We apreciate power

Abyss, Watching Me - Not Coming Home, Pt.4

      Ничего, кроме рефлексии.       Все, во что превращается его окружение — непрошибаемое молчание. Раздражающее, напрягающее. Все те же опущенные в пол глаза, все те же губы-ниточки.       Во время совместных ужинов Фрэнку так и хочется встать из-за стола, отодвинуть стул, так, чтобы ножки проехались по полу с режущим уши звуком, а затем заорать во все горло: «В чем я, мать вашу, виноват?!». Но ножки стульев подклеены войлочными накладками, поэтому не издают шума. И сам Фрэнк просто не хочет начинать это. Он — заведомо проигравший, хоть и виноват лишь в том, что он есть.       Поэтому приходится привыкать.       Привыкать к тому, что никто не интересуется, как дела в школе. Завел ли он новых друзей. Какую книгу читает сейчас. Никаких совместных приготовлений еды или семейных просмотров кинофильмов или передач по телевизору.       Есть они четверо. А есть он.       И все, что ему остается — изо дня в день плестись на свинцовых ногах из школы, делать домашние задания, а затем снова выбираться из дома. Куда угодно, лишь бы тишина не давила на уши. Лишь бы не слышать, как Анна в очередной раз пилит отца, а сводные братья веселятся вдвоем. Он везде третий лишний. Но думает, что со временем совершенно точно к этому привыкнет.       Он и не замечает, как замыкается в себе. Как одиночество становится чем-то привычным, а бесцельные прогулки до темноты — тем, без чего он просто не может выжить. Ему не впервой отгораживаться от других, но если пока Линда была жива, это было скорее способом сохранения энергии, то теперь — неизбежность. Никаких проблесков надежды, никаких шансов, что все будет как прежде. Одна пустота, серость и хлюпанье луж под подошвами, когда в очередной раз бредет куда-то, не зная, куда.

***

      Когда Фрэнк впервые встречает Элис и она рассказывает ему, что тридцать лет назад вслед за любовью своей жизни покинула Гавайские острова, ему кажется, что она привезла Гавайи с собой. В ее смехе ему чудится шум моря и мягкое, шаловливое перешептывание волн, в глазах — яркое мерцание звезд на ночном небе, а вместо морщинок вокруг глаз, лукавых и смешливых, лучи заходящего за горизонт закатного солнца.       Их встреча — нелепая случайность промозглого позднесентябрьского дня: одна из ее пяти собак просто опутывает ноги Фрэнка поводком, и он, не удержав равновесия, плюхается задом в холодную лужу.       Элис хохочет как девчонка, и ей приходится прикрыть рот ладонью и состроить гримасу сожаления, в которой не было необходимости, потому что Фрэнк, впервые услышав ее заразительный, чистый и искренний смех, так похожий на мамин, смеется тоже. И, несмотря на то, что одежда сразу промокает насквозь и кожу начинает сковывать неприятный холод, чувствует себя так хорошо, как давно уже не чувствовал.       — Бедный мальчик, — говорит она, уже даже не пытаясь скрыть улыбки, и протягивает ему руку, чтобы помочь встать. Собаки терпеливо сидят рядом и внимательно — Фрэнку даже кажется, что оценивающе — смотрят. — Твой дом далеко отсюда? — Фрэнк кивает, и тогда она безапелляционно приобнимает его за плечо и слегка прижимает к себе: — Значит идем ко мне.       До дома Элис они добираются за пять минут, и, взглянув на входную дверь — деревянную, выкрашенную в ярко-синий цвет, Фрэнк уже решает для себя, что это лучшее место на свете. И убеждается в том, что не ошибся, сразу же когда Элис, открыв ее, впускает в дом всю свору, тут же радостно разлетающуюся по гостиной, и самого Фрэнка.       Пуфики и мягкие кресла — везде. Словно бежевый ковролин — это пустыня, а они — гигантские эхинокактусы и причудливой формы цереусы с яркими цветками-подушками с непонятными узорами, пестрота которых проникает в самое сердце, оплетая его блестящими нитками, которыми они вышиты.       — Вот, это старые джинсы моего сына, — Элис вытягивает его из молчаливого созерцания, протягивая ему одежду. И Фрэнк берет их без лишних возражений и кивает благодарно, когда она указывает ему на ванную.       — Ребятки, дайте Фрэнку пройти, — притворно ворчит она, когда собаки обступают его со всех сторон, подставляя под ладони свои мохнатые головы и тычась в них одинаково мокрыми черными носами. И когда он наконец добирается до ванной и закрывает за собой дверь, он даже чувствует себя спасенным. И усмехается этой мысли, не осознавая даже, насколько она пророчески верна.       Джинсы оказываются ему настолько впору, что он даже удивляется. И в душе, забывшей за многие месяцы, что это вообще такое, поселяется смелое, но кричаще-яркое чувство, что он — дома. Оно обескураживает и окутывает спокойствием одновременно. Фрэнк выплывает из ванной, словно в тумане, и находит себя лишь спустя несколько мгновений, сидящим на пуфике с чашкой горячего какао в руках.       — Норманди, нельзя, это для Фрэнка, — звяканье браслетов на запястье, шутливый щелчок по собачьему носу и протянутая тарелка с печеньем возвращают его в реальность окончательно. И сейчас, когда она теплая, с шоколадными каплями и пеканом, прижавшейся к ноге теплой пёсьей тушкой и мягким ворсом ковра, Фрэнк совершенно не против.       Элис молча смотрит на него, внимательно, словно пытается увидеть что-то в его взгляде, сосредоточенном на чашке и очередной мохнатой мордочке, пытающейся сунуть в эту чашку нос, а затем уверенно, сама себе кивает, словно получила ответы на все вопросы, пока Фрэнк жевал печенье, запивая его какао.       — Ты утонул в тоске, мой дорогой, — Фрэнк распахивает глаза и замирает, с чашкой на полпути к губам. Вот так просто, не спросив ни слова, как будто он действительно открытая книга. Которую никому прежде, кроме Линды, не удавалось, да и не было позволено читать. А Элис, он понял это уже в первые минуты их знакомства, ни у кого и никогда разрешения не спрашивает.       Прямолинейная и непрошибаемая, как волнорез, но с сердцем настолько чутким и мягким, что это кажется почти чудом. Настолько, что Фрэнк даже не злится и не бесится оттого, что кто-то вот так просто, как «купи в магазине молока по дороге из школы» выложил перед ним все его страдания, облаченные в одну меткую фразу. И лишь кивает головой, снова опуская взгляд в чашку.       Ему не хочется ничего говорить, но он отчего-то уверен, что Элис и не станет расспрашивать, до тех пор, пока он сам не решит все рассказать. А решит или нет — он и сам не знает. Слишком больно ворошить прошлое, слишком царапают горло и сердце воспоминания. И слишком пусто теперь, настолько, что слова не идут.       — Ты можешь приходить сюда, когда захочешь, — ладонь Элис мягко опускается на его плечо, а затем она снова прижимает его к себе — короткое, но такое необходимое объятье. — Мы с ребятками будем очень рады компании.       Фрэнк кивает снова и смотрит с благодарностью, а глаза его, излучая тепло, которое он испытывает сейчас к этой совершенно невероятной женщине, начинают слезиться. Потому что забыли, что это такое — смотреть без усталости, злобы или неприятия происходящего. Смотреть с теплом, нежностью и любовью.