Из Швейцарии с любовью

      Как бы ни было тяжело на душе Эльвиры Марковны, она понимала, что нужно брать себя в руки, идти на службу, вести себя, как обычно. Перед уходом в гимназию Эльвира Марковна заглянула в комнату невестки и увидела, что Зоя до сих пор спит или делает вид, что спит.       «Пусть отдыхает, — подумала женщина. — Столько всего произошло…»       На какое-то мгновение Эльвира Марковна подумала, что Зоя вполне обоснованно обижена на нее из-за такой не слишком ласковой встречи, но уже позже, прокручивая в голове вчерашний довольно откровенный разговор, решила, что все ее опасения надуманные, а Зоя просто устала после всех волнений, поэтому решила поспать подольше.       Тревога за сына и невестку не проходила. Более-менее удачно замаскировав свое волнение и, с некоторым удовольствием глядя на в разы более спокойных, нежели в последние дни, учениц, Эльвира Марковна невольно вспомнила Зою и подумала:       «Семнадцать лет человеку… Учиться ей впору, гимназию оканчивать, о женихах думать, а не переживать, что скоро расстанется с дочерью, и гадать, как будет оправдываться на суде».       Кое-как сдержав невольно подступивший к горлу комок, Эльвира Марковна дождалась начала уроков и ушла к себе в кабинет.       — Эльвира Марковна! — раздался голос Елены Игнатьевны. — Да расскажите вы, в конце концов, что случилось-то? На вас лица нет!       — Владимир в жандармерии, Зою вчера отпустили на поруки отцу, — ответила Эльвира Марковна, глядя на вошедшую в кабинет инспектрису.       — А за что? Что произошло? — спросила Елена Игнатьевна.       Говорить правду не хотелось. Эльвира Марковна понимала, что инспектриса не пойдет в жандармерию и не перескажет ее слова, куда положено, опасаться сплетен тоже было делом странным — Елена Игнатьевна не увлекалась подобным. Однако какое-то нежелание делиться сокровенным, тем, что она вчера узнала от Зои, заставило женщину пересказать официальную версию:       — Вменяют раскрытие государственной тайны, восстание и воспрепятствование объявлению Высочайших указов и составление и распространение листовок с призывами к бунту. Оба подозреваемых отрицают свою вину.       — На Лыкову похоже, — сказала Елена Игнатьевна. — Сначала натворить, а потом не признаваться — это, однозначно, ее.       «А про Владимира вслух не говоришь, боишься меня обидеть», — подумала Эльвира Марковна и сказала:       — Зоя мне как дочь. Не знаю, насколько можно доверять ее словам или нет, но я хочу верить в то, что она невиновна.       — Будем надеяться, жандармерия во всем разберется и суд вынесет справедливый приговор, — ответила Елена Игнатьевна. — Как бы то ни было, но я запомнила Лыкову как нарушительницу спокойствия, участницу скандала с листовкой и автора слов о том, что те, чьи фамилии не принято называть в приличном обществе, ей гораздо дороже ныне покойного Александра Николаевича. Знаете, Эльвира Марковна, даже удивительно, что Лыкова не перешла от слов к делу. Или перешла?       — Если бы перешла, то ее так легко бы на поруки не выпустили, — несколько резко произнесла Эльвира Марковна. — А раз выпустили, значит, или не виновата, или, может, по своей идиотской наивности в очередной раз ошиблась, вот только повели ее уже не к инспектрисе.       — Не надо нервничать, Эльвира Марковна, — ответила Елена Игнатьевна. — Суд во всем разберется. А, может, и до суда вопрос решится.       — Хотелось бы в это верить, — вздохнула Эльвира Марковна.       Инспектриса ушла. Эльвира Марковна подошла к окну, постояла немного в полной тишине, почувствовала, как внезапно разболелась голова и решила немного приоткрыть форточку, чтобы впустить в помещение свежий воздух. Однако едва женщина потянулась к окну, как услышала шаги, направляющиеся к ее кабинету.       Эльвира Марковна оглянулась и увидела, что Евгений Александрович пришел к ней с одной из учениц и по внешнему виду учителя было понятно, что он чем-то возмущен.       — К Елене Игнатьевне, — сразу же сказала женщина.       — Мадам, пожалуйста, войдите в мое положение! — попросила Евстигнеева.       — Вчера входила, — ответила Эльвира Марковна. — Сегодня будет входить Елена Игнатьевна.       