Bury me six feet in snow
29 августа 2020 г., 21:02
Ricky Montgomery — Snow
Последние две недели декабря превращаются в сущую пытку: счастливые лица людей, обсуждающих приближающееся Рождество, горящие огнями витрины и рекламные плакаты с улыбающимися мужчинами, детьми и женщинами и говорящие о том, что праздники — время, которое нужно провести с семьей... — Какие планы на каникулы? Фрэнк почти ничего не рассказывает Майки о себе, но тот упорно, то ли из вежливости, то ли из, возможно, семейного уэевского упрямства все равно продолжает задавать вопросы. Казалось бы, тема обыденная, но Фрэнк сникает пуще прежнего, не зная, что для него сейчас лучше — еще поглазеть на один из этих издевательских плакатов или признаться Майки, что нет ни планов, ни того, с кем обычно эти планы строились. Что не будет ни рождественского печенья, ни елки, увешанной игрушками и мишурой настолько, что не видно веток, а один только запах хвои напоминает о том, что она в доме все-таки есть. Ни подарков в аляпистой бумаге в остролисты — цвет для Линды значения не имел, но остролисты — обязательно. Ни ее счастливых глаз и теплой улыбки, даже когда Фрэнк дарил ей сущую безделицу вроде набора расчесок или игольницы в виде белой пушистой альпаки. — Ну так…? — А… прости. Задумался, — Фрэнк неловко чешет переносицу, отгоняя воспоминания, и качает головой, пытаясь вложить в этот жест и слова все безразличие, на которое только способен. — Ничего такого. Буду сидеть дома, наверное… — Так, может быть, приходи к нам? — в глазах Майки — искренность, а Фрэнк прикрывает свои, на мгновение, и тихо, но глубоко вдыхает. Потому что надеялся, что разговор с его ответом закончится и что тема, неприятная и режущая по живому, будет закрыта. — Да, приходи, Фрэнки. Еще одно чертово издевательство Вселенной по имени Джерард Уэй, взявшись непонятно откуда, опускает ладони на его парту, и Фрэнк даже не хочет оборачиваться, потому что и без того тошно. — Обещаю, я буду паинькой, — он наклоняется и шепчет Фрэнку прямо в ухо: — Но не обещаю, что не затащу тебя под омелу, чтобы… — Джерард! В их односторонних разговорах Майки — рефери. Растаскивает их по сторонам, точнее, оттаскивает Джерарда, не желающего слышать отказов и не знающего слова «нет». — Что? — как будто не понимает, и притворно обижается на очередное «отойди от Фрэнка» и «прекрати». И ведет себя так, словно между ними двумя уже все давно решено, и не было ни той драки, ни всего остального. Джерард разворачивается, чтобы выйти, но в последний момент, едва Фрэнк набирает воздуха в легкие, чтобы выдохнуть с облегчением, оборачивается. — Что ты хочешь на Рождество, Фрэнки? — Чтобы ты исчез, — отвечает вместо него Майки. «Чтобы я исчез», — думает про себя Фрэнк.***
Атмосфера счастья добивает его к началу зимних каникул. Он пулей выбегает из дома, когда Анна и мальчики наряжают елку — лица их светятся искренней радостью и предвкушением праздника, и Фрэнк чувствует себя как никогда ужасно. Словно только сейчас он окончательно и бесповоротно понял, что лишился всего, что ему дорого, и это осознание накатывает на него острой болью, вышибая дух до подгибающихся коленей. Он бежит на автовокзал — за плечами только рюкзак, в котором — ничего, кроме каких-то мелочей, которые валяются там вечность, а в карманах — немного денег. Он надеется, что этого хватит на то, чтобы доехать до родного города, надеется, что успеет ухватить билет — наверняка все раскупили перед праздниками. Потому что если Линды нет в живых — это не значит, что он не сможет отметить Рождество с ней. Но в единственной работающей кассе, улыбнувшись