We apreciate power

Annisokay — Nihilist blues

      С того самого вечера обстановка в доме становится не только угнетающей, но и непонятной.       Следующим утром, едва Фрэнк успевает проснуться и кое-как натянуть на себя одежду, в его комнату с робким стуком входит отец. Фрэнк тут же вспоминает вчерашнее, и едкое сожаление о том, что, возможно, ему не стоило так срываться, начинает скапливаться где-то под гортанью, заставляя тяжело сглотнуть. Но оно тут же испаряется, едва Энтони произносит:       — Тебе не стоило так разговаривать с Анной. — На его лице — смесь стыда и сожаления, словно он мнется, так и не решив, какую сторону ему стоит принять. — Она не желает тебе ничего плохого, и я тоже. И действительно очень огорчена тем, что ты ей сказал…       Фрэнк не знает, как на это реагировать. Теперь ему еще больше жаль, что он вообще сказал им обоим хоть что-то, но еще больше в нем злости — почему он снова оказался виноватым? Это просто какой-то абсурд.       — А я не огорчен, пап? — идти в наступление — такая себе стратегия, но другой у него нет. Он видит, как Энтони вздрагивает от этого «пап», и сжимает руки в кулаки, чтобы снова не сорваться на крик. — Или, скажешь, я заслужил то, что имею? Я ведь не просил тебя забирать меня в свой дом. И не прошу ее относиться ко мне как к собственному ребенку. Но то, как она себя со мной ведет — что я сделал?       Энтони на это лишь качает головой.       — Будет лучше, если ты просто извинишься перед ней, Фрэнк.       Бросает это, опустив глаза в пол, и уходит, не дожидаясь очередного взрыва, оставляя Фрэнка одного, задыхаться в бессильной, совершенно опустошающей ярости.       И теперь при каждой встрече — уходя в школу или возвращаясь из нее, за редкими ужинами, на которых присутствует — ждет чего угодно — от очередных ненавидяще-непонимающих взглядов до нотаций или, еще хуже, скандалов.       И это выматывает его совершенно, опустошает и злит. Он хочет объяснений, которых так и не услышал, хочет, чтобы на него просто не смотрели то так, словно он пустое место, то как будто бы он виноват во всех грехах человечества и даже сверх того. И каждое утро становится теперь не просто плохим — откровенно дерьмовым. И уже полностью вступившие в свои права слякотные и мерзко-холодные дни добивают его совершенно.       В один из дней он выползает из постели еще позже обычного: на улице уже начало декабря, и сутки стали совсем короткими, а желание поспать — главным и единственным. Поэтому пять минут превращаются в пятнадцать, пятнадцать — в двадцать, и только когда за последним из обитателей дома захлопывается входная дверь, Фрэнк подскакивает на кровати. Толстовку натягивает на ходу, рискуя споткнуться, не видя, куда движется, и пересчитать ступеньки на пути вниз. И бежит за школьным автобусом, потому что на две секунды на него опоздал.       Догоняет и думает, что повезло, но телефон, который забыл поставить вчера на зарядку, предательски пищит и выключается спустя пять минут. А ведь он уже откинулся на сиденье, заткнул уши наушниками и прикрыл глаза в надежде хоть немного еще вздремнуть или просто побыть в себе. И мелькает мысль, что мир, кажется, против него сегодня: вдобавок ко всему теперь еще и приходится слушать гудение чужих голосов вместо музыки, которая помогла бы хоть немного привести нервы в порядок.       Звуки очередного шоу доносятся до него еще на подходе к школе. Ему и так ясно, кто все это начал, но сегодня с самого утра все более чем непонятно и странно — чем не повод изменить привычке просто постоять у дерева, лениво докуривая сигарету, а затем поплестись на занятия? Фрэнк докуривает на ходу и со всей силы вдавливает окурок в мусорку на заднем дворе, глядя на открывающуюся перед ним картину.       