We apreciate power

Separations — Dream Eater

      Ужин — тягучее, напряженное молчание. Первые несколько минут Энтони пытается сгладить обстановку, но любые его высказывания натыкаются на стену, и он в конце концов замолкает. Вместо человеческих голосов — звяканье вилок о тарелки. Вместо историй и вопросов о чем угодно — лишь немое «когда же это закончится?»       Анна даже не пытается быть дружелюбной или строить из себя радушную хозяйку. Она демонстративно не смотрит на Фрэнка, словно он здесь — мебель, пустое место, и только лишний комплект посуды за столом и занятый теперь кем-то обычно пустующий стул означают для нее, что в доме появился кто-то еще.       Фрэнк пытается не думать об этом. Занимает себя тем, что смотрит, как младший исподтишка косится на него, получая от старшего, сидящего напротив, гневные взгляды, шиканье и пинки под столом. Но когда тот в конце концов поникает и утыкается носом в тарелку, Фрэнк сникает тоже и, угнетенный этим едким молчанием, из-за которого еда потеряла вкус, а время превратилось в резину, тугую и не тянущуюся ну никак, выходит из-за стола раньше всех и, поблагодарив за ужин, с шумом задвигает стул на место и плетется в свое новое обиталище. Он чувствует себя выжатым до капли и тяжелым настолько, что ноги еле отрываются от пола, когда он переставляет их, поднимаясь по ступенькам вверх, а грудь кажется скованной, и каждый вдох — словно поверхностный, а выдох и не ощущается вовсе.       Он сразу же падает на кровать и спит долго и без сновидений. Просыпается, как и засыпал, в глухой тишине — ниоткуда не слышно никаких звуков, и определить, какой сейчас час и есть ли кто-то дома, трудно. Да и незачем. Он переворачивается с живота на спину и разминает слегка затекшую руку, которой всю ночь прижимал к себе подушку, и медленно моргает, глядя в потолок.       Приоткрытое окно беспощадно пропускает в комнату сырой воздух. Фрэнк втягивает его носом, высовывается из-под одеяла, но тут же натягивает его на себя обратно, ежась и покрываясь мурашками. Незримая, но такая тяжелая борьба длится недолго — голод дает о себе знать, поэтому, наскоро одевшись, едва не стуча при этом зубами, Фрэнк наконец выбирается из комнаты и осторожно спускается вниз.       Кухня выглядит почти по-операционному стерильной. Сверкающие поверхности, шкафчики, негостеприимно пустой стеклянный стол. Фрэнк не видит ничего, что можно было бы просто взять и съесть. Роется в шкафчиках, находит арахисовое масло и хлеб и делает себе тост. Заваривает чай, а затем ест все это в оглушающей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов над аркой, ведущей в гостиную. За долгие месяцы, что Линда провела в больнице, он привык к тишине и одиночеству, но если дома они, сперва опустошавшие, стали затем чем-то обыденным, то здесь попросту давят, заставляя быстрее доесть еду, одеться и убраться прочь.       Обратно он не торопится совершенно, поэтому, сделав все дела, слоняется, теперь уже без цели, особо не разбирая дороги — собственно, все равно, куда идти, если дома не ждут. Улицы настолько тихи и безлюдны, что похожи на декорации из постапокалиптического фильма, где человечество стерли с лица земли, и все, что осталось — черные стекла безликих домов, деревья с крючковатыми пальцами-ветками, с которых вот-вот начнут опадать первые желтые листья, бессмертный, пошедший трещинами асфальт и редкие бумажки, перекатываемые ветром.       Фрэнк идет через это все, словно он — последний выживший, шаркая подошвами, и серость вечера давит на него, разбавляя перманентную усталость и безразличие ко всему смутной, едва ощутимой тревогой.       Чужие, внезапные голоса в тишине режут по ушам — визгливый вскрик на контрасте кажется почти оглушающим. Фрэнк замирает, обращается в слух, напрягаясь, готовясь услышать еще один вопль. Но вместо него теперь — лишь глухое мычание.       Озирается по сторонам и понимает, что кладбище, скрытое за зелеными кустарниками, — единственное место, откуда могут исходить эти звуки. Медленно крадется, словно его могут увидеть из-за высокой, густой, давно не стриженной живой изгороди, вжимается в нее лицом — ветки почти царапают щеки, и приходится щурить глаза, чтобы увидеть что-то сквозь мозаику листьев. И почти не дыша наблюдает за разворачивающейся перед ним картиной.       Двое подростков возраста Фрэнка или чуть старше обступили парнишку, совершенно невзрачного на вид. Один из них делает угрожающе резкий шаг вперед, и парнишка тут же спотыкается и падает задницей на могильную плиту. Фрэнк не слышит ни слова из того, о чем переговариваются эти двое, пока их несчастная жертва пытается встать, но совершенно четко ощущает витающий в воздухе страх. Ужас, до дрожи в собственных коленках, захлестывает его, смешиваясь в голове с громким гоготом тех двоих, когда бедолага в очередной раз падает и наверняка больно ударяется спиной.       Лица обоих мучителей искажены, каждое по-своему. Белобрысый, шкафоподобный испытывает почти радость, маниакальную, граничащую со щенячьим восторгом, и глаза его даже в полумраке светятся каким-то дурацким ликованием. Черноволосый — сосредоточен. Ни злости, ни удовлетворения, холодное спокойствие. И это пугает больше всего. Потому что от таких, как известно, ничего хорошего не жди.       Поэтому когда тот наклоняется к бедному, так и не поднявшемуся с земли парнишке, Фрэнк выскакивает из укрытия и орет во всю мощь своих легких:       — Эй, вы, придурки! Оставьте его!       Все трое поворачиваются на звук. Белобрысый замирает в тупом оцепенении, на лице черноволосого теперь — совершенно пугающая ярость. Помешали. Отвлекли. Какого черта? Кто посмел? Он скалится и щурит глаза, и как же глупо, что Фрэнк не прячется, наивно думает, что сумерки и надвинутый почти до носа капюшон скроют его лицо достаточно, чтобы его не узнали потом где-нибудь на улице. Он просто, вцепившись пальцами в ветки изгороди, стоит, пока несчастный паренек сообразит, что самое время делать ноги. И когда тот наконец скрывается с поля зрения, и сам начинает бежать.       — Это кто еще такой, черт возьми?! За ним, блять, за ним! — он слышит это за своей спиной, ощущает лопатками, затылком и кончиками ушей. Злобные выкрики растекаются по телу холодящим чувством тревоги, но адреналин выжигает его, до шума в ушах, до горящих легких, до зудящей боли в пятках, пока не остается ничего, кроме желания бежать. Быстрее. Еще быстрее. Чтобы оторваться, чтобы не догнали.       Он едва не вскрикивает нервно-радостно, когда видит впереди отцовский дом. Перепрыгивает через низкий заборчик и калитку, ведущую на задний двор, и практически вжимается в стену под кухонным окном.       Ругань и выкрики еще долго слышатся то тут, то там, и лишь когда они стихают окончательно, — и вокруг, и в его голове, Фрэнк выдыхает и прикрывает глаза. И осознает наконец что, скорее всего, попал.