усталой улыбкой с искренним сожалением, ему сообщают, что все билеты на ближайшую неделю распроданы, и что: «Мне очень жаль, дорогой». И Фрэнк внезапно превращается в маленького себя, когда-то отставшего от мамы в большом торговом центре. Это было как раз под Рождество — он, кажется, выпустил ладонь Линды из своей всего на секунду, засмотревшись на игрушки в витрине, а когда обернулся — едва не завыл от отчаяния, потому что потерял ее. Вот и сейчас, когда он стоит посреди холла, окруженный толпой спешащих, встречающих и провожающих, ярких, радостно кричащих и машущих, с подарками, пакетами, оленьими рожками на головах, ему хочется сделать то же самое. Не от осознания, что он потерялся, а оттого, что некому теперь его искать. Он не хочет возвращаться домой, не хочет даже идти к Элис, — от ее понимающего пронзительного взгляда станет только хуже, — поэтому просто идет в центральный парк, бредет по нему, опустив голову и сунув руки в карманы, пока не находит место, где тише всего слышен счастливый детский смех и визги из-за того, что кто-то кому-то попал снежком за шиворот. И, наплевав на то, что одежда быстро промокнет, садится прямо в снег, обнимает колени руками и смотрит, как в мрачной, стальной под стать небу глади не собирающегося, кажется, замерзать озера отражаются узловатые кроны деревьев, давно сбросивших свои последние листья. Серый зимний закат — это время, когда гаснут в витринах последние яркие огни, когда зажигаются вместо невидимой за серыми облаками луны гирлянды и подсвечники в окнах. И не скрытые шторами снова счастливые улыбки собравшихся за семейным ужином заставляют бежать домой быстрее. Ноги совершенно промокли, зубы стучат, а пальцы околели — перчатки забыл, так спешил сбежать. И теперь забегает обратно, несется по ступенькам, но не потому, что так хочется скорее в тепло, а затем, чтобы не видеть — ни елки нарядной, ни семьи рядом с ней собравшейся. И, натянув сухие носки на заледеневшие совершенно ноги, накрывается одеялом с головой и мечтает лишь о том, чтобы и Рождество, и эта зима поскорее закончились и — потому, что думает, что будет легче — наступила весна.***
Но чудес не бывает, и зима с ее теперь больше слякотью, чем снегом, серостью и сыростью кажется Фрэнку практически бесконечной. Весь январь он нещадно хлюпает носом, и Элис каждый раз смотрит на него с озабоченностью, а иногда и проверяет, нет ли у него температуры — сухой ладошкой касается его лба, кончика носа и все равно на всякий случай ставит перед ним чашку молока с медом и корицей. И наверное только это выручает его, не дает слечь с болезнью, которая, он ощущает это чуть ли не физически, отступает прочь, просто не имея шансов достать его здесь, в пахнущей пряностями гостиной. Но в начале февраля, холодного и злого, совершенно убивающего кусачим морозным ветром и полным отсутствием солнца, простуда все-таки добирается до него. Он приезжает в школу уже почти разбитым, просто укладывает голову на парту и лежит, надеясь, что учитель его за это не вышвырнет. Сперва Майки в шутку тычет ему в бок карандашом, проверяя, жив ли он, но затем начинает всерьез беспокоиться, потому что: «Эй, Фрэнк, да ты весь горишь. Может, тебе лучше пойти домой?» Господи, куда угодно, только не домой. Поэтому держится, делает вид, что с ним абсолютно все нормально. И вроде бы доживает до ланча, пока на горизонте не начинает маячить одно «но». — Что с тобой, Фрэнки? — Джерард подлетает к обеденному столу, на котором теперь покоится его голова, слишком быстро, слишком резко появившись в поле зрения, и Фрэнк стонет, прикрывая глаза и