прямо на выходе он врезался в грузного человека, крякнувшего под его весом. Шура облепил его, повиснув на нём руками и ногами, и продолжал восклицать что-то о гастролях и осени. — Тихо, малой, задушишь! — по-доброму рявкал этот устрашающий человек. — Привет, привет! Ну, чего сопли распустил? Ну, вернулся раньше — не Луну же с неба достал. Да пусти ты, спину пожалей! Он щёлкнул выключателем, зажигая свет. И тут увидел, наконец, меня. Затем его взгляд скользнул по валяющейся на ковре бутылке и остановился на проигрывателе. Я невольно похолодел. Шура, почувствовав напряжение в госте, отпустил его и смущённо закусил губу. — Это кто? — бухнул страшный человек, вмиг становясь совсем жутким. Чёрные глаза его недобро засверкали. И тут в Шурика словно разом накачали храбрости за нас обоих. — Дядь, это мой друг, — твёрдо сказал он и встал со мной рядом, глядя почти с вызовом. — Мой Лёва. — Подожди, пацан… Лёва — тот самый, с тетрадкой? — Я очень рад с вами познакомиться, — переборов сухость в горле, я протянул ему руку. — Шурик много о вас рассказывал. — Да у Шурика язык без костей, — усмехнулся он, как тисками сдавив мою ладонь. — Ну, будем знакомы! Меня зови Карась, я другого не люблю. А раз мы теперь друзья, скажи, что это вы тут развели? А, Шурка? — и грозно глянул на племянника. — Сколько раз говорил: на проигрыватель даже не дышать! Ну? Что молчишь, репей? — Это я, — внезапно выдал я, вжимая голову в плечи. — Это я пластинку поставил. Не ругайте Шурика, он не виноват. Я знаю, что нельзя и всё такое, просто нам… мне… — под его тяжёлыми глазами я совсем стушевался, — простите, — пробормотал я и затих. Шурик пялился на меня с неприкрытым изумлением. Театру одного актёра это совсем не помогало. Карась внимательно посмотрел на меня, потом на него, потом на наши растрёпанные волосы и воротники, и вдруг рассмеялся. Смех у него был каркающий, сухой, но задорный. — Хороший ты парень, Лёвка, — и дружески хлопнул меня по плечу. — Нравится он мне, малой, — а это уже заулыбавшемуся Шуре. — Смотри, не потеряй поэта-то. Видал же, какие стихи тебе пишет!

***

Мы прописались у Карася в репейниках, так он нас называл. Грубоватый и немногословный, меня завораживал этот странный человек. Он мог подолгу всматриваться в невидимую точку в пустоте или вскакивать с постели посреди ночи и терзать гитару. Тогда мы с Шуриком тихонько пробирались к нему в зал и, открыв рты, слушали, слушали и грезили наяву… Суровый дядька добродушно разрешил мне пользоваться его богатой библиотекой. Мне дико льстило его покровительство, а Шурик даже втихую ревновал. Карась в своей отеческой манере делился со мной музыкальной мудростью, наставлял, поправлял на грифе слабые пальцы. Литературными вечерами, как он их называл, он усаживал нас с Шурой у своего кресла и зачитывал избранные произведения. Но больше всего я любил бывать в студии звукозаписи. Она была маленькой, скромно обставленной, и двери там скрипели от старости, но для нас с Шуриком это место стало сущим раем на земле. Мы внаглую напрашивались на репетиции к «Солнечной стороне», лезли во все доступные и недоступные щели, в общем, мешали, как могли. Но друзья Карася души в нас не чаяли. Иногда они даже брали Шурика басистом на местные выступления: как он был горд! Но ещё сильнее гордился им я, даже больше, чем родной дядя. Остальные только посмеивались, глядя, как мы мостимся с ним на одном узком кресле или запрыгиваем друг другу на спины с призывом покатать. Никогда не понимаемый в родной семье, я впервые за всю свою нелепую жизнь чувствовал себя своим. Мне были рады, меня поддерживали, мной гордились. Так чего же ещё?

