We apreciate power

The Disaster Area — Fade (Omega)

      Его возвращения домой — всегда поздние, после ужина. Приветствия — сухие и тихие, в затылки отца и Анны, смотрящих телевизор в гостиной. И ее сомкнутые, поджатые губы, когда она оборачивается на его голос, на недовольном лице. Фрэнк чувствует, как она закипает каждый раз, когда за ним захлопывается изнутри входная дверь, когда он ужинает в одиночестве и моет посуду. И не понимает, почему.       Он ведь действительно старается не попадаться ей на глаза — не этого ли она хотела? Конечно, для нее было бы идеально, если бы его вообще здесь не было, но Фрэнку кажется, что то зло, которое он ей преподносит, наименьшее из наименьших. Он ведь даже убирает за собой тарелку. И все, что говорит ей за целый день — это «привет», «спасибо за ужин» и «спокойной ночи».       Он правда старается быть незаметным, но пропасть неприязни между ними с каждым днем все шире и шире, а ниточка ее поджатых губ все тоньше и тоньше. И отец с его вечным бесхребетным нейтралитетом совсем не помогает никому из них.       — Ей нужно время, — однажды все-таки выдает он, на выдохе, опустив плечи и взгляд. — Ты же понимаешь, Фрэнк, она…       Фрэнк понимает, но кому от этого легче? Хочется спросить, зачем вообще он здесь. Почему его отец просто не забил на клятву, данную женщине, с которой уже давно не жил и которой уже и в живых-то нет? Похоронил бы свое обещание вместе с Линдой, и дело с концом. Да только, видимо, совесть-то не похоронишь.       Но и говорить об этом никто не хочет. Молчаливые переглядки, поджатые губы, скрещенные на груди руки, опущенные плечи, презрение, непонимание и неловкость. Фрэнк барахтается во всем этом изо дня в день, вязнет. Хочется слиться с мебелью, стенами, обрести суперспособность быть невидимым — поэтому выскальзывать из дома без завтрака — не следствие того, что в который раз уже проспал, а необходимость, постепенно превращающаяся в привычку. Изъедающую, мучающую.       И настроение — ниже плинтуса, а ведь дальше — школа, нудные уроки, тупые одноклассники. Все, кроме Майки.       Фрэнк благодарен Вселенной за то, что в самый первый день в новой школе свободным осталось одно единственное место рядом с ним. И порой даже хочет назвать его своим другом, потому что создается впечатление, что он — один из тех, его бывших, из прошлой, до всего этого, жизни.       Он почти сразу убеждается, что Майки — не Джерард. Спокойный, уравновешенный, собранный, с умными глазами за бликующими от света кабинетных ламп стеклами очков, с улыбкой, которая редко трогает его губы, но если это все же происходит — обезоруживает совершенно. И умеющий поддержать совершенно любую тему для разговора.       Он всегда отгоняет Джерарда от Фрэнка и ловит, кажется, почти виновато даже, каждый его взгляд в сторону своего брата. И однажды, после того, как они оба становятся свидетелями очередной потасовки, тихим голосом рассказывает, что Джерард не всегда был таким. Что раньше, когда они жили у бабушки, он был совершенно обычным подростком, немного закосмплексованным, но добрым и отзывчивым. Но все изменилось после того, как она умерла, и им пришлось вернуться в родительский дом. И только из-за того, что их отец — очень влиятельный человек, никто не говорит Джерарду и слова в ответ на его жестокость. И сам Майки тоже не может.       