обнимая себя руками, предвкушая еще больше головной боли. — Ты опять с кем-то подрался? Холодная ладонь, коснувшаяся его щеки, кажется Фрэнку подарком свыше, и хочется прильнуть к прикосновению, подставить пылающее от жара лицо, потому что это кажется сейчас таким нужным и таким прекрасным. Но одергивает себя тут же, потому что вот уже, горячечный бред начался, может, и правда, ему лучше просто уйти отсюда? Прочь от до блаженства прохладных пальцев, касающихся теперь его лба и откидывающих слегка влажную челку, от болотно-зеленых глаз, которые смотрят с пугающей озабоченностью. — Убери руки, я в порядке, — титанические усилия, чтобы увернуться от прикосновения. И чтобы встать из-за стола, поджав губы. — Нихрена ты не в порядке, Фрэнк, — от неожиданной грубости коробит, но мурашки идут по телу и ноги подгибаются — это у него забота такая? — Идем, я отведу тебя к медсестре, — сделать ничего не успевает, как его уже хватают под локоть. И вырывается из последних сил. — Отстань, я сказал, — высвобождается таки и смотрит теперь на Майки: — Наверное, мне и правда лучше пойти домой, — Майки озабоченно кивает. — И я справлюсь с этим сам, — пресекает всякие попытки участия и просто разворачивается, невозмутимо, насколько хватает сил. Видит краем глаза, как Джерард все равно порывается пойти за ним и как Майки качает головой и упрямым жестом велит ему сесть, и вздыхает, потому что когда Джерард кого слушал? — Я отвезу тебя, только скажи, куда. Фрэнк зависает на мгновение, но затем все-таки называет адрес и, дойдя до машины Джерарда, сворачивается на сиденье, к нему спиной, прикрывает глаза и думает о том, что благодарен ему сейчас за его чертово упрямство и что, добирайся он самостоятельно, путь показался бы ему сущим адом. Джерард выходит из машины первым, открывает дверь со стороны пассажирского сиденья и помогает Фрэнку, осторожно придерживая под локоть. Медленно поднимается вместе с ним на крыльцо и сам звонит в дверь. Фрэнк поворачивает голову и смотрит на него, и когда их взгляды встречаются всего на одно мгновение — тонет в зелени, которая сейчас не болото, но море. Бушующее, волнующееся, беспокойное. — Что произошло? — голос Анны, открывшей дверь, окатывает, будто ледяной водой. И глаза ее такие же — холодные, и снова губы-ниточки, и снова скрещенные на груди руки. — Ваш сын плохо себя почувствовал в школе, я привез его домой. Фрэнк замирает, ожидая реакции, и когда слышит по ту сторону дверного проема: «Он не мой…», тут же отдергивает руку и разворачивается к Джерарду. — Спасибо, что подвез. Правда. Он старается сделать так, чтобы его голос звучал спокойно, но Джерард все равно улыбается, и беспокойное море в его глазах на секунду снова превращается в привычно неподвижный омут. — Выздоравливай, Фрэнки. До свидания, — кивает он Анне и, не дождавшись сухого ответного кивка, поворачивается к ней спиной и уходит. — Так что с тобой случилось? — в голосе ни нотки мягкости, лишь деловитое безразличие. — Ты заболел? У тебя жар? Он кивает головой, не глядя, разувается, вешает куртку и хватается за перила, потому что чертовски хочется одного — лечь в постель и забыться. — Я принесу тебе воды и лекарства, — говорит она куда-то ему в спину. — Но… пожалуйста, оставайся в своей комнате. Не хочу, чтобы ты заразил моих детей. Фрэнк и не ожидал от нее другого, но все равно бормочет: «спасибо» и поднимается наверх. Не понимая, почему вернулся из школы именно сюда, но надеясь, что завтра ему станет лучше, и он сможет пойти к Элис, которая поможет ему пережить и болезнь, и этот проклятый, совершенно убивающий его февраль.
