We apreciate power

Mother Mother — Worry

      — И это ты называешь костюмом на Хэллоуин?       Фрэнк не хочет идти домой в таком виде, поэтому из школы отправляется к Элис. Он не был у нее неделю — непозволительно, по его меркам, долго. И теперь сжимает руки в кулаки от волнения, надеясь, что она дома и впустит его, и ощущает себя никчемным человеком, просто решившим воспользоваться ее добротой.       Она пристально осматривает его лицо с налившимся синяком на переносице сразу же, как только открывает дверь, ставит на столик возле двери вазочку с конфетами, которую держала в руках, цокает и качает головой.       — Ну нет, милый, одними сладостями тебе не поможешь. Заходи, — она усмехается и треплет его по волосам. Беспокойство и множество незаданных вопросов во взгляде, но на губах — неизменная улыбка, искристая и успокаивающая. И Фрэнк расслабляется, делает шаг через порог и замирает, прикрыв глаза.       Его окутывает уютом и пряным туманом. Тыквенный пирог, яблоки в карамели и кофе с молоком и корицей — он ныряет в запахи с головой, теряясь в них, будто в старом, из детских воспоминаний, просторном, крупной вязки свитере цвета опавшей листвы — свитере Линды, который Фрэнк еще мальчишкой надевал на себя, когда она работала до поздней ночи, и ему приходилось сидеть дома одному. Тогда ему казалось, что он защитит его от всего, и в нем было тепло, уютно и не страшно — ни в грозу, ни в ливень, что темными вечерами молотил по подоконнику, ни когда вьюга завывала за окном, бросая в стекла злые льдистые снежинки.       Он делает глубокий вдох и открывает глаза.       Кресла-кактусы и цветы-подушки покоятся на привычных местах, на журнальном столике — сухоцветы и черные свечи, играющие пламенем, на книжных полках — черепа, вяло бликующие и притягивающие бездной пустых глазниц. Фрэнк замирает. Он словно попал в какую-то старую-старую сказку, и в груди теплится уверенность в том, что мама непременно читала ему такую — про тыквенный пирог, пламя свечей и уютный дом, в который приходят погостить призраки.       Пока он воображает себе все это, Элис возвращается в гостиную с миской воды, полотенцем и тюбиком какой-то мази. Указывает Фрэнку на ближайшее кресло, и он послушно опускается, тут же тонет в мягких подушках и прикрывает глаза.       Теплая вода пощипывает кожу, мазь пахнет резко и холодит — так, что ему кажется, что его легкие готовы теперь вдохнуть еще больше воздуха, пропитанного Хэллоуином и теперь еще — камфорой и заботой.       — Вот так, — Элис заканчивает, с мягким стуком опускает миску на журнальный столик, и Фрэнк открывает глаза. — А теперь рассказывай.       Он не знает, с чего начать, и смотрит на нее, сминая пальцами подол толстовки.       — Начни с начала, — она улыбается и усаживается в кресле напротив. Кладет руки на колени и делает глубокий вдох. За них обоих.       — Есть один парень… — Фрэнк опускает историю с кладбищем, намеренно, чувствуя себя при этом так, словно он — жуткий врун — просили ведь с начала. Но дальше рассказывает по порядку все.       Элис слушает молчаливо, веки ее опущены, словно она находится в трансе или вовсе засыпает, слушая, как школьные ребята колотят друг друга. Фрэнк не ждет от нее какой-то реакции вообще, как и не ждет от себя, что ему тут же полегчает, стоит лишь выговориться и выложить все, что беспокоило все эти дни. Все равно ведь что-то останется внутри, под сердцем и легкими, что-то черное, устало-гневное, скрутившееся в узел настолько прочный, что зубами грызи — не осилишь, напалмом жги — и все без толку. Поэтому просто говорит. И сам прикрывает глаза, выпуская из себя слово за словом и эмоции, из которых одни лишь раздражение и злость, поэтому потише, почти шепотом, но чтобы детишки, веселящиеся на улице, не могли перекричать.       И лишь упомянув в последний раз Джерарда, распахивает глаза.       Элис смотрит на него и улыбается.       — Значит, Джерард… — загадочно и медленно тянет она, и у Фрэнка точно так же начинает тянуть что-то внутри, растекаясь от солнечного сплетения под ребра. Как черная, вязкая патока. Как сироп от кашля — обволакивает все внутри. И это настолько странно, что Фрэнк резко встает на ноги, пугая Норманди, уснувшую у его ног и видевшую, наверняка, какие-то свои, собачьи сны, куда более значимые, чем гудение человеческих голосов-историй вокруг. Стряхивает оцепенение, трет глаза. Прогоняет прочь это непонятное нечто внутри себя. Вон, в последний день октября.       И сам скомкано прощается, чтобы нырнуть туда же. Он не хочет думать о том, что именно сейчас произошло, но знает, что даже с закрытыми глазами Элис поняла что-то такое, от чего ему лучше бежать.       Он окунается в холодный вечерний воздух и старается дышать глубже, но внутри него все по-прежнему. Хаос закипающий. Беспокойство, с которым не знает, что делать. От которого хочется только метаться из угла в угол, пока последние силы не иссякнут.       Он несколько раз обходит местный парк вдоль и поперек и оказывается на пороге дома так поздно, как никогда еще не приходил. Чтобы не встретить никого. Чтобы просто лечь спать. Потому что равновесие душевное сейчас шаткое, как башенка из деревянных брусочков, и появиться перед отцом и Анной — как выдернуть тот, что снизу. Чтобы все рухнуло с грохотом.       Такая участь постигает его надежды.       В половине двенадцатого в гостиной еще горит свет, и оба — и он, и она — оборачиваются, когда он закрывает дверь, и встают со своих мест.       — Фрэнк, где ты был? — начинает отец, медленно подходя к нему и зажигая свет в коридоре. — Мы волновались.       Теперь очередь Фрэнка поджимать губы. Потому что он не понимает, как это — волновались. За него? Они? Он мотает головой, потому что это какая-то нелепость. И не знает, что сказать, потому что внутренний раздрай, так и не успокоившийся, обращается теперь в сочащуюся ядом злость.       — Что молчишь? — Анна упирает руки в бока и смотрит на него гневно. — Ты видел вообще, который час? И что, ради всего святого, с твоим лицом?       Это самая длинная фраза, обращенная к Фрэнку, сошедшая с ее губ за все время его пребывания в отцовском доме. И он приподнимает бровь и смотрит на нее. Хочется спросить: «И что?» «А какое тебе вообще дело?» Потому что действительно, какое. Потому что после многих недель тупого игнорирования это последнее, чего он от нее — от них обоих — ждал. Но молчит.       — Фрэнк, я обещал твоей матери, что позабочусь о тебе… — начинает отец.       И вот он — тот самый брусочек, благодаря которому все рушится.       — Всем было бы лучше, если бы ты нарушил свое обещание, — едко плюет он и смотрит теперь прямо на них — видит, как вздрагивает от неожиданности отец, как Анна, распахнув рот в немом удивлении, смотрит на него.       — Да как ты… — начинает она и хмурит брови.       — Как я что? — даже представляя, как с укоризной и разочарованием качала бы головой Линда в ответ на этот взрыв гнева, он не может успокоиться. — Что я вообще тебе сделал? — скрещивает руки на груди и смотрит на Анну, теперь просто в бешенстве. — Я понимаю, я очень виноват в том, что нарушил вашу семейную идиллию. Но ведь никто никогда не упрекал тебя в том, что ты увела отца из семьи! Хотя ты и понятия не имеешь, через что пришлось пройти нам с мамой…       Он фактически срывается на крик, и плечи отца опускаются еще ниже, а выражение лица становится совершенно несчастным. Фрэнк хотел бы рассказать Анне, каково было им с матерью, когда они остались вдвоем. Как он сидел дома совершенно один, еще совсем мальчишка, когда его мама уходила на вторую работу, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Он еще много чего хотел бы ей сказать, но не может оторвать взгляда от отца и его совершенно обескураживающе беззащитного вида. И это почему-то остужает его пыл.       — Я ничего тебе не сделал, — только и бросает он напоследок, прежде чем подняться по лестнице. — Ты ясно дала мне понять, что я для тебя пустое место. Так что не вздумай больше делать вид, что это не так.