***

Очень скоро я позвал Карася вместе с Шуриными родителями в гости, знакомиться со своими. Пёстрая компания сидела за накрытым столом в гостиной, а мы на диване исподтишка наблюдали за ними. Мамы, как и все самодовольные женщины, быстро нашли общий язык. Дело дошло даже до того, что моя порывалась показывать мои детские фото. Шурика это ввело в неописуемый восторг. — А сколько ему здесь? — он тыкал пальцем в альбомные страницы под женский смех, а я краснел, как последний дурак. — Лёвчик, ты тут на девочку похож! О, мне вот эта нравится! А можно её забрать? В конце концов, я утащил его на балкон. Хватит с меня позора. Что касается мужчин — разговоры по обыкновению затянулись скучные. О рыбалке, о машинах, о политике и полевых транзисторах. Уж тут они поймали свой конёк! — Гляди, как чешут, — ухмыльнулся я, посматривая на спорщиков из-за шторы. — И как ты только академиком не стал, бедный? — Зато ты как был конфеткой, так и остался. Я с ужасом увидел в руках Шурика свою старую фотографию. В панамке, голубых шортиках и с леденцом на палочке! — А ну отдай! — Не дождёшься, — он корчился от хохота, уворачиваясь от моих рук. — Я буду компромат собирать! Когда станем жутко знаменитыми, продам фанатам за чемодан капусты — и свалю на свой остров! Ткнув его в живот, я воспользовался мигом замешательства и выхватил бумажку. Шурик с воем рванулся следом и вжал меня в нагретую стену. Мы замерли, тяжело дыша, в сантиметре друг от друга. Он воровато оглянулся. — Нет, — прошептал я ему в рот, — даже не смей. Шура заткнул меня грубоватым поцелуем. От неожиданности я вздрогнул, а он издал тихий и довольный звук, от которого меня разом бросило в жар. Его язык пробрался между моих губ, и я поддался ему, обняв за пояс и шире открывая рот, пытаясь лизнуть его поглубже в ответ… — Малой, где ты там? Мы отскочили друг от друга, как пресловутые электроны. Быстрее даже. Я машинально утирал губы, а Шурик пытался пригладить задравшуюся рубашку. Карась многозначительно глянул на нас. — Домой собираешься, гуляка? — спросил он. — А вы уже уходите? — жалобно протянул Шура, выглядывая из-за его плеча в комнату. — Можно мне остаться? — Я тебе не нянька, — фыркнул дядя. — У матери спрашивай. Шурик посмотрел на меня и побежал в коридор. Я поспешил за ним, сзади грузно ступал Карась. Мамы мило щебетали у шкафа, отцы жали друг другу руки. — А, Саша, собирайся давай, — улыбнулась тётя Инна. — Мы тебя потеряли. — Нет, я хочу с Лёвчиком. — Поздно уже, — флегматично заметил его отец, добавляя в голос строгости. — Ты нам завтра обещал в гараже помочь, помнишь? Мои родители наблюдали эту сцену с вежливыми улыбками. А мне было совсем не весело. Один лишь Карась понимающе похлопал меня по плечу. — Дядь, скажи им! — заупрямился Шурик. — Я же не ребёнок уже! — Смешные они у нас, правда? — вдруг рассмеялась тётя Инна, а мои её поддержали. Предатели! — Совсем недавно ещё под стол пешком бегали. А теперь вот как с ними сладить? Прощание затянулось. Взрослые шумели, наперебой делясь историями из нашего очаровательного детства. Шура сердито надул губы и увернулся от навязчивой ладони матери. — Ты прости, — тихо сказал он мне на ухо, набрасывая куртку, — сегодня не получится. И завтра, наверное, тоже. Но я постараюсь сбежать к тебе на ночь. Конфетка. И захихикал, получив от меня звонкий шлепок. Потом родители чуть не под конвоем потащили его за дверь. Последним выходил Карась. Выглядывая из-за угла, я услышал, как странно звучит голос матери. — Вы только приглядывайте за ними, пожалуйста? — поцеловав его в щёку, как-то устало попросила она. — Видите же сами, как они… Да вы ведь всё знаете лучше меня. Он медленно кивнул. В некоем смятении я закрылся в своей комнате и до самой ночи обнимался с гитарой.

***

Лето принесло нам новые полёты воображения, творчество разгоралось, расцветало в наших с Шуриком минутах вместе. В какой-то момент пришло осознание, что театра абсурда нам уже недостаточно. Мы подобрались к этому каждый по-своему, но вместе оказались в точке невозврата. Хотелось большего, своего. Случилось это, когда мы сидели на чердаке под крышей и смотрели на звёзды, мерцающие в узких мансардных окошках. — Я хочу положить твои тексты на музыку, — сказал Шура, повернувшись ко мне и поблёскивая в темноте глазами. — Мне в последнее время стали сниться… я слышу эти песни в своей голове. Нам надо попробовать, Лёвчик. — А если ты ошибаешься? Мне хотелось поддаться силе и уверенности в его голосе. Но пугала неизвестность, держал страх не справиться, не суметь. Всё это было для меня таким новым!.. — Что, если у нас не получится? — помолчав, снова спросил я. Шура молча взял меня за руки и положил к себе на колени. Этот простой и доверчивый жест всколыхнул во мне волну щемящей близости. — Помнишь нашу мечту? Как мы хотели стать группой, делать крутую музыку? Представь себе, что это — наш билет на последний рейс. Нельзя его упустить, потом станет слишком поздно. Шурик прислонился лбом к моему. Улыбнувшись вслед за ним, я уткнулся носом ему в щёку. Ощущение дома — вот что дарил мне мой друг. Чувство безопасности, защищённости от всех невзгод. Как я мог чего-то бояться рядом с ним? — Ты со мной? — прошептал он, касаясь моих губ.