Фрэнку хочется спросить, почему, и в голову лезут разные версии, до самых страшных, где и сам Майки, также, как и другие ребята, избитые Джерардом, пятясь в какой-нибудь самый дальний и темный угол, утирает кровь, вытекающую из носа или разбитой губы. От этих мыслей хочется содрогнуться и очень хочется узнать, почему все-таки, но он держит эти вопросы при себе, тоже опасаясь. Откровенности за откровенность. Он-то так и не рассказал Майки о себе ничего, кроме того, откуда переехал. И каждый раз, едва тот начинает пытаться распрашивать, переводит тему — на что угодно. И выдыхает с облегчением, потому что Майки тут же подхватывает — и вот они уже обсуждают очередную книгу или игру, или новый трек группы, которую оба слушают. И это начинает быть похожим на идиллию.       Пока не появляется Джерард.       У Фрэнка уходит не так много времени, чтобы понять, что исключительная вежливость и терпение, проявляемые к нему Джерардом — лишь особая привилегия. Которую он заслужил — чем? Своей неразговорчивостью? Просто тем, что сидит рядом с его младшим, как оказалось, братом? Чем-то, чего Фрэнк о себе не знал?       Вся школа ходит перед Джерардом на цыпочках, все боятся его, и каждого, кто смеет перейти ему дорогу, ждет очень и очень незавидная участь.       В этом Фрэнк тоже убеждается довольно быстро.       Если в его прежней школе драки были чем-то из ряда вон, то здесь не было и недели, чтобы кто-нибудь не ушел домой до окончания занятий с разбитым носом, разодранными о тротуарную плитку ладонями или перебитыми пальцами или не отсиживался у медсестры, ожидая, пока приедут родители. И для Фрэнка это все — чересчур.       Чересчур насилия, чересчур страха — чужого и собственного. Забитые, вечно дерганые ученики, учителя, которые просто не лезут в это. Даже атмосфера в коридорах во время перерывов — неизменно тревожная и гнетущая, несмотря на то, что октябрь выдается на удивление теплым, и солнечные лучи, настойчивые и мягко согревающие, проникают сквозь тонкие окошки над дверями классных комнат и оставляют на полу отсветы-прямоугольники.       Он не понимает, как они вообще могут так жить, и это непонимание смешивается со злостью и жаждой справедливости в кипучий, дымящийся коктейль, грозящий вылиться наружу и выплеснуться наконец на причину всего происходящего.       А причина, с извечной улыбкой на лице — радость с примесью самодовольства — изо дня в день находит его во время перемен, подсаживается во время ланча — Джерарду, кажется, вообще глубоко все равно, что Фрэнк игнорирует его, просто доедает свой обед и уходит. А иногда и даже посылает открытым текстом.       Непрошибаемый. Самоуверенный. Надоедливый.       За их с Джерардом общением следит вся школа. С безразличием, любопытством, недружелюбием, завистью, злостью. Фрэнк смотрит на очередного избитого Уэем и его бугаем-прихвостнем одноклассника, парня с параллели, младшеклассника или кого-нибудь возраста самого Джерарда, и часто ему кажется, что вот-вот терпение Джерарда лопнет, и, услышав очередной молчаливый отказ или просьбу идти куда подальше, он просто врежет ему в челюсть, вытащит на задний двор и выбьет из него всю дурь. Но проходят дни, недели, а Джерард не трогает его. И Фрэнк никак не может понять, почему.       Не он один.       В его день рождения его зажимают в туалете на третьем этаже. Шипя хватают за шкирку: «Что в тебе, блять, Айеро, такого?», толкают в стену. Ударяется больно, голова сразу начинает болеть, а позвоночник и лопатки — неприятно ныть.       Банда Джерарда, пусть и состоящая всего из двух человек, — главная в школе. Но ведь никто не запретит объединиться и другим. Особенно если эти другие просто чертовски злы.       За дверями туалетной комнаты — хэллоуинское костюмированное веселье. Внутри нее — неприкрытая ничем ярость и натуральные, не нанесенные гримом оскалы.       Четверо на одного — Фрэнк, в общем-то, понимает их.       И молчит.       Молчит на все их выпады.       Молчит, когда один из них, тыча ему пальцем в грудь, говорит, что наверняка Джерард просто зажимает его в этом самом туалете и вытворяет с ним всякое. Поэтому и не трогает как-то иначе, чем засовывая ему руку в штаны.       