We apreciate power

Bring me the horizon — Hospital for souls

      Фрэнк взлетает по ступенькам — сразу через три, преодолевает крыльцо в два шага и распахивает дверь, тяжело дыша. Видит двух медиков и замирает — они синхронно поворачивают головы на него, и их взгляды — невидимая преграда, от которой он едва не отшатывается, не веря своим глазам: не в его доме, не рядом с его мамой, не сейчас, никогда.       Смотрит на них всего долю секунды, затем утыкается взглядом в сидящую за их спинами Линду. Мертвенно-бледная, при виде Фрэнка она сразу же улыбается, как всегда ободряюще и тепло.       — Все хорошо, милый, тебе не о чем беспокоиться, я просто почувствовала себя плохо, и доктор решил забрать меня в больницу, чтобы провести обследование, — один из присутствующих кивает в подтверждение ее слов, чтобы убедить Фрэнка, что так оно и есть. — Меня не будет несколько дней, ты же сможешь позаботиться о себе сам?       — Я поеду с тобой! — подрывается без раздумий, но один из медиков подходит и мягко сжимает его плечо.       — В этом нет необходимости, — говорит он спокойным, низким голосом. — Не волнуйтесь, молодой человек, завтра вы сможете навестить вашу маму в отведенное для этого время, — он легко улыбается, и вокруг глаз расползаются лукавые морщинки.       Здесь что-то не так, Фрэнк это чувствует — слишком много улыбок, слишком много спокойствия. Неправдоподобно. Наигранно. Словно они пытаются обмануть его. Что-то скрыть.       Отмахивается от этих мыслей и вопросительно смотрит на мать, не сводящую с него внимательного взгляда.       — Доктор прав, сынок. Да и тебе завтра в школу, сделай уроки и выспись как следует. Мы увидимся совсем скоро, — Линда медленно встает с дивана, просит Фрэнка помочь ей собрать необходимые вещи и покидает дом вместе с медиками.       В гостиной сразу же становится просто невообразимо пусто, мрачно и холодно, словно с Линдой ушли все тепло и уют этого дома. Фрэнк плетется на кухню, делает себе сэндвич и идет в свою комнату, на душе у него тревожно, но он упрямо игнорирует это, успокаивает себя тем, что уже завтра сможет навестить маму, а через несколько дней, когда обследование будет завершено, ее наверняка выпишут, и они вместе поедут домой, и все будет как раньше.       Не выписывают ее ни через несколько дней, ни через неделю, ни через месяц.       Фрэнк буквально прописывается в больнице, проводя с Линдой каждую свободную секунду, стараясь быть сильным и улыбаться, хотя это дается ему невероятно тяжело. Ему больно смотреть, как она угасает, становится слабее день ото дня и превращается в бледную тень прежней себя. Он читает ей книги или играет на гитаре (медсестры уже давно смирились с пареньком, бренчащим по струнам, и даже иногда сами заходят послушать) и за всем этим совершенно не замечает, как и сам превращается в тень.       Друзья, что первое время пытались быть рядом и помогать, в конце концов смирились и отступили в сторону, выдав стандартное: «Ты дай знать, если что-то понадобится», и он лишь кивнул на это головой, понимая, что так, одному, ему будет легче. Потому что внимание давит не хуже осознания того, что Линды, возможно, скоро не станет.       Он не тешит себя напрасными надеждами, что все снова станет хотя бы отдаленно напоминать его прежнюю жизнь, он хочет поговорить об этом, неважно, с кем, и ненавидит себя за это. И за то, что и хочет верить, но не может. Ведь если убедит себя в том, что все будет хорошо, что вопреки прогнозам врачей надежда есть, то то неизбежное, что случится, просто убьет его. Хотя частично внутри себя он уже умер в тот день, когда врач Линды отвел его в сторону и, положив руку на плечо, но стараясь не смотреть в глаза, сказал, что его матери осталось от силы несколько месяцев.       Дни начинают сливаться в одно расплывчатое серое пятно, где каждое действие, каждая мысль, каждый взгляд имеет свое место и не имеет никакой важности перед неизбежным. Время в больнице тянется беспощадно медленно, и Фрэнк не понимает: то ли потому, что дает ему возможность побыть с Линдой подольше, то ли потому, чтобы было еще больнее, еще страшнее, еще острее чувствовалось, что то, чего не избежать, произойдет. И приходится снова и снова уговаривать себя — «все будет хорошо, все будет хорошо».       И самообман этот переплетается с безнадежностью, превращаясь в каждодневную рутину, заключающую его в оболочку из пахнущих хлоркой полов, белых стен с пейзажами в светлых рамах и потолков, по вечерам освещаемых яркими люминесцентными лампочками.