Перед глазами — типичный, уже приевшийся за время учебы здесь сценарий, достойный любого фильма про задиристых подростков: Джерард, схватив за волосы мелкого, щуплого девятиклассника, притягивает его к себе, лицом к лицу, а затем со всей силы бьет лбом прямо в нос. Пока мальчишка, взвыв, прикрывает ушибленное место ладонями, белобрысый дружок Джерарда, вечно таскающийся за ним, довольно гогочет, выкрикивая что-то вроде: «Будешь знать, как зажимать карманные деньги». Майки и Рэй, как обычно, стоят поодаль, глядя на все это с молчаливым беспокойством. И толпа, окружившая их всех, напоминает стервятников, вытянувших шеи в ожидании, когда на землю упадет первая капля крови.       Слишком банально, слишком жестоко и до тупого безжалостно, слишком… бесит. Недолго думая, Фрэнк перепрыгивает через скамейку и несется прямо на Джерарда, впечатывая кулак в его скулу. Он чертовски зол, и ему, в общем-то, все равно, что его ожидают последствия и что можно было ведь как остальные — просто постоять в сторонке: несправедливости ведь сейчас хватает. Но Фрэнк терпеть не может несправедливость и не хочет больше, поэтому когда костяшки его пальцев таранят самодовольную физиономию Уэя, он даже на секунду испытывает злорадное удовлетворение, глядя, как меняется выражение его лица и как он, широко распахнув глаза от удивления, выпускает из рук мальчишку. Тот плюхается на спину неуклюже, наверняка стесав себе локти и ладони, но никто не смеется, даже не смотрит в его сторону, когда он, еле поднявшись, на плохо слушающихся ногах убегает подальше.       Все взгляды устремлены на Джерарда и Фрэнка.       И в них читается лишь одно: «Покойник».       Всего секунда, но затем лицо Джерарда принимает обычное выражение.       — Фрэнки-Фрэнки, что же ты делаешь? — тянет он. Белобрысый, как верный питбуль, с грозным видом надвигается на Фрэнка, но Джерард на это лишь качает головой и жестом руки останавливает его. — Я разберусь сам.       От этого слегка небрежного тона Фрэнк только распаляется еще больше и снова налетает на него с кулаками.       Потому что что он, блять, себе возомнил? Принц вселенной, решивший, что может вести себя как мудак.       Толпа удивленно охает, когда они начинают бороться. Фрэнк — со всей яростью, Джерард — словно вполсилы, с выражением скучающего снисхождения на лице и даже каким-то сожалением, когда губа Фрэнка — даже не столько по его вине, сколько по чистой случайности — оказывается рассечена, и на ней выступает капелька крови. Как будто все происходящее для него — лишь развлечение, а размахивание руками — только для того, чтобы отделаться, не потерять лицо, отмахнуться, как от назойливой мухи. И это Фрэнка бесит, просто чертовски, чертовски бесит.       Он вкладывает в удары всю свою злость и отчаяние, потому что чувствует себя ничтожным: они не приносят ничего, кроме расползающейся по лицу Джерарда нахальной улыбки. Накатывает осознание, что это все бессмысленно. И бьет в очередной раз уже не в полную силу даже, но тут же замирает в шоке, когда разбивает Джерарду бровь. Они застывают оба, и затем, как в замедленной съемке, Джерард медленно тянется ладонью к лицу и осторожно проводит пальцами, стирая вытекающую кровь, а затем подносит их к глазам, цокая и качая головой.       С какой-то издевательской добротой. Как будто все это время имеет дело с маленьким ребенком.       Фрэнку хочется заорать от этой непрошибаемости, он и сам не понимает, почему реагирует на все это так, почему бы ему просто не унести ноги, пока он еще может это сделать?       Но нет, он замахивается для очередного удара.       Благоразумие сегодня — не его сильная сторона, и он жалеет о том, что не остановился вовремя и не ушел, когда вместо того, чтобы нанести его, сгибается пополам, давясь порцией воздуха, который так и не успел до конца вдохнуть.       Его желудок скручивается в узел, а мышцы живота и легкие горят, и он цепляется, как утопающий, за запястье Джерарда, протягивая руки над головой, пока тот тащит его за шкирку, как нашкодившего котенка, волоча по полу обратно в школу. Не говоря при этом ни слова. Майки пытается бежать за ними, действительно теперь напуганный, но Джерард жестом останавливает его, и Боб уже тут как тут — с крепкой хваткой на тонком запястье.       