Фрэнк реагирует на эти фантазии привычной тишиной и сомкнутыми губами. Отсутствие реакции раздражает их, а Фрэнк почти развлекается, глядя, как они бесятся, но не могут к нему подойти, потому что в глазах каждого из них сомнение: а если эта догадка окажется правдой? А если Джерард действительно..?       — Ты — шлюха, и мать твоя, наверняка, такая же, — сплевывает, наконец, на пол один из них. — Идем, — и разворачивается, чтобы выйти.       Еще не зная, как Фрэнка переклинит.       Четверо на одного — сейчас это не беспокоит его совершенно.       Пока он не отвечал им и не набрасывался на них с кулаками, они боялись трогать его. Но теперь у них развязаны руки. Потому что Фрэнк начал первым.       Все заканчивается быстрее, чем он рассчитывал. У него всего-то несколько ссадин, разбитая губа, течет носом кровь и его пару раз, но с особым усердием отпинали по ребрам. И теперь, лежа на полу туалетной комнаты, он понимает, что хотел этого. Что чертовски нуждался в том, чтобы заболело как следует — тело, не душа, как обычно, не сердце, сжимающееся от тоски.       Он протягивает ладонь вперед и завороженно смотрит — на предплечье расцветают синяки, как цветки чертополоха — сине-сиреневые, отвечающие колкой болью на каждое прикосновение. Прикрывает глаза и шумно выдыхает — ребра отзываются на это протестом, нервные окончания кричат, и приходится замереть, чтобы затем медленно, сквозь сомкнутые зубы выпустить оставшийся в легких воздух.       — Фрэнки, что ты здесь делаешь?       За собственными тихими стонами и шипением не услышал приближающихся шагов, и стонет снова, теперь от отчаяния — настоящего, потому что чувствует себя зверьком недобитым, на которого наткнулся долго выслеживавший его хищник.       — Эй, эй, ты как? — чувствует, как Джерард осторожно берет его под мышки и поднимает, прижимая к себе. Усаживает спиной к стене и тем же, как и в первый день, осторожным движением приподнимает его подбородок, критически осматривая лицо.       — Кто тебя так?       Фрэнк молчит. Он не намерен выдавать тех, кто сделал это, в конце концов, он сам нарвался. И если Джерард будет мстить за него — а Фрэнк почему-то уверен, что будет — это будет выглядеть более чем красноречиво.       Поэтому губы привычно поджаты. Глаза смотрят с уже знакомым вызовом.       — Ладно. Не хочешь — не говори, — милостиво соглашается Джерард и достает откуда-то из недр собственного рюкзака носовой платок. Смачивает его водой и аккуратно вытирает уже засохшую кровь.       Фрэнк вновь сжимает зубы и с шумом выдыхает.       — Больно? — в голосе искреннее волнение, в глазах — тревога, и рука с носовым платком замирает где-то на полпути к уголку губ.       Больно. Только не от того, что делает, а от этой чертовой заботы.       — Зачем? — Фрэнку непонятна эта забота, он сжимает его запястье и отводит руку Джерарда от себя, опуская ее вниз.       — Затем, что лучше бы ты держался ко мне поближе. Тогда бы тебя никто не тронул, — почти огрызается Джерард. Ответ звучит совершенно невпопад, и глаза Фрэнка сужаются.       — Ни за что не стану таким, как ты, — шипит со злостью, но сам же себе мысленно затыкает рот. «Каким это таким?» — вот вопрос, которого он ждет в ответ на свое гневное шипение. Но не слышит.       Джерард встает с пола, лишь пожав плечами, выбрасывает носовой платок в мусорное ведро и мимолетным прикосновением скользит ладонью по щеке Фрэнка.       — С днем рождения, Фрэнки, — вслед за прикосновением — мягкий поцелуй в лоб, осторожный, почти невесомый. И пока Фрэнк не успел опомниться, дверь туалета закрывается, и он остается один.