Из Швейцарии с любовью

      Эльвира Марковна не понимала, что могло произойти с Зоей. И если для угрозы выкидыша было достаточно просто легкого волнения, то мысль о том, что сотрясение мозга и даже подозрение на него просто так не возникнет, пугала женщину.       «Скорее бы прошли эти две недели, — думала Эльвира Марковна. — Возвращалась бы уже Зоя домой…»       Жизненный опыт подсказывал женщине, что вряд ли Зою отправили в общую камеру, где и произошла стычка с другими арестантками, Эльвира Марковна знала, что политических обычно содержат в одиночных камерах. Поэтому самым правдоподобным вариантом казалась начавшаяся угроза выкидыша и, возможно, падение из-за головокружения.       Шесть дней прошли в постоянном беспокойстве. Эльвира Марковна понимала, что в больницу идти бесполезно, в тюрьме же, когда женщина принесла очередную передачу для Владимира, ответили, что осужденная Геллер до сих пор находится на лечении.       Зою вернули в тюрьму вечером восьмого дня. Прибросив срок, который ей осталось отбыть, молодая женщина пришла к выводу, что ее выпустят на свободу всего лишь через три дня, если не считать этого. Дав себе слово терпеть и молчать, что бы ни произошло, Зоя села на табурет.       Боли прошли уже к вечеру второго дня, проведенного в больнице. Несколько следующих дней Зоя все еще говорила, что у нее до сих пор остаются боли, но потом просто не смогла врать. Врач посчитал, что несколько дней постельного режима будет достаточно, чтобы окончательно прийти в себя, и вернул осужденную в руки жандармов.       После больничного питания Зое было вдвойне тоскливо осознавать, что теперь ей снова будет положена каша с салом, однако молодая женщина прекрасно понимала, что вряд ли сможет с этим что-то сделать, поэтому остается только смириться.       И вечер, и ночь, и утро прошли на удивление спокойно. Зоя делала вид, что не слышит язвительных замечаний, доедала передачу от Севастьяна и начала чтение новой книги.       Вечером Зою привели на свидание с Севастьяном. Увидев брата, молодая женщина сначала обрадовалась, а потом растерялась: вспомнились события, предшествующие больнице.       — Зоя, — сказал Севастьян. — Я тебя просил быть тише? Вот скажи мне на милость, к чему такие балаганные представления?       — Севастьян, — ответила Зоя. — Я пока была в больнице, поговорила с медицинской сестрой, перебросилась парой слов с врачом… В общем, Севастьян, мне нужна твоя помощь. Помоги мне составить жалобу, все медицинские документы есть.       — Какую жалобу? — спросил Севастьян. — На что?       — О том, как меня о дверной косяк приложили, — ответила Зоя. — Медицинские документы можно запросить в больнице, там мне ставили подозрение на сотрясение мозга.       — Зойка, ты что говоришь… — шокировано сказал Севастьян. — Расскажи все, как было.       Вздохнув от неприятных воспоминаний, Зоя рассказала все то, что произошло. Не упомянув то, что ей на самом деле не было плохо с самого начала отсидки в карцере, молодая женщина рассказала, в каком состоянии ее обнаружил утром фельдшер и что сказал врач в больнице.       — Пиши, Зоя, — до сих пор не отойдя от шока, ответил Севастьян. — Пусть ты десять раз неправа, но избивать людей никому не велено. Даже если им ничего не будет, хотя бы нервы потрепают.       В памяти Севастьяна пронеслись годы его службы в жандармерии. Да, в выражениях молодой человек никогда не стеснялся. Предсказания о каторге и самые шокирующие подробности, которые встречались далеко не всегда, вроде перевода политического в уголовный барак или загноившиеся раны после плетей, обычно производили неизгладимое впечатление на собеседника и, не задумываясь о правдоподобности или неправдоподобности таких угроз, он обычно был готов ответить на все вопросы.       Особо непонятливым можно было пообещать, что совсем скоро терпение его, Севастьяна, лопнет, после чего придет Иван Иванович, у которого начинают говорить все, потому что он, Иван Иванович, даже не любитель, а профессионал в распускании рук.       Да, были случаи, когда и сам Севастьян мог позволить раз или два несильно ударить по лицу какую-нибудь пустившуюся в слезы гимназистку с целью вернуть ее к реальности, но позволять себе рукоприкладство в полной мере и, особенно, с целью выбивания показаний Севастьян считал недопустимым.       — Ты какая-то совсем невезучая, притягиваешь к себе неприятности, — сказал молодой человек, проверяя текст, написанный Зоей. — Да, я не отрицаю, во многом сама виновата, но я даже не сомневаюсь, что тот же Владимир не творит подобных глупостей.       — Судьба такая, — вздохнула Зоя.       — Не судьба, а дурная голова покоя хозяйке не дает, — ответил Севастьян. — Постарайся досидеть остаток своего заключения как-нибудь поспокойнее.       В конце декабря Зоя вышла на свободу. С нескрываемым восторгом вдохнув морозный воздух, молодая женщина радостно посмотрела по сторонам: снежинки, сугробы, воробьи — все это немало радовало Зою. Однако мысль о том, что Владимиру осталось находиться под стражей еще два с половиной месяца, больно ударила в самое сердце.       «Володе еще столько времени мучиться… — подумала молодая женщина. — Володенька, бедный мой, вот за что тебе все это?»       Прослезившись, Зоя кое-как успокоилась и пошла домой. У входной двери молодая женщина чуть остановилась, на какой-то момент поняв, сколько переживаний они принесли Эльвире Марковне, а потом постучала в дверь.       — Зоя, — не дожидаясь вопроса, сказала молодая женщина.       Входная дверь открылась. Увидев свекровь, Зоя разрыдалась.       — Дома… — прошептала молодая женщина. — Как там Сашенька?       — Все хорошо, — ответила Эльвира Марковна. — У Саши все хорошо. А у тебя, Зоя? Все ли так хорошо, как у нас с Сашей? Вот зачем ты так собой рисковала, своим нерожденным ребенком? Зачем до карцера допрыгалась? Как все это произошло?       — Не знаю, — вздохнула Зоя и рассказала все, что произошло с ней за это время.       Эльвира Марковна внимательно выслушала невестку и сказала:       — Ты, Зоя, не понимаешь, как рисковала своей беременностью. И вряд ли поймешь. Фельдшера к тебе могли не звать, оставили бы сидеть в карцере и все. И кто знает, чем дело бы кончилось? Я прекрасно понимаю, что неделя на холоде да хлебе и воде вряд ли кому-то на пользу пойдет, а беременной уж точно… Зачем же было так рисковать? Зачем вообще во что-то ввязываться беременной? Сидела бы дома да переводами занималась, раз просто так скучно сидеть!       — Не знаю, матушка, — вздохнула Зоя. — Позвольте, я лучше пойду к Сашеньке, я так скучала без дочери!       Не слушая ничего, молодая женщина пошла в комнату к Александре.