We apreciate power

Найтивыход - Вечный двигатель

      — Моя сестра живет в Техасе.       Вот так просто, вместо: «Привет, Фрэнк, как дела?», потому что, наверное, и так видит — по нахмуренному лбу, слишком уж раннему появлению, поджатым губам и чуть более решительному, чем следовало, хлопку двери, реакция на который — лишь слегка приподнятая правая бровь и даже не вопросительный, скорее изучающий взгляд.       — У Марты небольшое ранчо, — продолжает она, как ни в чем не бывало. — И артрит. И больная спина. И лошадь, старая кляча, еще древнее, чем она сама, которая отказывается ее возить и лягается как дьяволица, если подойти к ней с седлом и уздечкой.       Фрэнк не понимает, к чему она ведет, хотя чувство, что неспроста все это, не покидает, но слушает, ощущая, как сходит раздражение от очередного бесполезного учебного дня, дурацкого холода и Джерарда, оставляя после себя легкость и пустоту.       — Марта все время садит только кукурузу и картошку, как будто в Техасе этого добра у кого-то нет, а потом жалуется, что некому это все убирать и есть. И сколько бы я ей ни говорила, чтобы она продавала эту клятую ферму — не соглашается ни в какую. Чутье, говорит, не велит. Говорит, эта ферма еще пригодится, — голос Элис из загадочного становится притворно-ворчливым, но в каждом слове любовь и нежность, а еще тоска — кусачая и сжимающая сердце.       — Как твой день? — эта тоска повисает в воздухе, и Фрэнк переводит тему — что-то будничное и обыденное (если с Элис такое вообще возможно) сейчас совершенно не будет лишним — и вытягивает из-под лестницы пакет с собачьим кормом. И пока наполняет миски, слушает истории о старушке в цветочной шляпе, поколотившей сумочкой кассира, ошибившегося на два цента, выдавая сдачу, о том, что Милиус, коренастая боевая дворняга на смешных, чуть кривоватых ножках, испачкался во время прогулки настолько, что превратился в сплошной комок грязи, и о том, что в этот день тридцать один год назад она впервые увидела, как любовь всей ее жизни сходит с корабля.       — Я утонула тогда, — говорит она, мечтательно погружаясь в прошлое и отхлебывая чай с гибискусом и черной смородиной. — Увидела, как он шагает по трапу — и все. Упала там, где стояла, — она смеется, а Фрэнк гадает, всерьез она или просто шутит так. Но потом понимает — буквально. — А руки его — спасательный круг, кольцом вокруг меня. И больше не расставались ни на минуту.       Она замолкает, и чашка звякает о блюдце, словно точка в истории, звонкая и немного режущая слух. Фрэнк не верит в такие чувства, не верит в то, что кто-то будет с ним навечно — его вера сломана, разбита тишиной больничной палаты, тяжелыми, еле слышными вдохами и выдохами и бесконечной вереницей цапель-капельниц на длинных стойках.       — Не бойся когда-нибудь доверить кому-то свое сердце, — Элис знает, о чем он молчит, и слова ее звучат тяжело и осторожно, словно сейчас она пытается подойти ближе к диковатому зверьку, не имея понятия даже, как он себя поведет.       Фрэнк так и не начал о себе говорить, не открылся даже немного, и стена, которую он вокруг себя построил, заглушает то, что она сейчас пытается до него донести. Но он не бесится и не отгораживается — верит, что она действительно желает ему счастья, хоть и думает, что она не совсем понимает, о чем говорит — женщина, чья любовь всей жизни живет теперь на каминной полке, женщина, которая зовет своих собак именами кораблей, которые из порта в порт миля за милей вели его к ней.       Фрэнк не хочет врать ей, что у него еще все впереди. Что его сердце когда-нибудь оттает, что он позволит ему почувствовать трепет, радостный и счастливо-волнительный. Что привяжется к кому-нибудь настолько, чтобы остаться рядом. Потому что не хочет потерять, до смерти боится и знает, что ничто не вечно — только в сказках люди настолько смелые и отважные, чтобы проживать вместе жизнь, зная, что они есть друг у друга и будут всегда и что никто их друг у друга не отберет.       Он сломан, испорчен потерей. Но будет ложью, даже ложью самому себе, если он скажет, что где-то в глубине души он не нуждается в том, чтобы почувствовать наконец себя живым, нужным, важным, любимым. Несмотря на то, что, даже по собственным меркам, он еще слишком для этого мал.       Элис моет овощи для ужина — стручки зеленого горошка, картофель и сладкий перец. А у Фрэнка внутри — война. Побоище. Его чувства сражаются друг с другом, сердце и мозг, затронутые словами, которые он хотел и не хотел услышать, сталкиваются, пытаясь переубедить один одного.       Просит Фрэнка нарезать салат — он готов заниматься чем угодно, сидя на уютной кухне и слушая, как она мурлычет под нос очередную песню из тех, какие пела ей ее бабушка в далеком детстве, лишь бы просто ни о чем больше не думалось и ничего не лезло в голову.       Он методично поднимает и опускает нож, и когда он проходит сквозь помидоры, а ровные кружочки укладываются на доску, смотрит на них чересчур увлеченно, а из головы не выходят слова Элис. И он не знает, как их оттуда выгнать.       И в глубине души завидует Элис. Потому что она — волнорез, крепкий и непрошибаемый. Но живой, и чувства ее выплескиваются волнами, теплыми и до невольной улыбки щекочущими кожу. А он — покрытые копотью и пылью руины. Кладбище, которое он сотворил себе своими собственными руками.       Фрэнк закрывает за собой дверь ближе к девяти. Элис уснула перед телевизором, и лишь собаки провожают его взглядом, когда он, накрыв ее пледом, никогда не покидающим кресла, в котором она любит сидеть, одевается. Шепотом пожелав ей доброй ночи, он выходит на крыльцо, в почти ночной холод, и чувствует, как его обволакивает сыростью, которая вот-вот проберется внутрь и украдет все тепло, которым напиталось его тело, находясь в доме, где ему всегда рады.       Этот контраст — уютный дом Элис против всего остального мира — сейчас заставляет его усмехнуться, горько и грустно. Он застегивает куртку, натягивает капюшон и, ссутулив плечи, в очередной раз начинает свое тоскливое, почти траурное шествие туда, где его, он уверен, никогда и ни при каких обстоятельствах не будут искренне ждать.