Из Швейцарии с любовью

      Большую часть судебного процесса Зоя пропустила по состоянию здоровья. Молодая женщина не могла пожаловаться на плохое самочувствие, но Эльвира Марковна настаивала на том, что нужно взять из ситуации все, что только можно. Поэтому и через несколько дней Зое было велено лежать, жаловаться на боли в животе и пояснице, а пришедший врач сочувственно осмотрел пациентку, снова выписал капли и написал бумагу для жандармерии, что подсудимая до сих пор больна.       Больше всего Зоя боялась того, что к ним домой придут люди в форме, уведут ее и вызовут уже другого врача, однако Эльвира Марковна, будто чувствуя волнение невестки, сказала:       — Если что — жалуйся на боли, это не доказать. Дожили, учу людей врать!       Безусловно, Зое было интересно знать, что творится на суде. Молодая женщина решила расспросить об этом Владимира и услышала то, чего боялась больше всего:       — Плохо все, Зоя, — вздохнул молодой человек. — Листовки в деле есть, хранение доказано. Разумеется, я сказал, что ни сам их не держал, ни ты подобным не занималась. Но, боюсь, это бесполезно — известно же, что они хранились у нас в шкафу, а не где-то в тайном месте, ты тоже об этом должна была знать. Распространение и агитация, как по мне, не доказаны. Раскрытие государственной тайны и воспрепятствование объявлению Высочайших указов на суде так и не прозвучали — отвалились еще раньше. Так что, Зоя, остается 274 статья, вторая ее половина… Составление листовок, в которых оспаривается неприкосновенность верховной власти, порицается образ правления. От года до двух лет в крепости. Если повезет, тебя признают виновной в недонесении. Арест от недели до трех месяцев, потом надзор полиции от года до трех лет…       — Володя! — со слезами воскликнула Зоя и обняла супруга. — Тебе-то как помочь? Что делать? Может, как-то можно будет доказать, что это не наши листовки? Что квартира служебная, кто знает, кто там жил раньше? А мы просто не обратили внимание на те листовки так же, как не обратили внимание на посуду, которую оставили нам прежние хозяева, да вообще, в шкаф не заглядывали!       — Не знаю, Зоя, все слишком сложно, — вздохнул Владимир. — Надо как-то тебя спасать, Зоинька. Ты беременна, да и Сашеньке нужна мать…       — Я не могу, Володя… — уже плача, ответила Зоя. — Не смогу жить спокойно, зная, что виноваты мы с тобой оба и одинаково, а суд примет разное решение относительно нас.       — Мы не виноваты, Зоя, мы просто занимались тем, чем должны были заниматься, — ответил Владимир. — А то, что агитация осталась недоказанной — это просто чудо. Дал попятную тот дипломатик, нас, получается, сдал, а то, как его агитировали, рассказывать всем побоялся. Иначе бы поехали на каторгу лет так на пять…       От этих слов Зое стало еще страшнее и молодая женщина не решилась продолжать разговор, боясь услышать еще что-нибудь, к чему была сейчас не готова.       Несмотря на все документы о болезни, Зое пришлось, в конце концов, присутствовать на суде. По словам Владимира, оставалось всего ничего — прения сторон, однако Зое было слишком тревожно и смотреть на все трезвым взглядом молодая женщина не могла. Тем более, прокурор уже перешел к заключительной части своей речи:       — …прошу признать Геллера Владимира Герхардовича виновным в преступлении, предусмотренным статьей 274 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных — в составлении и распространении печатных сочинений и произнесении публично речей, в коих, хоть и без прямого и явного возбуждения к восстанию против верховной власти, усиливаются оспаривать и подвергать сомнению неприкосновенность прав ея, и, ввиду запирательства и непризнания вины, назначить наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на заводах на срок шесть лет. Геллер Зою Михайловну прошу признать виновной в преступлении, предусмотренным статьей 274 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных — в составлении и распространении печатных сочинений и произнесении публично речей, в коих, хоть и без прямого и явного возбуждения к восстанию против верховной власти, усиливаются оспаривать и подвергать сомнению неприкосновенность прав ея, и, ввиду запирательства и непризнания вины, но учитывая беременность подсудимой и наличие у нее малолетнего ребенка, назначить наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на заводах на срок четыре года.       