***

Шурик долго думал над моими стихами, смоля сигарету краешком губ. Сосредоточенно гнулся над грифом, вслушиваясь в каждый звук. Через неделю он впервые сыграл мне песню. Самую настоящую, нашу песню! Я восхищённо поедал его глазами. Чувствовал я себя, как новоиспечённый отец. У нас родился первый шедевр — будущий хит! От радости я был готов скакать по комнате и орать во всё горло. Карась, впрочем, быстро притушил наш экстаз, заявив, что песня «сойдёт для начала». И вот мы, уже мня себя легендами в лучах славы, не выпускали из рук гитары, спорили до хрипоты и изводили себя бессонницей, но оно того стоило. Правда, за постоянные прогулы и неуспеваемость меня выгнали в вечернюю школу. Шурик, пользуясь давним положением в театральном кружке, без зазрения совести крал меня с уроков. Окрылённый такими поводами и преисполненный злорадства к позабытой математике, я мчался к нему со своей акустикой наперевес. Всё остальное отбрасывалось за ненадобностью, но однажды этот ком накрыл меня с головой. Терпение завуча лопнуло, а ругань с родителями приобрела постоянную основу. Отец даже пару раз больно таскал меня за ухо, но я был непробиваем. В отличие от него, я давно принял простой факт, что моё предназначение — музыка. Музыка и Шурик. Его крики и угрозы, мольбы мамы — всё было бесполезным. Я ничуть не стеснялся своего нового статуса беспредельщика и лодыря. Шурины родители тоже вздыхали с затаённым неодобрением, один только Карась невозмутимо поддерживал меня во всех начинаниях. Так проходило это сложное, но восхитительное время, наполненное в равной мере переживаниями и счастьем. Новый год наши семьи встречали вместе, на правах уже добрых друзей. Родители, конечно, завели темы нашей дальнейшей судьбы. Я заставлял себя не слушать. Слишком хорошо было в ту минуту прижиматься к родному и тёплому боку Шурика. Но именно с неё начался роковой обратный отсчёт. Промелькнула всплесками зелени и дождей ещё одна весна. Шура закончил музыкальное училище. Я навсегда запомнил тот мучительный вечер, когда я бежал к нему, сорвавшись после его короткого звонка. Он молча собирал немногочисленные вещи в старый чемодан. Родители возвращались в Бобруйск и забирали его с собой. Мы прощались до глубокой ночи. Я не позволял себе прослезиться, хотя горло гадко жгло. Шурик тоже хлюпал носом, гладя меня по спине. Мы сидели в его постели, напряжённо вслушиваясь в каждый звук извне. Мне так хотелось остановить эти секунды, вплавиться в него, больше не позволить ничему нас разделить, но ведь это было глупо, по-детски наивно, хотя стыда я не чувствовал. Чего здесь было стесняться, правды? Но что я мог сделать? Я взял с него обещание встретиться утром. И провёл бессонную ночь над своей потрёпанной тетрадью. Когда я очнулся, первое солнце уже било в мои окна. Подхватившись, я бросился вниз по лестнице и бежал без передышки до знакомого подъезда. На пороге меня встретил грустно щурящийся Карась. Родители забрали Шурика раньше. Не выдержав, я всё-таки расплакался. Неумело, стыдясь своей беспомощности и обиды. Сел прямо на пол, поджав колени к подбородку и растирая горечь по щекам. Карась тяжело опустился рядом со мной. — Ну чего ты, малой? — добро хмыкнул он и даже потрепал меня по волосам — так всегда делал Шурик. От этого стало ещё горше. — Что раскис? Ну, разбросало на время — с кем не бывает? Встретитесь ещё, не последний же раз. — Я ему… не успел сказать… — пробовал я, — не успел… Он положил тяжёлую руку мне на плечо. — Он и так знает. Ну-ка, не падай духом, малой. Всё ещё образуется. На вот, — он вытащил из кармана сложенный листок, — тебе. — От него? — я жадно ухватился за бумагу и тут же развернул. Кривой, убористый почерк Шуры я узнал бы из тысячи других. Над моим последним текстом он надписал новые аккорды. И ниже — явно в спешке — адрес. Как упрямая просьба найти, не отпускать. Карась поднялся, кряхтя. Одним лёгким движением поставил меня на ноги, посмотрел серьёзно в глаза: — Вот что, Лёвка, ты держись за него, понял? — Он задумался, по обыкновению разглядывая что-то незримое за моей спиной. И вздохнул. — Всё у вас будет хорошо. И я верил — не мог не верить ему.