Голова болела все сильнее и даже прохладный воздух из открытого окна мало помогал и практически не облегчал состояние. Непонятно зачем, больше руководствуясь внезапно возникшим порывом, Эльвира Марковна решила выйти на улицу и немного подышать прохладным воздухом.       — Не надо, Лена, не списывай, — где-то вдалеке раздался шепот одной из учениц. — Математик поймет, что ты списала у меня и поведет к Эльвирке, а Эльвирка второй день не в духе и либо так тебя накажет, что лучше бы ноль получила, либо к Завьяловой отправит, что ничуть не лучше. Евстигнеева уже стоит в рекреации и ждет, пока ее отец заберет. Всыпет он ей по первое число, как пить дать! Жалко Людку…       Даже не обратив внимание на то, что ученицы ее класса уютно расположились на подоконнике и вовсю обсуждают свою одноклассницу, Эльвира Марковна прошла в сторону выхода.       — Эльвира Марковна, я вас как раз ищу! — раздался совсем рядом голос инспектрисы. Гимназистки скорее соскочили с подоконника и побежали, от греха подальше, в свой класс, а Елена Игнатьевна обратилась к классной даме. — Эльвира Марковна, я вас не понимаю… То вы отговариваете меня вызывать родителей Евстигнеевой, сетуя на излишнюю строгость Владимира Павловича, то сами отправляете Евгения Александровича ко мне.       — Не хотели вызывать Владимира Павловича — сами бы примерно наказывали Евстигнееву, — ответила Эльвира Марковна. — Сколько можно на меня все свешивать?       — Эльвира Марковна, я, конечно, понимаю ваше горе, но вы и о субординации не забывайте! — слегка возмутилась Елена Игнатьевна. — Девица из вашего класса.       — Да хоть черт с рогами, — выругалась Эльвира Марковна и пошла дальше.       «Не идти же мне к Нинель Осиповне и уже на вас жаловаться?» — вертелось на языке Елены Игнатьевны. Женщина хотела, было, уже сказать эту фразу, как вдруг увидела, что Эльвира Марковна сначала резко хватается за стену, а потом осторожно садится на пол.       — Что с вами? — обеспокоенно спросила Елена Игнатьевна и взяла женщину за руку в надежде прощупать пульс.       — Врача бы, — прошептала Эльвира Марковна, взялась свободной рукой за висок, посидела так какое-то время, а потом попыталась встать, но покачнулась и снова опустилась на пол.       Фельдшер из ближайшей амбулатории прибыл быстро. Едва взглянув на пациентку, мужчина сказал:       — Это надо в больницу, там разберутся.       — Зою предупредите, — слабым голосом ответила Эльвира Марковна. — Она же волноваться будет.       — Лично к ней схожу, — сказала Елена Игнатьевна.       В больнице врач, осмотрев Эльвиру Марковну, сказал:       — Апоплексии[1] нет, это сердце и давление. Вам нужно полежать какое-то время здесь, под наблюдением. А потом и домой пойдете.       — Вот за что же все это свалилось на мою голову? — вздохнула Эльвира Марковна, снова вспомнив Владимира.       — Успокойтесь, вам нельзя волноваться, — ответил врач и вышел из палаты.       За все время замужества Зоя успела привыкнуть к тому, что далеко не всегда Эльвира Марковна возвращается домой после обеда. Когда-то возникали срочные дела, когда-то были совещания и педсоветы, а когда-то женщина заходила в лавки даже не столько за покупками, а больше для того, чтобы развеяться после тяжелого трудового дня. Однако, не увидев свекровь дома даже в пять вечера, Зоя забеспокоилась.       Молодая женщина не знала, что ей теперь делать: идти в гимназию, оставаться дома, поступать как-то иначе. Непонятно откуда взявшаяся тревога никак не отступала и Зоя с надеждой выглядывала в окно, чтобы не пропустить возвращение Эльвиры Марковны.       Около шести вечера, успев и переволноваться, и успокоиться, и сделать какие-то домашние дела, Зоя услышала стук в дверь.       — Матушка, это вы? — на ходу спросила Зоя, выбегая в коридор.       Молодая женщина открыла дверь, увидела Елену Игнатьевну и, опешив, не смогла вымолвить ни слова.       — Ну что, мадам Геллер, — сказала женщина. — Спешу вас обрадовать — Эльвира Марковна попала в больницу, что за парком. А кто из вас в этом виноват больше, вы или Владимир Герхардович — уже не мое дело. [1] инсульт