We apreciate power

Frnkiero andthe cellabration — Guilt Tripping

      Весна, сменившая наконец совершенно серую, без единого лучика солнца зиму, изо дня в день хлещет дождями. Асфальт, эбонитовый и вечно блестящий от воды, отражает свет уличных фонарей, и Фрэнк бредет от одного до другого, будто выныривая из темноты, а затем погружаясь в нее обратно, не разбирая дороги: ему в общем-то всё равно, куда он идет, он курит уже третью по счету сигарету, и вместо мыслей в мозгу лишь звук его собственных шагов, шуршаще-хлюпающий и отдающийся тихим звоном в ушах.       Из-за прохладного воздуха дышится легко, голова кажется пустой, хотя опущенные плечи словно тянет к земле, куда-то вниз, к уже давно опустившемуся туда же настроению и желанию вообще что-либо делать и что-либо решать. Фрэнку не то чтобы по душе этот слякотный вечер с перешептываниями редких, еще зависших на деревьях капель, то и дело падающих вниз. Но он просто не знает, куда деть себя и свою так и не ставшую привычной тоску с примесью теперь чего-то непонятного, но сжимающегося где-то внутри в тяжелый, почти осязаемый комок. И поэтому идет.       В тишине и пустоте темных улиц, сменяющих одна другую, он и не замечает, как оказывается у парка. Здешний парк — это не место, окруженное грандиозной кованой оградой, за которой скрываются вековые деревья, внушающие трепет своей массивностью. Это просто аккуратно подстриженные лужайки с редкими невысокими орешниками, выглядывающими теперь из темноты и блестящими при свете фонарей своими влажными листьями.       Он засматривается в темноту и шагает прямо на мокрый газон, оставляя за спиной проезжую часть и дома позади нее, и все равно, что кеды намокают всего за пару секунд — он замирает, смотрит вниз, на собственные ноги, и затем делает ещё несколько нерешительных шагов.       — Фрэнки, глупый, ты промочишь ноги и снова заболеешь.       Фрэнк вздрагивает и напрягается, заставляя себя замереть, не дать телу рефлекторно развернуться на голос.       — Твое какое дело? — бурчит себе под нос, не желая оборачиваться, но по шелесту травы понимает, что Джерард вот-вот подойдет к нему вплотную. Чувствует спиной приближающееся тепло и сжимает зубы, когда чужая ладонь проскальзывает под его руку. — Отпусти, — хватает руку, расположившуюся поперек живота, и отрывает от себя, пусть и мелькает мысль, что так было теплее, а по коже начинают бежать мурашки — совсем уже, похоже, продрог.       — Фрэнки, тебе лучше вернуться домой, — участливо, почти раздражающе, потому что «не тебе мне указывать, что делать», но Джерард непрошибаем в своем упрямом видении ситуации и лишь, как обычно, цокает языком. — Твои родные наверняка беспокоятся.       — Никто не беспокоится обо мне, ты еще не понял?! Никто! Я нахрен никому не нужен! — Фрэнк взрывается и разворачивается резко, подаваясь вперёд.       — Ты не прав. И сейчас ты заставляешь людей волноваться о тебе, потому что ведёшь себя как безрассудный ребенок.       Вот только нотаций ему еще не читали. Фыркает, раздражаясь еще больше, злясь еще пуще и желая прекратить этот разговор и уйти вообще.       — К твоему сведению, — Фрэнк тычет пальцем ему в грудь, и Джерард приподнимает бровь, то ли от любопытства, то ли от удивления такой дерзостью, — единственный человек, который действительно беспокоился обо мне, мертв. А теперь хватит вести себя как курица-наседка, зачем ты вообще…       — Я понимаю, тебе нелегко, — Джерард мягко перехватывает его ладонь, палец которой все ещё утыкается ему в грудь. — Но это не повод вести себя так, как будто всему миру на тебя плевать.       Джерард говорит спокойно, но что-то в его голосе колет в самое сердце. Что-то, что, достигни оно цели несколькими секундами раньше, заставило бы Фрэнка задуматься надо его словами и замолчать. Но это происходит лишь когда из его рта уже вырывается:       — Да что ты знаешь об утратах?! Золотой мальчик, превративший школу в собственное королевство? Что ты знаешь о чувствах? Ты когда-нибудь испытывал что-нибудь кроме желания унизить окружающих? Ты вообще когда-нибудь кого-нибудь любил?       