Из Швейцарии с любовью

      Владимир нервно ходил взад-вперед по коридору, ругая себя за невольно сказанные лишние слова и не понимая, как мог такой невинный упрек настолько сильно повлиять на человека. О своем деде со стороны матери Владимир знал не так много, как о родственниках по отцовской линии, но вполне достаточно, чтобы удовлетворить любопытство: не пускал мать учиться, вполне ожидаемо не был в восторге от ее романа с офицером, был рад, когда отец решил обвенчаться с матерью… Простой мещанин, работал на фабрике, иногда пил, но никогда не допивался до бессознательного состояния, при каждой встрече с дочерью говорил, чтобы она день и ночь молилась о здоровье своего мужа-благодетеля, утонул в возрасте сорока одного года: подрядился помогать другим рыбакам, как поступал время от времени, но не сумел выплыть на берег, когда при внезапно появившемся шторме лодка перевернулась. Своего деда Владимир не запомнил, бабку помнил гораздо лучше: преждевременно увядшая от непосильного труда не слишком старая женщина с любовью качала внука на коленях и, будто сама себе, постоянно шептала, что старшей дочери улыбнулась удача и жаль, что остальным детям так не повезет. Любимая бабушка умерла шесть лет назад, видя, что дочь не просто живет, будто в раю, не держа даже кур, но и может себе позволить каждый месяц давать матери деньги «на наряды».       — Доченька, мне этих не переносить, лучше бы себе что-нибудь купила, — каждый раз говорила Мария Ивановна, видя, что дочь снова ей дает деньги. — Я еще те не истратила, забирай.       Когда-то Эльвира Марковна поддавалась на уговоры матери и оставляла себе деньги, когда-то чуть ли не насильно вкладывала их в руку Марии Ивановны. Когда Мария Ивановна умерла — причина смерти оставалась неизвестной, но, по словам соседей, женщина мучилась от головной боли, вышла во двор, чтобы посидеть на лавочке, наклонилась, отряхивая испачканный в земле подол, упала и больше не встала — в простенькой шкатулке нашли неистраченных сто с лишним рублей.       Воспоминания Владимира прервал тихий голос матери, который на удивление был слышен и в коридоре.       — Мать от этого же умерла, — сказала Эльвира Марковна.       Ответную фразу Владимир разобрать не смог. Чуть позже до слуха молодого человека донесся более взволнованный голос матери:       — Конечно, позовите Володю, я бы сама к нему вышла, да сил нет!       Владимир чуть ли не побежал к палате и буквально столкнулся в дверях с медицинской сестрой.       — Тише, не надо здесь бегать, — раздался недовольный голос. — С матерью говорите о погоде и птичках, чтобы никаких волнений!       — Хорошо! — с жаром ответил Владимир и вошел в палату.       Молодой человек присел возле постели матери и услышал неожиданный вопрос:       — Зоя на каком месяце?       Владимир опешил, не зная, что отвечать. Буквально минуту назад ему было велено разговаривать только о погоде, а сейчас мать спрашивает его о Зое.       — На каком месяце Зоя? — снова спросила Эльвира Марковна.       — Второй-третий, — ответил Владимир.       — И я ее вот так… — не смогла договорить женщина.       В глазах снова начало темнеть. Видя, что пациентке становится хуже, врач сказал:       — Все, достаточно разговоров.       — Бедная девочка беременна, а я ее так отхлестала… — прошептала Эльвира Марковна. — Володя, скажи, тебя же до суда отпустили?       — Да, — ответил молодой человек.       — Сегодня чуть отлежусь, а завтра надо домой, — сказала Эльвира Марковна.       Не слушая ничьи уверения, что ей нужно сначала прийти в себя, а потом уже думать о возвращении домой, женщина твердо решила, что в больнице не останется — до суда не так много времени и провести его нужно с родными.       Зоя была безумно рада тому, что и Владимир хотя бы до суда вышел на свободу.       — Володенька, миленький, — со слезами обняла супруга Зоя. — А дальше-то что? Как дальше-то нам быть? К адвокату обращаться или нет?       — Дальше, Зоя, было бы неплохо переводов взять, — ответил Владимир. — Чтобы деньги в семье были. Потом стратегию защиты обсудить. Хотя мы же с тобой уже все обсуждали: отрицать надо, Зоя, все обвинения. Говорить, что это наветы и желание опорочить наше с тобой доброе имя. Ты же знаешь, что я со всеми разругался, вот на это надо и упирать. Что решили отомстить, обиделись из-за той самой ссоры.       — Не могу, Володя, страшно мне, — вздохнула Зоя. — Мысль о том, что нам с тобой и с Сашенькой придется расстаться, убивает меня. Знаешь же, я в статьях Уложения плохо разбираюсь, но ведь сослать могут и просто за сочувствие не тем взглядам, Севастьян что-то когда-то говорил. Предположим, если бы какой-нибудь Петр занимался агитацией, а мы ему сочувствовали, то Петра бы на каторгу осудили, а нас, как сочувствующих, к ссылке.       — Зоя, не накручивай себя, — попытался успокоить супругу Владимир. — Все будет хорошо, все наладится.       — Не надо было все это затевать, — вздохнула Зоя. — Донесли же на нас, догадывались и наугад ляпнули. Попали пальцем в небо…       Тревога никак не угасала. Зоя все больше и больше накручивала себя, понимая, что ее будущее вполне может быть незавидно.       — Мне Сашеньку жалко, — шептала Зоя. — Как она без нас будет расти?       Владимир с трудом успокаивал Зою, понимая, что в чем-то его супруга права. Рано утром семью разбудил стук в дверь.       — Володенька, миленький, — расплакалась Зоя. — Давай не будем открывать… Это жандармерия, пришли за нами.       Владимир понимал, что Зоя может быть права и, возможно, кто-то решил, что ему было достаточно провести какое-то время со своими домашними, а потом снова вернуться за решетку, однако оставаться на месте молодой человек не мог.       — Володенька, это за нами, — в слезах сказала Зоя. — Даже Сашеньку будет оставить не с кем…       Однако молодой человек подошел к двери и, не обращая внимания на слезы Зои, спросил:       — Кто пришел?