И когда дверь туалета, с ноги распахнутая Джерардом, ударяется о кафель, Фрэнк закрывает глаза и думает лишь о том, что ручка наверняка оставила трещины и сколы — это всяко лучше, чем представлять себе то, что произойдет с ним сейчас.       Его вздергивают вверх — и желудок делает кувырок, как на американских горках. Но вместо мягких, обтянутых кожзамом подголовников сидений — холодный и жесткий кафель.       — Что ты, блять, делаешь? Отпусти меня! — Фрэнк пытается пинаться, вырываться, но получает на это лишь очередную порцию снисходительной улыбки. Может, Уэй с его бледной кожей и аккуратными чертами лица и кажется почти эфемерно-щуплым, но силы у него достаточно для того, чтобы удерживать Фрэнка, не давая ему высвободиться и просто уйти.       — Ты такой горячий, когда злишься, Фрэнки, — шепчет ему прямо в ухо Джерард, прижимая его запястья к стене, пока Фрэнк жмурится и шипит от шума в голове и ноющей боли во всем теле. — Не бойся, я не причиню тебе вреда.       Медленно, осторожно ведет кончиком носа от уха и вниз, до линии ключиц. И Фрэнку почему-то не кажется, что он лжет, хотя то, что происходит и выглядит странно настолько, что не виделось ему ни в одном из мелькавших у него в голове исходов этой драки. А может, от неожиданно приятных прикосновений, от которых если и хочется начать дергаться и уворачиваться, то только ради принципа, просто совершенно отключился мозг?       Фрэнк не может об этом думать, лишь о ладони, теплой и удивительно гладкой, которая скользит по его груди и животу прямо под толстовкой и футболкой и мягко поглаживает бессовестно и красноречиво покрывающуюся мурашками кожу. И чувствует, как помимо его воли руки, вздернутые кверху, расслабляются и напряженный позвоночник превращается в желе.       — Ч-ш-ш, — выдыхает куда-то ему в шею Джерард, нежно и осторожно очерчивая контуры ребер кончиками пальцев, когда Фрэнк давится вдохом от этих почти невесомых прикосновений. — Я же сказал, что не причиню тебе вреда. Просто ничего не могу с собой поделать. Ты так редко обращаешь на меня внимание, Фрэнки.       В голове Фрэнка это все выглядит как издевательство, нелепая шутка: чокнутый самопровозглашенный король школы, бьющий все, что движется, касается губами его лица, слизывает кровь, вытекшую из рассеченной губы — в какой из вселенных такое возможно?       Фрэнку хочется дать себе пощечину, когда он начинает понимать, что ему действительно нравится то, что вытворяет с ним Джерард. Он не чувствует исходящей от него опасности, не видит в его глазах злости или мстительного удовольствия. Только осторожность, сосредоточенность и нежность. Но в себе самом он снова ощущает странное до подгибающихся коленок желание опустить руки, чтобы обвить ими шею Джерарда, и это тревожит его. Поэтому, заглушив это млеющее нечто внутри, понимает, что сейчас важно только одно — вырваться и скорее бежать.       Дверь туалета внезапно распахивается, и кучка мелких пацанов замирает на пороге, глядя на них большими от удивления глазами. Джерард резко поворачивается к ним и рявкает: «Пошли вон!!! Вон, я сказал!» И в этот момент Фрэнк чувствует, что его хватка ослабла из-за секундного замешательства. Пользуется этим, вкладывает последние силы в то, чтобы освободиться и выбегает, чуть не сбив с ног одного из мальчишек, так и застывших в оцепенении в дверном проеме.       Пока бежит в кабинет химии, слышит — то ли у себя в голове, то ли на самом деле — довольное: «Я знаю, тебе понравилось Фрэнки», сказанное голосом Джерарда. И голос этот сбивает его с ног. К черту школу, просто отсюда прочь. Чтобы больше его сегодня не видеть, этого долбаного самовлюбленного и невыносимо бесячего Джерарда.       Он даже не ищет Майки, чтобы сказать, что уходит, просто под дребезжание звонка на урок выходит, на ходу закуривая сигарету. Сейчас хочется одного — исчезнуть, чтобы больше никогда не видеть всего этого. Бежать без оглядки, все равно, куда, лишь бы подальше. И сердце отчаянно колотится в груди, пока в голове роятся мысли и собираются в облачка, как дым, что выдыхает Фрэнк из своих скованных снова нахлынувшими на него непонятными чувствами легких.