Эти слова зависают в воздухе, словно осколки, острые, готовые вот-вот вонзиться в тело, раскромсать кожу, размолоть вдребезги. Фрэнк видит, как Джерард замирает на месте, натянувшись весь, как горечь отпечатывается на его лице и поджимаются губы.       Кажется, он сейчас ударит, впечатает в землю, сотрёт в порошок. Но вместо этого он просто цедит сквозь зубы:       — Да пошел ты, Фрэнк.       Разворачивается.       И уходит.       И только видя его спину, Фрэнк понимает, что блядски налажал.         — Джерард, подожди! — это осознание отрезвляет, заставляет ринуться следом. Фрэнк хватает Джерарда за плечо и чувствует, как тот вздрагивает при упоминании своего имени. Пока разворачивает его к себе, даже надеется на то, что сейчас снова увидит вечную, словно приклеенную к его лицу самодовольную ухмылку и услышит что-то вроде: «Ха-ха, купился, Фрэнки». Но этого не происходит, и у Фрэнка все внутри холодеет.       Выражение лица Джерарда теперь даже не непробиваемо-каменное, оно просто никакое.       Он упрямо молчит и вместо того, чтобы сказать что-то, дёргает плечом, на котором все ещё лежит ладонь Фрэнка, и в момент, когда она безвольно ударяется о его бок, снова разворачивается и быстрой, пружинящей походкой идёт прочь.       — Джерард!       Фрэнка теперь просто заливает чувством вины и странными, непонятными эмоциями, и он чувствует себя тонущим кораблем, через пробоины в котором хлещет вода. Мечется и кричит внутри, но не может ничего сделать, кроме как звать и идти за ним следом — хотел бы он знать сейчас, зачем ему это на самом деле нужно: просто что-то внутри него давит и тянет, оставляя вместо мыслей и эмоций лишь чувство скользкого холода и рвущейся наружу горечи.       — Джерард! Джерард!       Короткие ноги — вообще не преимущество, но Фрэнку все же удается настигнуть его и ухватиться рукой за ускользающую от него ладонь, цепче, крепче, и снова понятуть на себя. Он почти впечатывается в Джерарда (или Джерард впечатывается в него), но когда их лица оказываются слишком близко, теряет остатки решимости сказать что-то, а вместе с ними и остатки мыслей.       И вместо того, чтобы сказать, как ему жаль, что он наговорил ему всякого, просто прижимается к его губам своими.       В голове легко и пусто — когда он стискивает ворот пальто Джерарда с такой силой, что, кажется, слышит жалобный треск ткани, когда притягивает к себе совсем вплотную, когда обвивает свободной рукой его талию и выдыхает в поцелуй, чувствуя на себе чужие руки. Как будто все потом — ненависть, злость, разочарование и бесконечные невысказанные и высказанные «почему», а сейчас — медленно отступать назад, стараясь не поскользнуться на мокрой траве, утягивая за собой Джерарда, до столкновения спиной с ближайшим деревом и до тех пор, пока Джерард в это самое дерево его не вдавит.       — Фрэнки, Фрэнки, подожди, — тяжело дышит, разорвав поцелуй, и мягко накрывает ладонью ладонь, пальцы которой в нетерпении расстегивают его пальто и добираются до пуговиц на рубашке. — Не здесь, — он усмехается, по-доброму, как нетерпеливому ребенку. И в свете фонарей его улыбка рассыпается тысячей крошечных искорок, каждая из которых невероятно греет и успокаивает.       Фрэнк, не найдя в себе сил сопротивляться этой улыбке, в ответ лишь кивает ошалело и снова целует, потому что к черту здравый смысл, потому что хочется ещё и ещё. Или потому что где-то в глубине души просто понимает, что стоит ему остыть — и все закончится. И останется лишь сожаление о том, что поддался.       Только вот кому — Джерарду или самому себе, кажется, забывшему, что вообще такое — человеческое тепло.