***

      Но однажды все меняется — когда Фрэнк тихо входит в палату и замечает посетителя — мужчину, сидящего на стуле спиной к двери. Услышав шаги, тот оборачивается на звук, и Фрэнк узнает в неожиданном госте своего родного отца и на мгновение замирает в замешательстве.       Они виделись в последний раз, когда Фрэнку было шесть лет — в тот день отец подарил ему воздушного змея, и они провели весь день в парке, запуская его и наблюдая, как он ярким пятном скользит по ветру над кронами деревьев. А когда они вернулись домой, Энтони поднялся на второй этаж и спустя несколько минут, провожаемый гневным взглядом Линды, следившей за ним с плотно поджатыми губами, спустился обратно, неся с собой один единственный старый потрепанный чемодан.       — Пап, ты куда? — тут же вскинулся тогда малыш Фрэнки, а Энтони, в последний раз оглянувшись на жену, которая лишь покачала головой, ничего не сказав, подошел ко входной двери и отпер ее.       — Мне нужно уехать, сынок, — просто сказал он надломленным и грустным голосом. — Очень надолго уехать.       — Но ты вернешься? — Фрэнк, несмотря на юный возраст, быстро начал понимать, что что-то не так и с надеждой посмотрел на отца и затем — на все так же безмолвно и неподвижно сидевшую мать.       Тот покачал головой и потрепал мальчика по волосам.       — Может быть, мы еще встретимся, — только и произнес он и ушел, захлопнув дверь.       С того самого дня прошло уже почти десять лет. Десять долгих лет, первые из которых маленький, наивный Фрэнки грезил о том, как он возвращается из школы, а дома его встречает папа, который говорит ему, что он вернулся насовсем и больше никуда не уедет, а потом они всей семьей идут есть мороженое и смеются, и все становится как раньше. Еще пару лет он злился — с тех пор, как Линда рассказала ему, что у его отца был роман на стороне, и именно поэтому она выставила его за дверь. И теперь Энтони живет со своей новой пассией в одном из городков Нью-Джерси и вполне с ней счастлив.       Несмотря на злость, Фрэнк все равно продолжал мечтать о том, что когда-нибудь он увидит отца, пусть и мечты эти были теперь куда менее радостными и идиллическими.       Но теперь, войдя в палату и увидев там своего отца, Фрэнк не чувствует абсолютно ничего из того, что ощущал, рисуя в своем воображении картины долгожданного воссоединения семьи.       Ничего светлого, радостного, волнительного.       Лишь ощущение, что теперь уже точно все. Конец.       Его отец тянет руку в знак приветствия, и Фрэнк не хочет тянуться в ответ, словно этим движением он признает неизбежное, словно скрепит договор со смертью одним простым рукопожатием с человеком, ни при каких других обстоятельствах не появившимся бы в его жизни снова.       — Здравствуй, сынок, — произносит он низким голосом, который Фрэнк уже давно забыл, и опускает взгляд под пронзающим взглядом ореховых глаз. Не пытливым, не теплым. Упрямым. Отчаянно-злобным.       — Фрэнк, твой отец здесь, потому что… — Линда нарушает тишину, и голос ее, ломкий и хрупкий, приводит в ярость.       — Нет! — Фрэнк встает, едва не опрокидывая стул, но потом берет себя в руки. — Даже не смей говорить об этом, слышишь?! Все будет в порядке, ты справишься, ты выздоровеешь, — он ощущает, как волна истерики накатывает на него, ведь знает, что вероятность этого с каждым днем приближается к нулю, и он просто обманывает сам себя, каждый день проговаривая вслух слова, что уже давным-давно не успокаивают.       Это просто детский сад — вести себя так, и Фрэнк понимает это, но все равно распахивает дверь и бежит прочь, представляя в голове голос матери, которая говорит его отцу, что он никак не смирится с тем, что она вот-вот умрет, что наверняка просит его позаботиться о сыне, когда ее не станет — иначе зачем он вообще здесь?       Он стискивает кулаки до боли, вжимается в угол в каморке для швабр и закрывает глаза. Дышит медленно и глубоко, настолько, что, кажется, и само время застывает, чтобы дать ему шанс успокоиться и принять то, что происходит сейчас в палате в другом конце коридора. И не замечает, как засыпает.       Когда он возвращается в палату, отца уже нет. Линда не спит, и он тут же тянется ладонью к ее. Ему не стоило вести себя так, но ведь и он не всесилен — слишком долго держится, слишком о многом молчит. И она не говорит ничего, потому что понимает это. Просто смотрит, долго и внимательно.       В затянувшемся молчании веки обоих тяжелеют, и Фрэнк уже почти отключается, когда Линда сжимает его пальцы и шепчет еле слышно:       — Ты должен быть сильным, Фрэнк. Что бы ни происходило.       «Должен». Но как? Где ее взять, эту силу, если он уже совершенно пуст?       Немой вопрос, спотыкающийся о кончик языка. И вместо него лишь (а что еще он может ей сказать?):       — Я буду, мам. Обещаю.       Когда следующим утром Фрэнк входит в палату, он видит в ней лишь свернутый на кровати матрас и аккуратно сложенные на стуле больничные вещи.       И, закусив до невыносимой боли костяшки пальцев, оседает на пол и заходится в беззвучных рыданиях.