Зое стало плохо, казалось, земля ушла у нее из-под ног. Голова закружилась и молодая женщина взялась руками за край стола, чтобы не упасть.       «Четыре года каторги… — подумала Зоя. — За что?»       Рядом Владимир начал выступать с последним словом, доказывал, что они с Зоей ни в чем не виноваты, листовки вообще не видели и не представляли, что об их существовании они даже не догадывались и что зря прокурор так упорно стоит на том, что практически было разбито в пух и прах во время судебного следствия.       «Да, Володя, ты образованный, по сравнению с тобой моя речь будет слишком бледной», — подумала Зоя.       Когда пришло время Зое говорить, молодая женщина собралась с духом и сказала:       — Уважаемый суд, ни я, ни Владимир Герхардович не виновны в том преступлении, в котором нас обвиняют. О том, что в шкафу лежали листовки, мы не могли знать. От прежних хозяев в квартире осталось слишком много вещей: посуда, одеяла, книги. Так откуда же мы могли знать, что те листовки содержали что-то противозаконное? Мы с Владимиром Герхардовичем даже не успели разобрать книги, что уж говорить о тех бумагах? Я не интересовалась, что там написано, Владимир Герхардович тоже. Это был наговор на нас, ведь у Владимира Герхардовича изначально все не заладилось на службе. Кому-то он перешел дорогу, вот этот человек и осмелился на такое злодеяние — наговор на невиновного. Возможно, увидел эти листовки в шкафу, а, возможно, и заранее подложил их в квартиру, желая сделать подлое дело по отношению к новоиспеченному дипломату. Уважаемый суд, мы с Владимиром Герхардовичем невиновны во вменяемом нам деянии поэтому прошу вынести единственно верный приговор — признать нас невиновными. О своем положении отдельно говорить не буду, так как это никак не относится к вопросам восстановления справедливости.       — Молодец, Зоя, хорошо свою речь закончила, — сказал Владимир супруге, когда суд удалился для вынесения приговора. — Не стала подчеркивать то, что беременна, но так изящно это упомянула! Молодец, Зоя!       — Эх, Володя, еще бы помогло это нам, — ответила молодая женщина.       Оглашения приговора Зоя и ждала, и боялась. Когда пришло время, Зоя стояла, слушала текст, резавший ножом по сердцу, и, в один прекрасный момент, на глаза молодой женщины навернулись слезы.       — …Геллера Владимира Герхардовича признать виновным в преступлении, предусмотренным статьей 274 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных — в том, что он имел у себя такие сочинения и равномерно неизобличен в злоумышленном распространении оных, и назначить наказание за недонесение оных в виде ареста на срок три месяца, Геллер Зою Михайловну признать виновной в преступлении, предусмотренным статьей 274 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных — в том, что она имела у себя такие сочинения и равномерно неизобличена в злоумышленном распространении оных, и назначить наказание за недонесение оных в виде ареста на срок четырнадцать дней.       — Зоя, успокойся, — сказал Владимир супруге. — Это один из лучших вариантов, на который я только мог надеяться. Неделю бы тебе все равно не присудили — не было признания и раскаяния.       — Володя… — дрожащими губами произнесла Зоя. — Я и отцову фамилию опозорила, и вашу… Меня папенька ни за что в жизни не простит.       — Да не об опозоривании фамилии сейчас надо думать, а думать о лучшем! — воскликнул Владимир. — Две недели — и ты дома. Три месяца — и я дома! А потом, клянусь, я отомщу за все наши волнения и волнения матушки!       — Володенька, не надо так говорить… — со слезами прошептала Зоя. — Прошу тебя, не надо…       Тем временем, к осужденным подошел конвой. На Зою были надеты наручники и молодую женщину повели куда-то по коридору. Безразлично смотря по сторонам, Зоя поняла, что ее сейчас выведут на улицу, потом повезут куда-то, а что будет дальше — неизвестно. Владимира тоже повели из зала суда.       Вечером этого же дня к Эльвире Марковне пришел Севастьян. Предчувствуя беду, женщина открыла дверь и, увидев брата Зои, все поняла без слов.       — Дипломата осудили на три месяца за недонесение, супругу дипломата — на четырнадцать дней, — сказал Севастьян.       — Спасибо и на этом, — выдохнула Эльвира Марковна и схватилась рукой за косяк двери, чтобы не упасть.